as the unchanging, many-colored sea

      Зеррит всегда считал, что ощущать себя не совсем в своей коже — обычное дело для ведьмака. Он уже слишком стар, чтобы помнить свое детство, то время до Трав, когда еще не стал чудовищем — лишь чуть менее свирепым, чем те, на кого теперь охотится. Но сколько себя помнит, в нем всегда жило это странное чувство… будто что-то не так.       Не сломано — нет. Он в форме, как и любой другой ведьмак, если не считать неизбежных шрамов. Все на месте — пальцы, колени, ничего важного не утрачено. Просто… что-то сбито. Как будто нота слегка фальшивит, или как запах его братьев, отдающий кислинкой после дозы «Черной крови».       В Гортур Гваэде, высоко в горах Тир Тохаира, женщин нет. Школа Змеи не берет девочек, и ни одна человеческая женщина не станет проводить время в крепости, полной Змей — уж слишком злобны они по натуре. Так что впервые Зеррит встречает женщину только на первом году своего Пути. А люди, как известно, не любят, когда на них пялятся ведьмаки. Так что вскоре он учится смотреть украдкой, будто глядит на что-то совершенно другое.       Они кажутся ему… завораживающими. И — как он со временем понимает после десятка зим сплетен с братьями — не так, как для остальных ведьмаков. Ему не хочется их трахать. Просто… они такие мягкие. Их волосы длиннее, чем у мужчин, и блестят как-то по-особенному. А юбки шуршат, как тихое змеиное шипение.       Однажды он окончательно сбивает с толку шлюху в Новиграде — без торга платит ей всю цену (высокую, как и всегда — за риск обслужить ведьмака) лишь за возможность посмотреть на нее. На изгибы ее тела, на мягкость ее кожи, на то, как она двигается — как смещается центр тяжести, как ходит. Все это не похоже ни на его братьев, ни на него самого. Хотя Зеррит и так старается не смотреть на свое отражение. Когда моется, делает это машинально — просто чтобы смыть дорожную грязь и кровь чудовищ. Не больше.       Это не влечение — то, что он чувствует, глядя на нее. Зеррит знает, что такое влечение. Знает слишком хорошо.       Нет, это что-то другое. Скорее… тоска.       Хотя, конечно, ни один ведьмак не может быть таким — мягкие руки, мягкая кожа, сама мягкость. Она бы не прожила и дня на Пути.       Может, он просто завидует тому, что ей не приходится всю жизнь странствовать, убивать тварей и довольствоваться грошами. А эта мягкость — просто самое заметное напоминание о пропасти между ними.       (Хотя и это объяснение кажется ему неправильным. Но Зеррит не может придумать иного.)       Через несколько недель он решает: ладно, нежной кожи и чистых рук ему уже не вернуть. Зато волосы — волосы он, пожалуй, может отрастить. Если держать их собранными, в бою это не станет помехой, а мастерства у него достаточно, чтобы компенсировать любую мелочь, которую враг может обратить себе в пользу — будь то человек или чудовище.       Он перестает обкарнывать концы кинжалом и к концу года возвращается в Гортур Гваэд с волосами до плеч. Когда расплетает ту тугую косу, к которой привык, пряди мягко касаются кожи — и это, к удивлению… приятно.       К тому же в косе удобно прятать запасную гарроту, что он и говорит Лето, когда тот бросает на него вопросительный взгляд. Лето просто пожимает плечами и больше не спрашивает. Оукс лишь одобрительно кивает. Остальным Змеям вообще все равно.       Зеррит учится рисовать. Сначала ради практики — чтобы составить собственный бестиарий. Он не дурак и не изображает убитых им мужчин, но вот всех встречающихся ему женщин — да. Ту самую шлюху из Новиграда — по памяти, до мельчайших деталей. Потом других: встречных женщин на Пути — крестьянок в полях, жен торговцев в городах, трактирщиц, скользящих между столами.       Со временем он становится в этом хорош.       Когда братья узнают о его умении, начинают заказывать рисунки — за деньги, разумеется. Так Зеррит каждую зиму зарабатывает немного монет, изображая женщин, томных и красивых, с мягкими изгибами, с широко распахнутыми глазами, полными желания.       Он даже рад, что в ту зиму — лет через тридцать после того, как получил медальон, — в комнате никого нет. Потому что, глянув на рисунок, который чертил рассеянно, вдруг понимает: на листе — он сам.       Ну… не совсем он.       Он — только мягче. Он — но женщина. Волосы свободно падают на плечи, лицо чуть менее угловатое. Намек на округлости — не пышное тело жены богатого купца или дорогой шлюхи, а легкая полнота, какая бывает у крестьянки, что живет без лишений. Грудь — небольшая, чтобы не осложнять его технику боя, но очевидная. Между бедер — мягкая тень волос, и никакого члена. Бедра чуть шире, чем у него на самом деле.       Зеррит долго смотрит на рисунок — на то, что его предательские руки вывели будто сами по себе, без участия разума. Смотрит, пока не запоминает каждую линию, каждый изгиб — это невозможное, запретное желание.       А затем аккуратно вырывает страницу из блокнота и подносит к огню.       Бумага сворачивается, чернеет и осыпается в тонкий серый пепел.

×××

      Он продолжает рисовать. Бестиарий — полезная штука, да и любая мелочь, с которой можно получить пару монет, не помешает.       Но теперь он очень осторожен. Не позволяет себе снова утонуть в мыслях, больше не рисует ту другую форму — ту, которой у него нет.       Он почти остригает волосы, почти бреет голову, как Оукс: пряди, мягко касающиеся плеч, слишком уж напоминают тот рисунок — то несбыточное, то, чего он жаждет, но не может получить.       Но удовольствий в жизни ведьмака и без того мало, а волосы ему нравятся.       Он оставляет их. Небольшая слабость, ничего страшного.       Он охотится. Убивает чудовищ и людей.       Каждую зиму возвращается в Гортур Гваэд — делится историями и рисунками, получает за них звонкую монету и смеется над грубыми шутками братьев.       Жизнь идет.       На теле появляются новые шрамы и новые заварушки, от которых волосы встают дыбом. Он осваивает семипрядную косу, однажды вытаскивает Лето из подземелья, а потом гоняется с Оуксом за выводком ослизгов — едва не погибают оба.       А как-то раз тратит целое лето на погоню за ебаным баргестом — с одного конца Континента до другого, — и, когда наконец находит проклятую тварь, оказывается, что ее уже убил сраный Волк.       Зеррит до сих пор не понимает, как из попытки врезать ему все обернулось валянием в траве и поцелуями — яростными, до крови, с царапанием и рычанием, будто они и правда звери, чьи имена носят.       Еще меньше он понимает, как в итоге оказался под ним, позволив Волку взять его. Но приходится признать — ублюдок хорош. Гораздо лучше, чем те несколько раз, когда Зеррит платил, чтобы шлюха разделила с ним постель.       Гораздо.       Не совсем правильно.       Но — хорошо.       Так что он не перерезает горло этому сраному Волку, когда тот, с поразительной наглостью, засыпает рядом с ним. Кто вообще так делает? Кто спит рядом со Змеей? Да этот кретин заслужил бы, если бы Зеррит его просто, блять, прирезал…       Но Зеррит этого не делает.       Зато срезает прядь огненно-рыжих волос с лохматой башки Волка — и забирает труп баргеста. Он, мать его, все лето гонялся за этой тварью, так что награду получит сам.       А Волк — пусть катится нахуй.       Неудивительно, когда тот потом находит его в ближайшем городке — рычит, что Зеррит украл его добычу. Неудивительно и то, что ссора неведомо как заканчивается тем, что они снова трахаются — на шаткой кровати в вонючей комнатушке, которую Зеррит едва смог оплатить.       И, странным образом, неудивительно, что они встречаются снова. И снова. Годы идут, а все повторяется.       Этот сраный Волк — оказывается, его зовут Гвельд, и спустя пару лет Зеррит все же начинает использовать его имя, потому что «сраный Волк» в постели звучит слишком уж громоздко, — каждый раз выглядит чересчур довольным, когда встречает его. Правда, рычит, если Зеррит опять прибирает к рукам его контракт. Но для ведьмака он удивительно добродушный тип.       Зеррит никогда особо не водился с добродушными людьми — принципиально им не доверяет, — но этот сраный Волк пока не пытался воткнуть нож ему в спину и, к тому же, чертовски хорошо трахается. Так что… пожалуй, Зеррит даже рад порой видеть эту взъерошенную рыжую башку. А иногда ищет его сам — раз в пару лет, когда слишком долго не пересекались.       Гвельд не умирает.       И Зеррит тоже.       А это, по ведьмачьим меркам, уже неплохой итог.       Гвельд не настолько глуп, чтобы пытаться сделать из их встреч что-то большее, чем есть на самом деле, — просто два ведьмака, которые время от времени находят друг в друге немного удовольствия посреди странствий на Пути. И потому Зерриту не приходится вонзать в него клинок — не насмерть, но достаточно, чтобы потом десятилетиями обходить стороной.       Так что все нормально.       Не совсем правильно — но нормально.       А большего ведьмаки и не ждут.

×××

      Проходит сорок зим с тех пор, как Зеррит впервые вышел на Путь.       В один из дней он спасает урожайный праздник от полубезумного лешего, и люди решают, что лучшая награда — помимо хорошей монеты, которую они все-таки ему отдают — это поить ведьмака весь праздник.       Городок, как выясняется, славится сливовым самогоном — крепким настолько, что его вполне можно считать близким родственником «Белой Чайки». Зеррит выпивает… чуть больше, чем следовало бы. Может, даже гораздо больше — раз уж вторую половину вечера вообще не помнит.       Утром он просыпается в комнате постоялого двора — с потрепанным венком из колосьев на голове и… в юбке.       Он поднимается. И, возможно, все еще немного пьян, потому что не срывает юбку сразу. Все равно ведь один — никто не увидит, если он пройдется туда-сюда — просто из любопытства.       Ткань мягко шелестит вокруг щиколоток, и он невольно покачивает бедрами, проверяя, каково это — двигаться вот так. Материя плотнее брюк, чуть тяжеловата, но приятно ложится под ладонями. Его мозолистые пальцы цепляются за нее.       Никто не узнает, если он расплетет волосы и немного покрутится, наблюдая, как пряди и подол описывают одинаковые круги.       А потом он просто стоит посреди комнаты.       Смотрит в пустую стену.       В никуда.       И изо всех сил старается ни о чем не думать.       Нет смысла думать о том, чего тебе не дано — ведьмаки усваивают этот урок еще в юности.       Но юбку он все же берет с собой. Хорошая ткань, добротная работа: можно будет продать или, в крайнем случае, пустить на бинты.       Как-то так выходит, что ни продать, ни порезать он ее не успевает. Юбка перекочевывает на дно его мешка, а потом — на самое дно сундука с одеждой в Гортур Гваэде.       Зеррит не думает о ней.       Он умеет не думать, когда это нужно.

×××

      Зерриту уже далеко за шестьдесят, когда приходит вызов в Каэр Морхен. И, помимо всего прочего, самое любопытное во всей этой истории — встреча с ведьмаками из Школы Кота.       Точнее, с тремя из них: Стрекозой, Веспер и Рах.       Ведьмачками.       Зеррит и раньше слышал слухи, будто Коты берут девочек, но никогда не думал, что хоть кто-то из них пережил Травы, не говоря уже о других Испытаниях.       Но вот они — неоспоримо женщины и неоспоримо ведьмаки.       В первую же зиму Зеррит успевает померяться силами с каждой и выясняет, что они столь же яростны, быстры и смертоносны, как и любой из их братьев. В них нет ни капли мягкости, ни намека на хрупкость: одни жилы и шрамы — как у всех ведьмаков.       Но они — женщины.       И от этой мысли где-то глубоко внутри Зеррита вновь просыпается та самая тоска.       Оказывается, так можно.       Можно быть ведьмаком — и женщиной.       Не ему, разумеется. Но все же… можно.       Он не то чтобы дружит с тремя Кошками — Змеи и Коты редко уживаются, — но с годами все чаще спаррингуется именно с ними. Слишком часто, чтобы это можно было списать на случайность. Быстрые, хитрые, опасные — отличная практика. Но, кроме того, в их движениях есть особое удовольствие: острое и мучительное. Смотреть, как они дерутся, и проверять себя на их фоне.       А потом в крепости появляется Зофья — и Зеррит впервые заводит подругу. Точнее, это она дружит с ним.       Зофья — человек, без малейшего намека на магию или мутации. Но воин до мозга костей. Настолько искусная, что даже Змеи ее уважают. Настолько упрямая, что остается в Каэр Морхене, хоть и понимает: ей никогда не сравниться с ведьмаками ни в силе, ни в скорости, ни в ловкости. Она прямолинейна, честна и не тратит время на пустое бахвальство. Со Змеями ладит на удивление легко — по крайней мере, с Оуксом, Зерритом и Лето. Большинство людей к Змеям относятся настороженно, но она, кажется, среди них вполне свободна.       Зеррит не скажет, что прямо-таки изучает ее, но внимание обращает. На ее прическу. На то, как она ходит. Как держится. Женщина и воин одновременно — и не считает нужным хотя бы усмехнуться в ответ на глупые подколки Кловиса.       А еще она рассказывает отличные истории.       Про прошлое — молчит. И никто из Змей не лезет: у каждого есть боль, которую он имеет право хранить при себе. Зато у нее целый клад рассказов — про бывших товарищей, встречи, странствия.       Это первый раз, когда у Зеррита появляется друг, не являющийся братом. Да и среди Змей только Лето и Оукс — действительно его друзья. Змеи вообще редко заводят друзей. Он бы и Гвельда другом не назвал, пусть они и спят вместе уже много лет — всякий раз, как пересекаются на Пути.       Теперь, живя в одной крепости, они и вовсе трахаются по нескольку ночей в неделю. Волк дружелюбен — да. Но Змеи не умеют доверять просто так. Одно дело — делить постель, другое — близость.       Три друга — уже больше, чем выпадает большинству Змей за всю жизнь.       А добавлять к этому еще и возлюбленного — сверх дурости.       Когда Оукс и Зофья становятся любовниками, Зеррит решает, что пытаться предсказывать жизнь — занятие абсолютно бессмысленное.

×××

      Это совершенно обыкновенный вечер — года три после Ард Каррайга.       Зофья, как обычно, рассказывает очередные байки о том, какую тупую хрень вытворяли ее бывшие товарищи по оружию, — под хохот и одобрительные вопли пары десятков Змей, Котов и Волков.       И без малейшего акцента произносит:       — …Тот случай, когда пришлось штопать Дориана, после того как он сам себя ножом в ногу пырнул. Я полминуты в панике думала, что ему яйца отрезали, пока он не вспомнил сказать, что у него их никогда и не было.       Слава богам — кто-то другой спрашивает, что она имеет в виду.       Зеррит слишком занят тем, чтобы удержать дыхание и сердцебиение ровными.       Зофья пожимает плечами и спокойно поясняет:       — Его родители полагали, что у них дочь.       И тут же перескакивает на другую историю — про то, как безумный Дориан чуть не угробил себя в каком-то еще приключении.       А Зеррит уходит.       Тащит из запасов Мантикор пиздец какую отвратительную «Белую Чайку» — ягодную — и запирается у себя. Выпивает всю блядскую бутылку.       Только после этого пьянеет достаточно, чтобы осмелиться заглянуть вглубь собственной души — в темный угол, где прячет память о сожженном рисунке, о шелесте юбки вокруг щиколоток и тоске, которой никогда не мог дать имя.       Как, блять, у этого Дориана это получилось? Он просто… взял и переключился?       Ну, видимо, сбежал и примкнул к наемникам. Не то чтобы Зеррит мог позволить себе такой номер.       Очень осторожно, словно подкрадываясь к ебучему лешему, и любая ошибка — верная смерть, — Зеррит пытается представить, как сказал бы это своим братьям…       Как сказала бы…       Нет.       Он тащит еще пару бутылок «Белой Чайки» в свою комнату.       После половины первой снова пробует.       Сказать братьям, что она…       Похоже, нужно еще.       Сказать братьям, что она — женщина.       Эта мысль ноет, словно заживающая рана.       Стоит ли оно того?       Будут ли ее братья смеяться и отпускать шуточки — или заявят, что женщин-Змей не бывает, что ведьмак не может быть женщиной?       Признают ли они ее — сделают вид, но при этом начнут относиться иначе, будто она уже не та, что всегда была: смертельно опасная, злая, как и каждый ведьмак из Школы Змеи?       Или просто пожмут плечами, как, по словам Зофьи, сделали ее товарищи-наемники, назовут сестрой — а хочет ли она, чтобы ее так называли? — и продолжат жить, как прежде?       Она не может поступить, как Дориан: бросить все и начать заново среди чужих. Она — Змея. И Змеей останется.       К тому же она дала клятву Белому Волку и его благородному безумию — и пусть Змеи не такие падкие на клятвы, как Грифоны, Зеррит держит слово, если уж дала его.       Она допивает остатки «Белой Чайки» и просыпается утром с раскалывающейся головой. Похоже, от нее настолько несет раздражением и болью, что никто даже не решается заговорить с ней до самого ужина.       А к тому времени она уже решает… подождать.       Пока не сможет думать об этом, не шатаясь от выпитого. Пока не сможет открыть рот и просто сказать то, что хочет, — без того, чтобы слова застряли в глотке, как случилось бы сейчас.       А «подождать» у ведьмаков может растянуться на долгие, долгие годы. Отчасти потому, что в Каэр Морхене невозможно сохранить тайну, если хоть раз произнесешь ее вслух.       Зеррит почти уверена: Лето, Оукс и Зофья приняли бы ее правду спокойно. Но ей не хочется иметь дело со всеми остальными, так что проще просто… молчать.       Она давно умеет не думать о вещах, о которых лучше не думать — особенно об этом. Хотя теперь, когда она наконец признала, почему все это время чувствовала себя не в своей коже, стало труднее.       Но не слишком.       Если считать это раной, то — пустяк — царапина, которая должна затянуться за день, не оставив и следа. Царапина, которую по десятку раз в день вновь и вновь невольно раскрывают те, кто зовет ее братом.       Но все равно — мелочь, в масштабах жизни.       А ведьмаки умеют жить с болью.       Однажды Зофья спрашивает, все ли у нее в порядке.       Выбирает момент метко — ранний полдень, когда все разбрелись по своим делам, и в большом зале остаются только они вдвоем, играющие в гвинт, да пара служанок, моющих столы где-то вдалеке, за пределами слышимости.       Зеррит обдумывает варианты и решает, что не хочет лгать. Не об этом.       — Помнишь своего друга, — говорит она наконец. — Дориана.       Зофья кивает. Зеррит сглатывает.       — Ты когда-нибудь встречала кого-то, кто сделал наоборот?       Зофья задумывается, подпирая подбородок кулаком.       — Пожалуй, теперь встретила, — медленно отвечает она. — Хочешь, чтобы я звала тебя сестрой?       Зеррит качает головой.       — Нет. Пока нет. Я… не сейчас. Но. — Она пожимает плечами. — Теперь ты знаешь.       — Теперь знаю, — спокойно подтверждает Зофья. — Скажи, если захочешь что-то поменять.       Она кладет новую карту, и Зеррит возвращается к игре — с огромным облегчением.       Сказать это вслух, хоть раз… странное чувство. Это ничего не решает, ничего не меняет. Но все равно приносит утешение.       К тому же, хватает и других забот.       Белый Волк берет Каингорн, половину городов Редании, север Аэдирна — и Зеррит наслаждается битвами, радуясь возможности выложиться по полной. Она любит и охоты — когда ее с другими ведьмаками отправляют зачищать земли Белого Волка от чудовищ. Это особое удовольствие — идти в бой, зная, что за спиной стоят союзники; что кем бы ни оказался противник — даже лешим, даже целым гнездом эндриаг — никому не противостоять их мечам и Знакам.       Каэр Морхен обзаводится слугами (поразительно), маленьким ребенком (оглушительно), потом — еще и магами (тревожно). А затем одна из чародеек исправляет весь ужас Испытаний, а старые маги — возражают. Тогда Зеррит вместе с остальными врывается в толпу, которая рвет этих садистских выродков на куски.       Лето обретает маленькую девочку, которая зовет его дядей и, кажется, искренне считает его чудесным.       Белый Волк обретает барда, и тот устраивает вокруг себя сплошное безумие.       И порой — целыми днями, неделями — Зеррит бывает настолько занята, что почти не замечает ту слабую боль.       Боль от раны, которую не объяснишь братьям.       Раны, что никогда не кровоточит — и никогда не заживает.

×××

      Зеррит вообще редко думает о магах.       В Гортур Гваэде она держалась от них подальше — Испытание Травами более чем ясно показало, что с магией ей лучше дела не иметь. В Каэр Морхене она по-прежнему сторонится чародеев — и старых, что были при Школах до бойни, и новых, принесших клятву Белому Волку.       Эти хоть и не садисты, но все равно маги.       А магия — едва ли не единственное, что ведьмак не может разрубить ни серебром, ни сталью. Так что Зеррит не любит ее на чистом принципе.       Да, Трисс Меригольд — неплохой человек, а Серафина вечно возится с Журавлями, помогая им в изобретении какой-то очередной нелепой штуковины, но все равно — маги.       Нахер надо.       А потом барда превращают в ребенка. Почти на месяц.       И — обратно.       Зеррит сидит за ужином, глядя на вновь взрослого барда, и задумывается, наверное, сильнее, чем когда-либо за всю свою жизнь.       Если чародейка может обратить мужчину в мальчишку, а затем вернуть все обратно… если слухи верны — что маги сами выбирают, как будут выглядеть, когда выпускаются из своих Академий… если они и правда способны на такое…       Зеррит так долго не моргает, что Лето толкает ее плечом и смотрит с явным беспокойством. Зеррит встряхивается, возвращается к еде — но мысли в голове шумят так громко, что она не остается на музыку после ужина, а уходит к себе. Запирает дверь — чего обычно не делает; в Каэр Морхене никто не лезет на чужую территорию. Роется в сундуке с одеждой, пока не находит, на самом дне, ту самую юбку, свернутую в плотный ком.       Ткань все еще в порядке. Зеррит разглаживает ее, долго смотрит, потом тихо сквернословит, стаскивает штаны и надевает юбку.       Она снова мягко кружится вокруг щиколоток — тяжелая, податливая. Зеррит распускает волосы, встряхивает головой, чувствуя, как кончики касаются шеи и плеч. И впервые пытается представить, каково это — чувствовать себя на своем месте. Не ощущать в теле этой едва уловимой чуждости. Сказать братьям, чтобы звали ее сестрой.       Травы выжигают из ведьмаков страх, но то, что сейчас холодом ворочается у нее под ребрами, наверное, и было бы страхом, будь она все еще человеком.       Она садится у огня и достает свой блокнот. Впервые за многие десятилетия позволяет себе нарисовать невозможное — себя, какой должна быть. Каждый шрам на месте, каждая отметина прожитых лет — и на Пути, и в армии Белого Волка. На рисунке ведьмак и женщина соединяются в одно — та, кем Зеррит всегда должна была быть.       На этот раз она не сжигает страницу.       А на следующее утро идет к Йеннифер.       Она никогда раньше не пыталась объяснить все это. Долго ищет слова. Готова сбежать, если придется. Готова обнажить клинок, если придется.       Но Йеннифер слушает.       Ее фиолетовые глаза спокойны, как камень, запах неуловим — чертовы маги… она хмурится, потом кивает. Предупреждает, что будет больно — но когда ведьмак вообще боялся боли? Предупреждает, что не сможет обратить мутации, не сделает Зеррит человеком. Но Зеррит и не хочет быть человеком. К черту это. Она просто хочет чувствовать себя правильно в своем теле.       Йеннифер говорит, что не сможет сделать ее плодовитой. Зеррит пожимает плечами: это ей никогда не было нужно. Если когда-нибудь захочет маленького змееныша — возьмет ученика, как делают Медведи и Грифоны.       Йеннифер снова кивает и спрашивает, как она хочет выглядеть. Зеррит сглатывает, достает блокнот, открывает на последней заполненной странице. Йеннифер долго, очень долго всматривается в рисунок. А затем — медленно — улыбается.       На подготовку к заклинанию уходит три дня. Все трое суток Зеррит проводит на площадке для спаррингов, выматывая себя до предела. Даже трижды выходит против самого гребанного Белого Волка — что, как выясняется, отличный способ вспомнить, что такое смирение. Ни один ведьмак не должен быть таким быстрым, сильным и живучим. Бесит, блять. Но зато — прекрасно выматывает, а это сейчас именно то, что ей и нужно.       Каждую ночь Лето, Оукс и Зофья бросают на нее тревожные взгляды. Но Змеи не из тех, кто устраивает откровенные разговоры, а у Зофьи — безупречное чутье на моменты, когда можно задавать вопросы, а когда за них, скорее всего, попытаются всадить нож меж ребер. Так что она молчит.       На четвертый день Зеррит снова приходит в лабораторию Йеннифер, ложится туда, куда та указывает, и изо всех сил старается не думать о последнем разе, когда лежала на каменном столе в угоду магу.       Больно. Не так, как во время Трав, но все равно больно — будто каждую вену прожигает огонь. Зеррит сжимает зубами кожаную полоску, что дала Йеннифер, и не кричит.       Заклинание длится… долго. Зеррит не уверена, сколько именно. Достаточно долго, чтобы к концу ее трясло, чтобы из глотки вырывались глухие, бесформенные звуки, просачиваясь сквозь кожу ремешка. Достаточно, чтобы пальцы сжались в кулаки так, что заскрипели костяшки. Почти достаточно, чтобы пожалеть, что Йеннифер не пристегнула ее ремнями.       Но не настолько, чтобы пожалеть о решении.       Боль отступает внезапно, как вода, вытекающая из разбитой чаши. Зеррит садится и смотрит вниз…       На себя.       На себя, какой и должна быть.       Облегчение режет не слабее боли — и едва ли легче вынести. Зеррит вцепляется в край стола и дрожит. Йеннифер, проявив неожиданное сочувствие, отворачивается и ждет, пока ведьмачка возьмет себя в руки.       Зеррит благодарит ее, как может — не слишком складно, но, судя по выражению Йеннифер, этого хватает.       Она возвращается к себе. Находит тунику и штаны, которые вроде бы подходят — хотя, похоже, придется побеспокоить швей: плечи все те же, но ткань прилегает иначе, и брюки сидят как-то странно, — и идет на ужин.       Нет смысла откладывать.       Когда она входит в зал, ее собратья по Школе замирают.       Зеррит сжимает пальцы на рукояти любимого ножа — сталь по-прежнему надежно ложится в ладонь — и ждет, прикидывая, скольких сегодня придется пырнуть.       Ивар долго, пристально разглядывает ее.       — Ха, — выдыхает он наконец. — Проклятье или по доброй воле?       — По воле, — отвечает Зеррит.       Голос чуть выше, чем раньше; слова ощущаются непривычно, но ей нравится, как они звучат.       Ивар кивает, поднимая кружку в жесте тоста.       — Ну, змея ведь должна время от времени сбрасывать шкуру, — произносит он.       Зеррит тоже кивает и садится на свое привычное место. Вокруг возобновляется обычный гул разговоров. Зофья бросает ей легкую улыбку и негромко шепчет:       — Если будут вопросы — дай знать, ладно?       Лето толкает ее плечом и придвигает блюдо с олениной поближе.       Оукс задумчиво замечает:       — Полагаю, теперь не только Коты принимают женщин, сестра.       На этом, собственно, все. И, по правде сказать, Зеррит это более чем устраивает.       Есть только один человек, за чью реакцию она хоть немного опасается.       После ужина она идет искать Гвельда — и находит его в конце стола Волков. Тот уже ждет, наблюдая, как она приближается. Зеррит сверлит его взглядом, словно бросая вызов: скажешь хоть что-нибудь не то — прирежу. Он, конечно же, ухмыляется. Точно так же, как всегда, когда она на него злится. Тупой, бесстрашный кретин.       — Ну? — бросает она.       Он обводит ее взглядом с головы до пят, и его ухмылка вдруг становится мягче. Без озорства — просто радость.       — Ты выглядишь… правильно.       Ну что ж. Похоже, сегодня она его все-таки не зарежет.       Зеррит для вида хмурится еще чуть-чуть — чисто из принципа — и уходит искать Котов, чтобы выяснить, что, черт возьми, случилось с ее координацией и насколько теперь уж придется менять боевую стойку.

×××

      На привыкание уходит две недели — к новому центру тяжести, к едва заметным, но неоспоримым изменениям в теле и его движениям.       Но Зеррит привыкает.       Через две недели беспрерывных тренировок она снова побеждает Лето один раз из трех — свой неизменный ориентир со времен, когда они сами еще были учениками, много десятилетий назад.       Она снова записывается в охотничий список. Разбирается с гнездом кикимор — и возвращается без единой царапины, безмерно довольная собой.       Позволяет Гвельду снова затащить себя в постель — и, к легкому раздражению, обнаруживает, что он все так же чертовски хорош, как и раньше. И все так же ею увлечен. Неестественно для ведьмака быть таким мягкосердечным.       А она чувствует… спокойствие. То, чего не знала никогда. Комфорт в собственном теле. Безымянная тоска исчезла бесследно, а привычная боль от слова брат — словно старый шрам, что наконец перестал ныть.       Теперь она просто…       Зеррит из Школы Змеи.       Та, что сбросила кожу, которая ей не подходила, и наконец обрела ту, что должна была носить всегда.