Жестокий

Фродо чуть приподнял свечу, и тени от её дрожащего огонька поползли по стенам, превращаясь то в когти, то в клыки. На пороге ещё слышались детские шаги — кто-то из малышей Шира всё-таки не выдержал и убежал, но хоббит этого не заметил. Его глаза смотрели сквозь стены, сквозь годы, туда, куда ни один хоббитский ум не стремился заглядывать по доброй воле. — Вы хотите сказку… — прошептал он, больше самому себе, чем тем, кто ещё остался. — Но есть истории, после которых не засыпают спокойно. Я расскажу вам о том, как эльфы… самые прекрасные из Детей Арды… становились орками. Как их свадебное торжество превратилось в первую брачную ночь с Ужасом. Он сжал под пледом руку — пустую, дрожащую, будто всё ещё искал Кольцо и не находил. В памяти шевельнулась тень — не его собственная, а чья‑то чужая, тяжёлая, как железо Барда-Дура. *** Они бежали не по земле — по телу самой Ночи. Ветер рвал на клочки их смятые венцы, в некогда сиявших волосах путались клочья дыма, а под босыми ступнями шипели обугленные лепестки цветов, ещё утром устилавших дорогу к алтарю. Лес, что с любовью готовился к их свадьбе, теперь смотрел им вслед чёрными, выжженными глазницами пустых стволов. Феласир, наследник древнего рода, зажатый в кольцо из мрака и пламени, всё ещё держал за руку свою новобрачную. Эльвэриэль — та, чьё имя означало «Звезда в росе», — теперь была лишь бледной тенью прежней себя. На её праздничном венке, сплетённом из белых цветов, засохшей коркой легла чужая кровь. Лепестки стали похожи на кусочки плоти. Их свадьба должна была стать легендой. Под сенью Вечных Древ, в саду, где сами звёзды, казалось, склонялись ниже, чтобы заглянуть на пир. Музыка арф текла, как серебряная вода, смех гостей был подобен перезвону кристалла. Благословение Валар звучало в каждом слове, в каждом жесте. А потом… небо просто раскололось. Не громом, не молнией — криком. Взревели драконы, старше самих песен. Пламя, в котором угадывались очертания чьего‑то огромного, всевидящего Зла, обрушилось на шатры, на столы, на смеющиеся лица. Сияющие одежды вспыхивали одним глотком, тела превращались в чёрные статуи с раскрытыми в безмолвном крике ртами. Воздух загустел от запаха горящей плоти и расплавленного золота. Из теней, куда не проникал даже этот безумный огонь, полетели стрелы — тонкие, как паучьи лапки, чёрные, будто сами были вырваны из пустоты. Они несли не просто яд, а сгущённое отрицание света. Тех, кого они задевали, не убивало сразу. Эльфы падали на колени, их руки скребли по земле, словно пытаясь оторвать с себя невидимые нити. С ними происходило нечто худшее, чем смерть: свет в их глазах ломался, как стекло, а в трещины входила Тьма. Всё это было не просто нападением. Это была постановка. Замысел. Первая сцена в великой трагедии, которую сочинял один разум — тот, кого когда-то звали Майроном Прекрасным. Теперь его золотой лик давно отпал, как маска, разъеденная углём. Остался Гортхаур Жестокий. *** Феласира и Эльвэриэль отбросило к древнему каменному пролому в земле — потаённому ходу, о котором знали только правящие в их роду. Земля под ногами вибрировала — от тяжёлых шагов, от далёкого рыдания гор, от невидимого смеха. Они бросились в тьму тоннеля, оставив позади тех, кто встал живой стеной. «За Свет! За Валар!» — кричали воины, но даже их сияющие клинки казались свечами в урагане. Где‑то над ними, далеко, под звёздами, Гортхаур размечал новую карту мира. Каждая погибшая жизнь была для него линией, каждый изломанный крик — штрихом в его картине. Он не поднимал мечей, он двигал страх. Тот подземный ход, казавшийся спасением, вёл не к свету. Он вёл глубже — туда, где пальцы Гортхаура уже касались корней земли. *** Они выползли наружу, будто новорождённые, выброшенные из утробы подземелья. Лес стоял перед ними — мёртвый, но всё ещё прекрасный, как труп, над которым плачут. Луна пробивалась сквозь дым, бросая на землю пятна бледного света, похожие на саваны. И тогда он пришёл. Не шагами. Не звуком. Сначала — чувством, что воздух стал гуще, плотнее, словно их обернули невидимым свинцом. Потом — шёпот. Не в ушах, а внутри самой сущности: «Сладкие, сияющие… как вы прекрасны… как жаль, что вы ещё не завершены». Фигура в чёрном плаще будто выточилась из самой тьмы. Капюшон закрывал лицо, но внутри него тлели два огня — не как у зверя, а как у кузнеца, смотрящего на ещё не остывшую сталь. Эти глаза измеряли, взвешивали, прикидывали… как скульптор, взглянувший на идеальный мраморный блок. — Беги, — хрипло прошептал Феласир, толкая Эльвэриэль к реке, блеснувшей где‑то вдали. — Это морок. Это просто страх. Но это был не страх. Это был его источник. Гортхаур не приближался. Ему не нужно было. Его голос, мягкий, почти ласковый, наполнил головы беглецов: — Вы даже не представляете, сколько в вас нераскрытого. Сколько потенциала. Такая хрупкая кожа… такая чистая душа… и какая из них может выйти музыка, если правильно настроить… С каждым словом страх густел, превращаясь в вещество, в что‑то ощутимое. Воздух, земля, деревья — всё, казалось, слушало. Перед глазами Феласира вспыхивали видения. Вот — он сам, высокий, прекрасный, с глазами цвета неба… но в этих глазах — пустота, в руках — зазубренный клинок, а в голосе — хриплое рычание. Рядом — Эльвэриэль, но её губы, некогда созданные для песен, теперь были растянуты в зверином оскале, по подбородку текла чёрная слюна. А за их спинами стоял Гортхаур, как художник перед своей законченной картиной. — Нет… — выдохнула она, сжимая виски, словно пыталась удержать разрывающуюся изнутри голову. — Он… показывает мне… свадьбу… другую свадьбу… Она видела себя в белом — но белое платье уже было обмазано грязью, впитавшей в себя кровь мертвецов. Вместо венка — железный обруч, вросший в череп. Вокруг — не эльфийские гости, а орки, хохочущие, рычащие, с оскаленными мордами, и у каждого — знакомые глаза. Глаза тех, кто пару часов назад поднимал бокалы в их честь. Это было не просто видение. Это был эскиз. *** Ангбанд не сразу был крепостью. Сначала он был… мастерской. Там, где горы сомкнулись так плотно, что свет не смел протиснуться между ними, Гортхаур устроил не кузницу металла, а кузницу бытия. В огромных залах, высеченных в чёрном камне, шли работы. Не было грохота молотов. Вместо этого стены сами издавали стон — низкий, непрерывный, напоминающий человеческий голос, рваный на бесчисленные крики. Пленённых эльфов не просто бросали в темницы. Их развешивали по цепям, словно редкие музыкальные инструменты, подбирая каждому своё место в оркестре боли. Здесь не было «казни» — было «созидание». В глубине этих залов стояли Чаны Перековки — круги, в которых не кипела вода. В них плескалась суть искажения. Тягучая, как смола, вязкая тьма, смешанная с ядами древних чудищ и пеплом сожжённых рощ. Её нельзя было потрогать руками — но она чувствовала каждую душу, брошенную в неё. Эльфов не убивали. Они умирали сами — по частям. Сначала — память. Из головы вырывали образы: свет звёзд, первый поцелуй, голос матери, запах росы на траве. Всё то, что делало их эльфами. Эти воспоминания не исчезали — их собирали, как утащенные перламутровые раковины, складывали в сосуды, чтобы потом пировать ими наедине. Потом — красота. Не кожу сдирали: её ломали изнутри. Лик, созданный для сестринства с небом, медленно искажался. Скулы становились резче, но не благородней, а хищней. Рты вытягивались, чтобы вместить новые, ненужные клыки. Уши, некогда тонкие, словно лепестки, грубели, вытягивались. Тело не рвали — его переучивали, перетасовывали, как неудавшийся узор. Но главное происходило глубже, чем плоть. Фэа — душа, бессмертный огонь, что Валар умоляли не трогать, — становилась сырьём. Гортхаур касался её, как музыкант касается струн. Он находил слабое место: обиду, гордыню, тайный страх, один забытый грех — и тянул за него, тянул, пока нить не развернулась во всё свитое в душе тёмное. Всё светлое он отжимал, словно воду из ткани, сбрасывал прочь. Оставалось то, что легче всего подчинить: ярость, зависть, жажда боли. Так рождался орк. Не из грязи. Из сломанного эльфа. *** Феласир и Эльвэриэль не знали этого, убегая сквозь лес, который и сам уже начинал скрючиваться в корчах. Змеиные корни пытались ухватить их за ноги; на ветвях висели не листья, а сгустки тьмы, осыпавшиеся им на плечи липким холодом. — Мы не уйдём от него, — прошептала Эльвэриэль. — Он уже внутри. Я слышу… его голос… когда смыкаю очи. Она падала, поднималась, снова падала. Всякий раз, когда её колено ударялось о землю, та отзывалась шёпотом: «Тебя можно переделать. Тебя можно исправить. Ты слишком чиста. Это даже неприлично». Они добрались до реки, но её воды уже не были зеркалом небес. Поток тянулся чёрной, маслянистой гладью, отражая не луну, а какое‑то другое свечение — багровое, подземное, словно река текла не на восток, а вниз, к самому сердцу Ангбанда. Феласир, стиснув зубы, бросился в воду, таща за собой супругу. Холод ударил, как нож, но не освежил — выжёг. Казалось, сама река шепчет ему в уши: «Оставь её. Спаси себя. Она всё равно уже помечена». Он не отпустил. Но Гортхаур и не рассчитывал, что они сдадутся так скоро. *** Кузница Орков работала медленно. Гортхаур не любил спешки. Ему нравилось наблюдать, как сопротивление превращается в послушание, как гордость пересыхает, как вера истончается и рвётся. Он особенно ценил тех, кто любил больше жизни. Такие души были… крепче. Слаще. Эльфы, схваченные на свадебных пирах, в объятиях, под пением арф, подходили идеально. Их связующая нить — любовь — становилась для него удобной ручкой, за которую он тащил сразу двоих. Разрывать их не всегда было выгодно. Иногда — куда интереснее было перековать обоих… вместе. Так и случилось с ними. По ночам, когда они пытались найти укрытие — в пещере, под корнями, в выжженном овраге, — им снились одни и те же сны. Не кошмары — рисунки. Им показывали Ангбанд — не как он есть, а как станет их домом. Каменные залы, где стены светились зеленовато-жёлтым светом, словно изнутри их освещали потухшие глаза. Там, на цепях, в колодках, в гнусной полутьме ждали те, кто когда‑то вместе с ними пел свадебные песни. И самое страшное было не в том, как они выглядели теперь: низкорослые, скрюченные, с кривыми спинами и руками, заточенными под оружие. Самое страшное — в том, что в каждом уродливом лице жила память. Один — певец, который когда‑то дарил небу баллады. Теперь он, согнувшись, выводил шипящим шёпотом боевые песни орков. Другая — мастерица, чьи тонкие пальцы ткали легчайшие ткани. Теперь эти пальцы с наслаждением плели кнуты и петли. Им показывали это снова и снова. — Видите? — шептал Гортхаур внутри их снов. — Они не исчезли. Они стали честнее. Они перестали притворяться прекрасными. Я лишь вывернул их наизнанку, показал то, что было внутри всегда. Разве это не… истинно? С каждым днём Эльвэриэль становилось тяжелее вспоминать лицо своей матери. Линии очертаний стирались, зато всё отчётливее выступали наваждения: хищные черты орочьих морд, искажённые, но… знакомые. Она однажды всхлипнула: — Если он так и будет продолжать… я сама попрошу его закончить… лишь бы это закончилось. Гортхаур услышал. И улыбнулся — где бы он ни находился. *** И вот — день, когда они были схвачены. Не в огне, не в бою. Всё закончилось буднично. Они проснулись оттого, что не смогли вдохнуть. Лес, в котором они прятались, сполз к ним ближе. Ветви срослись в решётку, мох стал скользким, как ладонь чудовища. Между стволами выросли тени — не те, что бегут от света, а те, что движутся сами. Орки, вонючие, с жёлтыми глазами, смеялись. Но смех их звучал глухо, будто они понимали: они здесь — лишь слуги. Настоящий хозяин уже ждал. Феласира и Эльвэриэль связали цепями, холодными, как взгляд Валар… только в этих цепях не было милости. Каждое звено было выковано так, чтобы не просто держать плоть — держать душу. Как только железо коснулось их кожи, они почувствовали, как нечто незримое в них… щёлкнуло. Так их привели туда, где из живых делали орков. *** Чаны Перековки ждали. Их не бросали туда как в кипяток. О нет. Гортхаур любил ритуалы. Сначала их раздели не донага — до сути. Сняли не только одежду, но и всё, чем они себя называли: титулы, песни, родословные. Их заставили говорить свои имена всё тише и тише, пока голос не сорвался, будто сами звуки отказались жить в этом мире. Затем им показали зеркало. Не простое — чёрное, гладкое, как поверхность стоячей воды в пещере. В нём отражались не они — отражался тот, кем они могут стать. И каждый раз, когда они отворачивались, чёрное стекло делало шаг ближе, ползло по полу, как живая тень. — Посмотрите, — шептал Гортхаур, обходя их кругами. Его шагов не было слышно, но само пространство отодвигалось, уступая дорогу. — В вас так много ненужного. Зачем вам свет, если вы не можете дотянуться до звёзд? Зачем вам песни, если они не защищают от смерти? Зачем вам любовь, если она не спасла ни одного из тех, кто умер на вашей свадьбе? Он не кричал. Он задавал вопросы. И под каждым — скрывалась невидимая рука, расшатывающая фундамент их сущности. Когда же они уже почти перестали отвечать, их подвесили над Чанами. Тьма внизу не была жидкостью. Она шевелилась, как рой теней, тянулась приятными, липкими щупальцами к их ногам, обещая облегчение. Не радость. Не счастье. Просто — прекращение боли. — Достаточно… — выдохнула Эльвэриэль. — Я… согласна… если только ты оставишь его. В этот миг Феласир закричал, рванул цепи, раздирая запястья в кровь. — Нет! — его голос сорвался на рык. — Не слушай его! Он лжёт! Он… Но Гортхаур не лгал. Он просто не говорил всей правды. Он никогда не «оставлял» тех, кого коснулся. — Вы будете вместе, — мягко произнёс он. — Ближе, чем когда‑либо. До Края Времени. И всё, что вы любили друг в друге, я сохраню. Просто… немного изменю. И тогда их опустили в Чаны. *** Процесс был похож не на варку — на долгий, очень долгий сон, который не даёт проснуться. Время стало вязким. День, месяц, век — всё слиплось. Их тела казались чем‑то далёким, ненужным. Главное происходило внутри. Каждый их страх, каждая тайная злость, каждая тёмная мысль, о которой они когда‑то пожалели, теперь возвращалась к ним, но уже как закон. Это больше не было слабостью — это становилось сутью. Они переставали винить себя за тьму. Тьму в них короновали. И самое ужасное было в том, что какую‑то часть этого они раньше действительно несли в себе. Гортхаур не создавал из пустоты. Он брал то, что уже было — и выращивал до безобразия. Когда их наконец вытащили из Чанов, два эльфа исчезли. На каменном полу, дрожа, скуля и кашляя чёрным, стояли двое новых созданий. Рост остался почти прежним — Гортхаур не любил терять материал. Но осанка изменилась: плечи привычно подались вперёд, готовые в любой момент рухнуть в бросок. Лица вытянулись, но в них всё ещё можно было, при желании, угадать чьи‑то черты. Те, кто знал Феласира и Эльвэриэль, могли бы, увидев их, отвернуться — не от ужаса, от стыда. Глаза… В них больше не было звёзд. Там, где раньше отражался свет Валинора, теперь обитал тусклый, ссохшийся, как старый уголь, огонёк. Но где‑то очень глубоко, за слоями злости, за накипью ненависти, ещё теплилось крохотное, упрямое «я». Оно не могло говорить. Но оно помнило. И потому эти двое стали любимыми творениями Гортхаура. — Посмотрите на них, — сказал он своим слугам, когда новые орки впервые подняли глаза. — Они — совершенны. Они будут ненавидеть самих себя так, как никто из вас ненавидеть не умеет. И эта ненависть сделает их сильнее. Он дал им новые имена, грубые, резкие, с острыми звуками, как укус. Старые — выпали из их ртов, как выбитые зубы. Но в редкие ночи, когда война не доходила до их ушей, когда даже в Ангбанде становилось тихо… из глубины их глоток поднималось странное, глухое, непонятное никому мычание. То были обломки старых мелодий. То была эхо свадебной песни, которую они некогда пели друг другу под светом звёзд. И это была их настоящая пытка. Не боль, не удары, не крики. А память о том, кем они были, заключённые в тела того, кем они стали. *** Фродо оборвал рассказ внезапно, как будто кто‑то дёрнул его за сердце. Хоббит обвёл взглядом комнату — и увидел лишь распахнутую дверь, колышущийся на сквозняке коврик и одинокую чашку какао, оставленную в спешке на столе. Детей не было. Тени на стенах всё ещё танцевали — как будто слушали его до конца. Фродо криво усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Вот видите… — пробормотал он себе под нос. — Даже здесь, в Шире, дети бегут от упоминания о нём… А я… я носил в себе его голос. Он прикрыл глаза, и в темноте снова вспыхнули два тусклых огненных глаза. И Фродо, сам того не желая, поймал на себе взгляд Гортхаура — того, кто однажды уже попытался перековать и его. Он задрожал, но теперь не от страха за Средиземье. От ужаса перед тем, что кое‑какие истории никогда не заканчиваются. Они лишь меняют рассказчиков.