Тени Древнего Леса

Изумрудный мрак ирландского леса сгущался вокруг Джины Райт, словно живая субстанция, наполненная древней, непостижимой волей. Столетние дубы возвышались подобно готическим колоннам заброшенного собора, их стволы покрывала кора цвета запекшейся крови, испещрённая глубокими морщинами времени. Между узловатыми корнями, выступающими из земли подобно костям погребённых великанов, стелился бархатистый мох всех оттенков зелени — от почти чёрного до ядовито-салатового, светящегося в сумраке собственным призрачным светом. Мшистые валуны, разбросанные между деревьями, казались теперь не просто камнями, а притаившимися чудовищами, застывшими в ожидании неосторожной жертвы. Их очертания намекали на спины горбатых существ, на скрюченные когтистые лапы, на слепые морды, повёрнутые к тропе. Переплетённые ветви образовывали над головой купол, почти непроницаемый для дневного света, превращая лес в сумеречное царство, где время текло иначе, медленнее и гуще, как смола. Воздух был напитан запахами гниения и новой жизни одновременно — перегной, грибы, сырость, и что-то ещё, неуловимое, древнее, пахнущее магией и забытыми проклятиями. Тишина здесь была не просто отсутствием звука — она была присутствием чего-то молчаливого и всевидящего, она давила на барабанные перепонки, заставляя сердце биться чаще. Изредка эту тишину разрывал треск ломающейся ветки или отдалённый крик птицы, звучавший как предупреждение, как плач по ещё живой душе. Всего час назад Джина смеялась вместе с другими туристами из своей группы, слушая байки гида Патрика о лепреконах, прячущих горшки с золотом, и о банши, оплакивающих умирающих. Он рассказывал о сидах — волшебном народе, живущем в холмах, и об эльфах, которые, по легендам, когда-то бродили по этим лесам. Его голос был тёплым, ироничным, полным приключенческого энтузиазма, и лес казался декорацией, дружелюбной и слегка театральной. Один неверный шаг в сторону ради фотографии — она увидела идеальное дерево, настоящее произведение искусства природы, чей ствол был полностью покрыт изумрудным мхом, словно бархатной мантией, а в его дупле гнездилась целая вселенная из миниатюрных папоротников. Она отошла от группы всего на несколько метров, стремясь поймать правильный угол света, сделать кадр, который соберёт сотни лайков. Щелчок затвора. Удовлетворённый взгляд на экран. Поднятая голова — и мир изменился. Тропа исчезла. Голоса затихли, словно их поглотила невидимая стена. Джина обернулась — за спиной была лишь непроходимая чаща, деревья стояли так плотно, что между ними невозможно было протиснуться. Паника кольнула холодной иглой под рёбрами. Она крикнула, позвала Патрика, других туристов — её голос утонул в тишине, не вызвав даже эха. Лес проглотил звук, как губка воду. Она побежала. Сначала уверенно, потом всё более отчаянно, цепляясь за ветки, продираясь сквозь кустарник, спотыкаясь о корни. Лес превратился в лабиринт, каждое дерево казалось похожим на предыдущее, каждый поворот вёл в никуда. Время растянулось, потеряло смысл. Может быть, прошёл час, может быть, три, а может быть, вечность. Паника постепенно выгорела, сменившись изнуряющей, всепоглощающей усталостью. Её джинсы и лёгкая куртка промокли от постоянно моросящего дождя, который просачивался сквозь кроны, холодные капли стекали за шиворот, заставляя кожу покрываться мурашками. Тонкие кеды, совершенно не предназначенные для блуждания по дикому лесу, превратились в жалкие грязные тряпки, промокшие насквозь, натирающие ноги до кровавых мозолей. Каждый шаг давался с трудом, ноги наливались свинцом, мышцы ныли и отказывались подчиняться. Дыхание сбилось, каждый вдох обжигал лёгкие ледяным воздухом, наполненным сыростью. Голод медленно подтачивал силы, превращая тело в пустую, слабую оболочку. Желудок сводило спазмами, но жажда была несравнимо мучительнее. Горло горело огнём, язык распух и прилипал к нёбу, губы потрескались, покрылись корочками запёкшейся крови. Она пыталась слизывать капли дождя с листьев, но этого было ничтожно мало. Джина споткнулась об очередной выступающий корень, огромный и узловатый, похожий на скрюченную руку, и рухнула на влажный, пружинящий ковёр из прошлогодних листьев, хвои и мха. Падение было почти облегчением. Она лежала, не в силах подняться, прижавшись щекой к холодной, пахнущей землёй и разложением подстилке. Сознание начало мутнеть, краски блекли, звуки отдалялись. Вязкий, холодный бред подступал, превращая деревья в танцующих великанов, а шёпот ветра — в насмешливые голоса. Она умрёт здесь. В этом чужом, враждебном лесу, вдали от дома, от семьи. Её так и не найдут, или найдут слишком поздно, когда от неё останется лишь… Именно тогда, на самом краю небытия, она увидела его. Сквозь полуприкрытые, слипающиеся веки ей показалось, что между стволами древних дубов зажёгся мягкий, серебристо-голубоватый свет. Он не был резким или ослепляющим — напротив, он был нежным, манящим, как свет далёкой звезды, пробивающийся сквозь облака. Этот свет не освещал лес, а скорее обволакивал его, делая контуры более чёткими, а тени — глубже и бархатистее. Из этого сияния, словно материализуясь из воздуха, из самой ткани леса, вышла фигура. Высокая. Невероятно высокая и стройная, пропорции её тела были слегка иными, чем у человека — конечности чуть длиннее, талия уже, движения обладали какой-то неземной, изящной грациозностью, словно она не шла, а парила над землёй. Фигура приближалась бесшумно, абсолютно бесшумно, не шелохнув ни единого листка, не хрустнув ни одной веткой. Джина вдохнула, и воздух застрял в горле. Благоговейный ужас, смешанный с невероятным восторгом, сдавил грудь. Длинные волосы ниспадали почти до пояса, струясь и переливаясь оттенками расплавленного серебра и лунного света. Они казались живыми, каждая прядь двигалась в собственном, неслышимом ветре, мерцая и искрясь. Лицо… о, это лицо. Оно было совершенным, совершенством, которое не может быть создано природой, совершенством, от которого перехватывало дыхание и щемило сердце странной, почти болезненной тоской. Острые, высокие скулы, подчёркивающие изящную линию лица. Прямой, тонкий нос. Губы, чётко очерченные, бледно-розовые, изогнутые в лёгкой, едва заметной полуулыбке. И глаза. Глаза были цвета горного озера на рассвете — глубокого, чистого голубого, с проблесками серебра и льда. Они были огромными, миндалевидными, обрамлёнными длинными, тёмными ресницами, и смотрели с такой глубиной, такой древностью, что Джина почувствовала себя ребёнком, смотрящим в бездну времени. В этих глазах читались века, тысячелетия жизни, мудрость и печаль, которые не снились ни одному смертному. Он был одет в одежду, сшитую из тканей неопределённого, мерцающего цвета — то ли зелёного, то ли серого, то ли серебристого, она как будто сливалась с лесом, делая его почти невидимым. На плечах и груди виднелись узоры, вытканные нитями, похожими на паутину, усыпанную росой. За спиной, перекинутый через плечо, виднелся лук — изящный, изогнутый, сделанный из какого-то белого дерева, отполированного до блеска кости, и колчан со стрелами, оперение которых переливалось всеми оттенками синего и зелёного. Это был эльф. Настоящий, живой эльф, сошедший со страниц «Сильмариллиона», из легенд о Средиземье, которые Джина зачитывала до дыр в подростковом возрасте. Один из синдар, серых эльфов, детей сумерек, тех, кто не видел света Валинора, но хранил в себе первозданную магию и красоту Арды. Её сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Это не могло быть реальностью. Это был бред, галлюцинация умирающего разума, последний дар перед небытием. Но он был так реален, так осязаем. Эльф приблизился и опустился перед ней на одно колено, движение было полно королевской грации. Его лицо, находясь теперь на одном уровне с её, излучало мягкий, тёплый свет, и в его голубых глазах, как ей показалось, читалось настоящее, глубокое сочувствие. Он протянул руку, и его пальцы — длинные, изящные, с идеально ровными ногтями — коснулись её влажной, холодной щеки. Прикосновение было тёплым, почти горячим, и от него по телу разлилась волна успокаивающего тепла. Он что-то прошептал на мелодичном, невероятно красивом языке. Слова текли, как вода в ручье, как шелест листвы, как звон серебряных колокольчиков. Она не понимала ни единого слова, но мелодия этой речи проникала глубоко в душу, обволакивала, убаюкивала. С каждым произнесённым слогом Джина чувствовала, как холод медленно отступает, как боль притупляется, как страх рассеивается. Затем он заговорил на английском, и его голос был подобен музыке самой совершенной флейты, чистой, глубокой, резонирующей в груди. — Не бойся, дитя человеческое, — произнёс он, и каждое слово было наполнено древней силой и неземной добротой. — Ты заплутала в наших владениях, в землях, что помнят времена до времён. Ты слаба, ты на грани. Я могу помочь тебе, вывести тебя из этого лабиринта, вернуть к твоим. Но для этого… — он сделал паузу, его взгляд стал ещё более проникновенным, — ты должна довериться мне. Полностью и безоговорочно. Готова ли ты на это, дитя смертных? Джина, находясь на грани обморока, с трудом фокусируя взгляд на его прекрасном лице, могла лишь слабо, едва заметно кивнуть. Её пересохшие губы шевельнулись, пытаясь выдавить слово «да», но вышло лишь хриплое, едва слышное дыхание. Надежда, острая, ослепительная, пронзительная, пронзила её отчаяние, как луч солнца сквозь тучи. Он её спасёт. Этот прекрасный, величественный, благородный эльф — её единственное спасение, её чудо. Слёзы благодарности и облегчения выступили на глазах, смешиваясь с каплями дождя на лице. Эльф кивнул, словно принимая её согласие, и снова поднял руку. Его длинные пальцы начертили в воздухе сложный узор, оставляя за собой едва видимые серебристые следы, похожие на светящуюся пыльцу. Он негромко произнёс несколько слов на том же певучем языке, и воздух вокруг них словно сгустился, стал плотнее, наполнился тихим гудением, вибрацией, которую можно было скорее почувствовать костями, чем услышать. Джина ощутила странное покалывание на коже, как будто тысячи невидимых перьев одновременно коснулись её. Мир вокруг слегка помутнел по краям, приобрёл какую-то нереальность, словно она смотрела сквозь тонкую дымку или старое, покрытое патиной стекло. — Что… что вы сделали? — прохрипела она, собрав остатки сил, чтобы задать вопрос. Её голос звучал чужим, отдалённым. Эльф посмотрел на неё с той же мягкой, успокаивающей улыбкой, от которой теплело на душе. — Мы просто стали невидимы для глаз твоего народа, — спокойно, почти нежно ответил он, его голос обволакивал, как тёплое одеяло. — Лес скроет нас от их взоров, пока я не выведу тебя на верную дорогу. Поисковики уже рыщут неподалёку, но они могут спугнуть равновесие этого места. Нам нужно время и покой, чтобы я мог восстановить твои силы перед дорогой. Не волнуйся, милая. Ты в безопасности. Он легко, словно она ничего не весила, словно она была не взрослой женщиной, а ребёнком или пушинкой, поднял её на руки. Его сила была нечеловеческой, но движения при этом оставались невероятно осторожными, бережными. Джина инстинктивно обвила руками его шею, прижимаясь к твёрдой, тёплой груди. Она вдохнула, и её ноздри наполнил тонкий, опьяняющий аромат — запах сосновой хвои после дождя, свежего озона после летней грозы, и что-то ещё, неуловимое, древнее, пахнущее звёздным светом и забытыми песнями. Этот запах проникал в самую душу, вызывая странное чувство ностальгии по чему-то, чего она никогда не знала, по дому, в котором никогда не жила. Джина закрыла глаза, полностью, безоговорочно отдав себя в руки своего спасителя. Усталость навалилась невыносимой тяжестью, и сопротивляться ей больше не было сил. Пусть он несёт её, пусть заботится. Он — эльф, существо из легенд, благородное и мудрое. Ему можно доверять. Ему нужно доверять. Он нёс её сквозь чащу, и даже сквозь пелену полузабытья Джина ощущала, как меняется окружающее пространство. Ветви, которые должны были бы хлестать по лицу, бесшумно отклонялись. Корни, о которые она спотыкалась бесчисленное количество раз, словно сами уходили под землю. Деревья расступались перед ними, образуя узкий, извилистый проход, а затем смыкались за их спинами. Лес подчинялся ему, слушался его, как верный слуга своего господина. Она не знала, сколько времени они шли. Может быть, минуты, может быть, часы. Время в его объятиях утратило всякий смысл, растворилось в тёплой дымке полусна. Наконец, сквозь шум дождя и шелест листвы, она услышала другой звук — журчание воды. Джина приоткрыла глаза. Перед ними открылся небольшой грот, скрытый за тонкой, искрящейся пеленой водопада. Вода низвергалась с невысокого уступа, разбиваясь о камни внизу миллионами сверкающих брызг, создавая радужную дымку. Сквозь эту завесу виднелся вход — тёмный, манящий, обещающий укрытие и тепло. Эльф, не замедляя шага и не потревожив ни единой капли, прошёл сквозь водопад, словно сквозь призрачную стену. Вода обтекала их, не касаясь, повинуясь той же непостижимой магии. Внутри грота было сухо и неожиданно тепло. Стены, покрытые слоем бархатистого мха и какими-то странными, плоскими грибами, мерцали мягким, фосфоресцирующим светом — бледно-зелёным, голубоватым, серебристым. Этот свет не был ярким, но его было достаточно, чтобы разглядеть детали. Грот был небольшим, но уютным. В глубине, у дальней стены, виднелось ложе, сооружённое из мягких, пушистых шкур неизвестных зверей — белых, серых, с серебристым отливом. Они выглядели невероятно мягкими и тёплыми. Воздух здесь был пропитан запахом земли, влаги и чего-то сладковатого, травяного. Эльф осторожно, с почти отеческой нежностью, опустил Джину на ложе из шкур. Она утонула в них, они обволокли её замёрзшее, измученное тело, даря долгожданное тепло и мягкость. Это было похоже на объятия самой земли, на возвращение в материнское лоно. Джина хотела поблагодарить его, хотела сказать что-то, выразить свою безмерную признательность, своё благоговение перед этим чудом. Она подняла взгляд на его лицо, собираясь улыбнуться, собираясь произнести слова благодарности. И замерла. Выражение его лица изменилось. Изменилось так резко, так кардинально, что на мгновение ей показалось, что перед ней стоит совершенно другое существо. Мягкость исчезла, словно её стёрли грубой тряпкой. Сочувствие, тепло, забота — всё это испарилось, оставив лишь холодную, отстранённую маску. В его прекрасных голубых глазах, которые ещё секунду назад светились добротой, зажёгся иной огонь. Холодный, хищный, ледяной. Взгляд стал острым, как лезвие ножа, и в нём читалось… презрение. Глубокое, вековое, всепоглощающее презрение. И что-то ещё — торжество, злорадство, предвкушение. Прекрасные губы, которые произносили слова утешения, изогнулись в усмешке. Не в улыбке — в усмешке, презрительной, насмешливой, обнажающей ряд идеально ровных, белоснежных зубов, которые теперь казались слишком острыми. — Глупое дитя, — произнёс он, и музыка исчезла из его голоса. Теперь он звучал иначе — холодно, отчётливо, с едва скрываемым змеиным шипением на согласных. Слова падали, как ледяные камни, каждое — удар. — Ты и вправду поверила в сказки о добрых эльфах? В байки для человеческих детей, в сладкие истории о благородных спасителях? Ужас, первобытный, животный ужас, ледяной волной захлестнул Джину, выбив остатки воздуха из лёгких. Её сердце, только что бившееся от благодарности и облегчения, теперь колотилось в панике, пытаясь вырваться из грудной клетки. Кровь отхлынула от лица, и она почувствовала, как холодеют пальцы рук и ног. Она попыталась отползти, инстинктивно, не думая, просто пытаясь увеличить расстояние между собой и этим существом, которое секунду назад было её спасением, а теперь превратилось в воплощение кошмара. Её спина упёрлась в холодную, влажную стену грота, покрытую мхом. Отступать было некуда. Эльф сделал шаг к ней. Неторопливый, размеренный, полный уверенности хищника, загнавшего жертву в угол. Серебристый свет, исходящий от стен, играл на его лице, подчёркивая острые скулы, делая черты ещё более чужими, ещё более нечеловеческими. — Позволь объяснить тебе, недолговечная, — продолжил он, склонив голову набок, словно изучая интересный, но малоценный объект. — Этот лес не случайно заставил тебя заблудиться. Тропа не исчезла сама по себе. Это была наша воля. Моя воля. Он обвёл рукой вокруг, словно указывая на невидимые границы своих владений. — Мы, эльфы этих древних земель, последние хранители того, что осталось от старого мира, мы питаем к вам, людям, не любовь и не снисхождение. Мы питаем к вам ненависть. Чистую, выстраданную веками ненависть. Его голос становился всё более жёстким, каждое слово было пропитано ядом. — Вы — шумные. Вы вторгаетесь в наши леса со своими криками, смехом, со своей музыкой, оглушающей и грубой. Вы не слышите песен деревьев, не чувствуете дыхания земли. Вы недолговечны, ваши жизни — вспышки, мгновения, ничто по сравнению с нашей вечностью. И в своей краткости вы жадны, алчны, разрушительны. Он присел на корточки перед ней, его лицо оказалось на расстоянии вытянутой руки. Джина съёжилась, прижимаясь к стене, не в силах отвести взгляд от его холодных, безжалостных глаз. — Вы топчете нашу землю своими грубыми ботинками, не замечая хрупких растений под ногами. Вы рубите наши деревья — не старые, умирающие, которые сами просят покоя, а молодые, полные жизни, превращая их в свою мебель, в свои дома, в свои безделушки. Вы оскверняете тишину леса, эту священную тишину, которая старше ваших богов, своим грубым, бездумным смехом. Вы разводите огни, вы оставляете мусор, вы берёте и берёте, ничего не отдавая взамен. Его голос стал тише, но от этого ещё более страшным, наполненным ледяной яростью. — Вы — зараза. Чума, медленно, но неотвратимо пожирающая всё живое. Вы размножаетесь, как крысы, заполняя собой каждый уголок мира, и везде, куда вы приходите, умирает магия, увядает красота, умолкают песни. Он выпрямился, возвышаясь над ней, и Джина почувствовала себя насекомым под увеличительным стеклом. — Убить тебя? — он произнёс это так, словно размышлял вслух, словно взвешивал варианты. — О, это было бы слишком просто. Слишком быстро. Слишком… милосердно. А милосердия ты не заслуживаешь, дитя разрушителей. В его глазах плясали холодные огоньки, отражая фосфоресцирующий свет стен грота. — Нет. У нас есть для тебя иная судьба. Более… подходящая. Ты станешь частью нашей коллекции. Да, у нас есть такая. Небольшая, тщательно отобранная коллекция ваших сородичей. Тех, кто был особенно наглым, особенно шумным, особенно неуважительным. Он склонился ближе, его дыхание, холодное, пахнущее зимним ветром, коснулось её лица. — Ты станешь вечной, безмолвной служительницей в нашем незримом мире. Ты будешь прислуживать нам, выполнять наши поручения, убирать наши жилища, готовить нашу пищу. Ты будешь наблюдать, как проходят века, как стареют и умирают твои сородичи за пределами этого леса — твоя семья, твои друзья, если они у тебя были. Ты будешь помнить их, тосковать по ним, но не сможешь издать ни звука, не сможешь позвать на помощь, не сможешь сбежать. Твоя воля будет скована нашими чарами, твой голос — запечатан нашей магией. Ты будешь куклой, живой, чувствующей, но совершенно бесправной куклой в наших руках. Он расправил плечи, и его фигура, казалось, стала ещё выше, ещё более величественной и одновременно устрашающей. — Твоя молодость, твоя красота — всё это будет заморожено в этом моменте. Ты не будешь стареть, не будешь умирать своей естественной смертью. Это было бы слишком большой милостью. Нет, ты будешь вечно молодой оболочкой, внутри которой медленно, день за днём, год за годом, век за веком, будет увядать и гнить твоя человеческая душа. Ты будешь наблюдать, как меняется мир, как твой род постепенно забывает о нас, как легенды превращаются в сказки, а сказки — в детские страшилки. И ты ничего не сможешь с этим поделать. Джина открыла рот, пытаясь закричать, пытаясь призвать на помощь, пытаясь умолять о пощаде, но из её горла вырвался лишь жалкий, сдавленный всхлип. Ужас парализовал её, лишил способности говорить, думать, действовать. Слёзы хлынули из глаз, размывая его лицо, превращая его в кошмарное, расплывчатое пятно. Эльф наблюдал за её отчаянием с холодным, отстранённым любопытством, словно энтомолог, изучающий последние конвульсии приколотой к доске бабочки. — Плачешь? — голос его звучал насмешливо, почти с удовольствием. — Это естественно. Плач — единственное, что вам, недолговечным, удаётся действительно хорошо. Вы плачете от радости, от горя, от страха. Вы такие эмоциональные, такие хрупкие, такие… сломанные изначально. Он протянул руку и одним пальцем, длинным, холодным, почти невесомым, провёл по её щеке, смахивая слезу. Прикосновение было нежным, почти ласковым, но от него Джину передёрнуло, словно её коснулось что-то мертвое, ледяное. — Знаешь, что самое забавное? — продолжил он, рассматривая мокрый палец с академическим интересом. — Ты действительно поверила. Всем сердцем, всей душой. Ты увидела прекрасное лицо, услышала добрые слова, почувствовала заботу — и немедленно, без единого колебания, доверилась. Вы все такие. Вы видите красоту и автоматически приписываете ей доброту. Вы слышите мелодичный голос и решаете, что его владелец непременно благороден. Какая наивность. Какая трогательная, жалкая, глупая наивность. Он поднялся, отворачиваясь от неё, и начал расхаживать по гроту, его движения были плавными, кошачьими, полными хищной грации. — Красота, дорогая моя пленница, — это не признак добродетели. Это самая опасная ловушка, которую только можно придумать. Потому что против неё нет защиты. Вы, люди, призваны восхищаться красотой, тянуться к ней, доверять ей. Это ваша слабость. Ваша фатальная, неисправимая слабость. Он остановился у входа в грот, за его спиной сквозь завесу водопада проникали слабые отблески дневного света, уже тусклого, угасающего — приближался вечер. Его силуэт казался тёмным, призрачным, нереальным. — Сейчас начнётся ритуал, — сообщил он, не оборачиваясь. Его голос был деловым, почти скучающим. — Он не будет болезненным… физически. Боль придёт позже, когда ты осознаешь всю полноту своего нового положения. Когда поймёшь, что каждый следующий день будет абсолютно идентичен предыдущему, и так будет продолжаться вечно. Это и есть настоящее проклятие — не огонь, не пытки, а бесконечная, монотонная, лишённая смысла вечность. Он повернулся к ней, и в его руке появился странный предмет — кристалл, размером с куриное яйцо, неправильной формы, многогранный. Он пульсировал тусклым, зеленоватым светом, словно в его глубине билось чужое, холодное сердце. Свет от кристалла окрасил лицо эльфа в болезненный оттенок, сделал его черты ещё более жёсткими, ещё более нечеловеческими. — Этот камень, — он поднял его выше, чтобы она могла лучше рассмотреть, — содержит в себе связующие чары. Он станет твоей цепью, твоим ошейником, твоей клеткой. Как только я активирую его, твоя воля будет подчинена воле нашего рода. Ты не сможешь ослушаться приказа. Не сможешь причинить нам вред. Не сможешь убежать. Не сможешь рассказать о нас кому-либо из своих — даже если каким-то невероятным образом вырвешься на свободу. Джина отчаянно затрясла головой, всё ещё надеясь, молясь, что это кошмар, что сейчас она проснётся в палатке, рядом с Максом, и всё это окажется просто жутким сном, порождённым усталостью и стрессом заблудившейся туристки. Она зажмурилась, сильно, до боли, пытаясь прогнать видение. Но когда открыла глаза, эльф всё ещё стоял перед ней, реальный, осязаемый, ужасающий. Он медленно приближался, держа кристалл перед собой. Зеленоватый свет становился ярче, пульсация — чаще. Камень начал издавать тихий, пронзительный звон, который отдавался болью в висках, заставлял зубы ныть, а кости — резонировать в унисон с этой зловещей мелодией. — Не сопротивляйся, — посоветовал он, и в его голосе впервые появилось нечто, отдалённо напоминающее сочувствие. Но это сочувствие было холодным, формальным, как сочувствие врача, который знает, что операция будет болезненной, но всё равно намерен её провести. — Сопротивление только продлит агонию. Чем быстрее ты примешь свою судьбу, тем легче будет перенести трансформацию. Твой разум сломается в любом случае — это неизбежно. Но ты можешь выбрать, как это произойдёт — быстро и относительно безболезненно, или медленно, мучительно, с попытками цепляться за остатки своей прежней личности, которые всё равно будут отняты у тебя, один за другим, как лепестки у увядающего цветка. Он опустился на колени рядом с ней, и его свободная рука легла ей на лоб. Прикосновение было ледяным, обжигающим холодом, от него по телу разлилась волна онемения, покалывания, похожего на то, что чувствуешь, когда отсиживаешь ногу, только в тысячу раз сильнее и распространяющегося по всему телу. Джина попыталась оттолкнуть его руку, но её собственные руки не слушались, двигались медленно, неуклюже, словно через толщу воды или густого мёда. Её пальцы прошли сквозь его запястье, не встретив сопротивления, словно он был соткан из тумана и теней. — Тише, тише, — прошептал он, почти ласково, и его голос снова стал певучим, убаюкивающим, но теперь эта мелодия не приносила утешения — она вызывала тошноту, головокружение, желание провалиться сквозь землю и исчезнуть. — Скоро всё закончится. Скоро боль утихнет. Скоро ты забудешь, что значит быть человеком, что значит иметь свободную волю, что значит мечтать о будущем. И это, поверь мне на слово, будет облегчением. Потому что помнить всё это и не иметь возможности вернуть — вот истинная пытка. Он поднёс кристалл к её груди, и свет, исходящий от него, стал слепящим, невыносимым. Джина почувствовала, как внутри неё что-то сломалось, какая-то тонкая, невидимая нить, связывающая её тело и душу, её разум и волю, её прошлое и будущее. Она открыла рот, и из него вырвался крик — долгий, отчаянный, полный безысходности и ужаса. Но крик этот не прозвучал. Он застрял в горле, превратился в безмолвный вопль, который никто никогда не услышит. Последнее, что она увидела перед тем, как пелена тьмы накрыла её сознание, было лицо эльфа. Прекрасное, холодное, безжалостное. И его улыбка — торжествующая, победная, улыбка хищника, завершившего охоту. --- Когда Джина очнулась, она больше не лежала на ложе из шкур. Она стояла. Вернее, её тело стояло — прямо, неподвижно, как статуя, как манекен. Она не могла пошевелиться, не могла контролировать собственные мышцы. Она могла только смотреть, видеть, слышать, чувствовать. И думать. О, да, думать она могла. Её разум остался ясным, пугающе ясным, заперт в неподвижном, чужом теле, как птица в слишком тесной клетке. Грот изменился. Или она теперь видела его иначе? Стены мерцали не просто фосфоресцирующим светом — они пульсировали, дышали, на них проступали узоры, древние руны, которых она раньше не замечала. Воздух был наполнен шёпотом, тихим, настойчивым, на том самом певучем языке, который звучал одновременно и прекрасно, и пугающе. Эльф стоял в нескольких шагах от неё, спиной. Он что-то делал, готовил — на плоском камне у дальней стены грота были разложены какие-то предметы: пучки трав, маленькие флаконы с жидкостями, ещё несколько кристаллов, похожих на тот, которым он запечатал её волю. Она хотела закричать. Хотела заплакать. Хотела умолять. Но губы её не шевелились. Горло не издавало ни звука. Она была живым трупом, думающей куклой, заключённой в собственном теле. Эльф обернулся, словно почувствовав, что она очнулась. На его лице не было ни жестокости, ни злорадства. Только спокойное, деловое удовлетворение, как у ремесленника, успешно завершившего сложную работу. — Проснулась, — констатировал он. — Отлично. Первый этап завершён. Теперь ты — наша. Навсегда. ---