Былины Осени

— …Велесвет, — негромко окликнул Всемир. Мужчина поспешно поднял голову. — Помнишь, ты спросил… почему для меня было так важно то капище? Губы Велесвета смягчила ласковая улыбка. Отложив на миг ложку, он чуть ближе придвинул тарелку к волхву. — Ешь. Остынет, — немного помолчав и дождавшись, когда Всемир возьмёт ещё хоть пару ложек, он наконец сказал: — Душа моя, я понимаю, что это твоя сокровенная тайна. Если ты не хочешь говорить, то и я не хочу слышать. К тому же, это, на самом деле, было так давно… — Нет, — Всемир покачал головой. — Я обещал, что больше не буду от тебя ничего утаивать. Мне надо сказать. Вновь улыбнувшись, Велесвет слегка кивнул. — Тогда я слушаю тебя. Почему-то Всемир долго молчал, глядя сквозь чашку медленно остывающего чая. Капище Марены, древнее и находящееся глубоко в лесу, уже было частично разрушено — Велесвет не знал этого, и в голубых глазах читалось намерение на этот раз защитить капище по одному слову любимого. Зря. Очень зря. Узнав причину, он, должно быть, лишь укрепится в своей решимости. Но это оставалось последним неразрешённым между ними делом. — …Просто когда-то… — наконец сорвалось с холодных губ. — Когда-то жила одна девушка. Её звали… Рада. Это был очень холодный сентябрь. Небольшая деревня на севере, окружённая идолами Макоши, привыкла к поздней весне, раннней осени и бесконечно долгим зимам — однако в тот год её жителей, помимо холода и неурожая, измотала война. Южные племена часто совершали набеги на соседей, но в этот раз они почти три месяца заходили всё дальше и дальше на север, тесня воинов, забирая запасы еды и угоняя скот. Выжившие на поле боя успевали лишь убежать из своей деревни в другую, дабы предупредить об опасности, как она тотчас приходила и туда. Северяне быстро поняли, что очень зря гордились тем, что, в отличие от варваров-южан, умели выживать в зиме, — пусть чужие воины тоже гибли, в этот раз их было очень, очень много. В конце концов, последняя деревня на их пути не смогла устоять — от полного разорения её спасло лишь то, что близилась осень, южане опасались идущего с ней холода и, к тому же, не стремились захватить сами земли. Удовлетворившись этим, воины повернули назад. С собой же, помимо награбленного, увели чужих лошадей… И нескольких пленников. Эти люди были из разных деревень, в основном девушки — одна из них была схвачена как раз в последней деревне. Бледную, светлокосую и голубоглазую стройную северянку сильно испугал черноокий молодец, смуглым пятном выделявшийся на фоне серого осеннего неба. Но делать было нечего — этот человек был победителем на их землях, и, вместе с товарищами, мог брать что вздумается. У трофея было имя — Рада. У воина тоже — Бранко. Ещё три месяца шли назад. Холодало, но не так сильно, как в северных селениях. В конце концов, воины дошли до дома, а к зиме многие пленные девушки стали жёнами чужеземцев — не обошла эта судьба и Раду. Поначалу она очень боялась положившего на неё глаз воина, много плакала и мечтала о возвращении домой, однако… За те несколько месяцев обратной дороги Бранко искренне полюбил девушку. Он был грозным и пугающим воином, но хорошим, ласковым мужем — и какое-то время спустя Рада поняла, что ей и самой нравится этот черноволосый южанин. Их история, похожая на те, что рассказывают мамы своим чадам перед сном, могла бы закончиться хорошо… Если бы не одно несчастье. Поняв, что она ждёт ребёнка, Рада счастливо сообщила об этом мужу. Бранко тоже был обрадован этой вестью — оба старались придумать хорошее имя, гадали, появится у них мальчик-богатырь или же прелестная бойкая девочка… Но месяцы шли, здоровье Рады становилось хуже, а когда пришло время, она долго мучалась, пытаясь дать жизнь ребёнку. Бабки-повитухи спасли Раду — только вот девочка родилась мёртвой. После этого подобные несчастья стали сыпаться одно за другим. Второй раз Рада потеряла ребёнка, проносив его под сердцем лишь три месяца. Третий раз родился мальчик, но умер спустя месяц от болезни, нагнанной зимой. Четвёртый вновь родился уже мёртвым. Пятый, как и второй, не дожил до родов, не пробыв в утробе матери и полугода. Шестая так же умерла, на второй месяц после появления на свет… Поначалу Бранко ещё мог найти слова, чтобы утешить жену — но над каждым новым умершим ребёнком Рада плакала всё дольше, и всё больше боялась за следующего. Она горячо молила Макошь о том, чтобы уберегла её детей от смерти, — кому ещё было молиться девушке, выросшей в деревне, где так свято чтили покровительницу судьбы, семьи и женской доли?.. Но, несмотря на слёзные мольбы… Макошь так и не помогла ни её сыновьям, ни дочерям. Узнав, после потери пятого, что она ждёт шестого ребёнка, Рада упала на колени и впервые в отчаянии начала молиться Марене. Мара-Марена — зима, уносящая жизни. На севере её почитали и боялись, но никому бы не пришло в голову просить её за жизнь детей — остереглись бы, дабы не навлечь ещё большее несчастье. Тем более на чужбине, где многих богов звали иначе, а зимы и вовсе было совсем мало. Но Рада не знала, что ещё может ей помочь. Шестой ребёнок, милая дочь, которой они с Бранко подобрали неказистое имя-оберег, всё равно умерла — но даже так, прожила дольше остальных. Поэтому, узнав, что она беременна в седьмой раз, Рада вновь начала умолять о помощи Марену. — Матушка Марена, уж шестерых моих детей ты забрала, а ещё раньше — отца с маменькой и братом… — шептала девушка, сжимая в руках оберег — железный медальон с крестом, за которым Бранко ходил для неё к кузнецу из соседней деревни. — Не знаю, чем вызвала твой гнев, но не наказывай моих детей вместо меня! А коли не злишься, прошу, не забирай хоть седьмого моего, дай ему вырасти и увидеть этот мир… Я вся твоя — но пощади его!.. Чем дальше, тем чаще Рада молилась Марене. А тем временем, близилась середина ноября — холодного, даже на юге. Бранко не говорил жене о том, как много он слышал плохих предсказаний от ведунов, к которым обращался за советом. Наконец, ребёнок родился. Роды были тяжёлыми, ночь — всё ещё тёплой для севера, но слишком холодной для юга, а мальчик — маленьким, слабым и совсем бледным. Ведуны, говорившие, что ребёнок родится мёртвым, начали говорить, что он не проживёт и пары месяцев. Рада никак не переставала трястись за жизнь новорождённого сына, и Бранко, надеясь подбодрить её, начал было придумывать имя… Но жена в ответ лишь больше побледнела, прося супруга не говорить ни слова. Первых детей Рада и Бранко собирались назвать красиво. Со смертью третьего начали придумывать имена-обереги — сперва в честь грозных зверей, вроде волка, после — всё более дурные, чтобы отпугнуть нечисть. Но седьмой ребёнок был совсем другим. — …Мама побоялась давать мне имя, — Всемир перевёл взгляд на стену, всё так же не глядя в глаза Велесвета, — он и так знал, что в них сейчас было слишком много чувств. — Чаще звала Младеном или Воронёнком, порой Нельгой, что в тех краях значило «ненужный»… И ещё другими, от случая к случаю. Но не думай, что меня это печалит, — впервые с начала разговора на губах волхва показалась тень улыбки, а с ней и нежные ямочки на бледных щеках. — Я люблю все эти имена. К тому же… Я всё ещё жив. А это, на самом деле, стоит намного дороже, чем собственное имя. Мальчик правда рос без имени. Он прожил гораздо дольше, чем пугали старики, — но был болезненным, худым и таким бледным. Ещё при рождении на его голове были чёрные волосы — глаза вскоре потемнели и слились с ними цветом, в этом он явно пошёл в отца. Но вот белая кожа, доставшаяся от матери, делала его, по словам соседей, похожим на нежить. Рада сбилась со счёта, сколько раз в день она просила Марену не трогать её сына… И, кажется, это всё-таки сработало. Ведь Младен смог дожить до семи лет. И эта жизнь была не так уж и плоха. В конце концов, у Младена были родители, которые его любили, и немного друзей — в основном, такие же полукровки, старшим братьям и сёстрам которых исполнилось уже почти тринадцать лет. Пускай Младен был ребёнком, но у него была очень хорошая память — он на всю жизнь запомнил, как именно мать молилась Марене, какими крестами вышивки украшала свою и его одежду. Казалось, из её уст вовсе не звучали имена других богов, и лишь от отца Младен знал о том, как молиться остальным. Южный язык отличался от северного наречия, и если Рада и Бранко долго учились понимать друг друга, то их ребёнок с детства говорил на обоих языках — почему-то это тоже пугало стариков, так что мать вскоре стала единственным человеком, с которым Младен говорил на втором родном. Те дни были спокойными, без слишком холодных зим и с хорошим урожаем. Раде казалось, что уже можно перестать выживать и начать жить… А потом Бранко вновь уехал воевать. Войны между южными племенами тоже не были редкостью — но каждый раз отец возвращался. Теперь же Рада ждала мужа почти месяц — и всем, чего дождалась, были несколько воинов, вернувшихся раненными, без своих лошадей, и кричащих о том, что враги убили всех, и уже идут сюда. У женщин не было времени оплакать своих мужей и сыновей. Мужчин в деревне осталось мало, защититься было невозможно. Рада могла лишь взять сына и, собрав столько вещей и еды, сколько успела, сбежать из деревни за считанные минуты до того, как туда ворвались враги. Идти было некуда — чужеземка всё ещё не знала никого из соседних деревень, к тому же, те тоже скоро должны были присоединиться к сражениям. Нигде поблизости не было спокойно. Было неясно, куда пойдут захватчики, и не нагонят ли они их, к тому же, как раз наступил конец лета, и если они проходят слишком долго, болезненный сын мог простудиться… И будто мало было всех этих бед, незадолго до последнего ухода Бранко Рада поняла, что снова ждёт уже восьмого ребёнка. Теперь он должен был родиться не больше чем через три месяца. — Мы остались одни, еды было мало, и никто не захотел бы помочь нам в такое неспокойное время, — Всемир слегка покачал головой. — Единственным местом, куда мама ещё могла пойти, была её родная деревня, — даром, что прошло больше десятка лет, а идти нашими шагами было как раз три месяца. Я… — он опустил голову, словно боялся, что рисунки прошлого отразятся в чёрных глазах. — Я помню, как медленно, с каждым днём всё становилось хуже. Мы шли на север — и казалось, что холодает гораздо быстрее, чем обычно. Маме тоже было всё труднее идти — она уставала, моя нерождённая сестра тянула из неё все силы. Еда закончилась, и если поначалу удавалось попросить хоть немного во встречавшихся по дороге деревнях и даже найти там ночлег, потом люди почему-то совсем исчезли. Мы сбились с пути — мы зашли в лес. После этого не осталось выбора, кроме как идти дальше и пытаться найти хоть какой-то дом. Но уже была холодная осень. Я был слишком мал, чтобы каждый день голыми руками ловить зайца, рыбу или птицу, мама — слишком слаба, и есть приходилось всё, что могли найти, — он наконец-то поднял голову, но так и не посмотрел на Велесвета прямо. — Я сам не знаю, как так вышло, что нас не растерзали волки. — …Как ты узнал, что это была сестра?.. — едва произнося слова, спросил Велесвет. На бледных губах Всемира появилась кривая улыбка. — Я никогда не забуду то, что это была именно сестра. Наступила зима. Младен и Рада ушли уже далеко на север, поэтому вокруг было безумно холодно. Рада совсем отвыкла от мороза родного края — у Младена же не было шанса привыкнуть, даже мягкие южные зимы, стоило нечаянно промочить ноги или долго просидеть на ветру, неизменно заставляли его чихать и лежать с горячим лбом. Он опять был болен, но почти месяц всеми силами скрывал это от матери. В конце концов, её одежда была куда тоньше, чем у него, она едва шла вперёд из-за округлившегося большого живота, и всё равно всякий раз отдавала сыну больше скудной еды из калины и шиповника, кореньев, сухих семян щавеля и грибов, которые отрывали прямо с корой, на которой они росли. Животные попрятались, кроме хищников, и даже червей было почти не найти на поверхности. Рада шла всё медленнее, часто останавливаясь и тяжело дыша, иногда её лоб покрывался холодным потом, словно она терпела сильную боль, но на все вопросы сына отвечала лишь, что спина болит из-за тяжёлого живота. Лес становился всё менее густым, снежный покров казался всё глаже — Младен никогда не видел такого красивого и глубокого снега на юге, однако сейчас он лишь пугал. Но вдруг, несколько долгих часов спустя, между темнеющим небом и белой пустошью дрогнуло что-то, похожее на свет. Почти выйдя из леса, Рада и её сын впервые за бесконечно долгое время увидели далёкий огонёк окна. — Младен… Воронёнок мой… — измученная женщина улыбнулась, погладив по голове дрожащего на холоде сына. — Смотри, там дом… Пойдём, может пустят, а не туда, так в другой… А!.. Рада вновь сжала зубы, но слишком поздно — с губ сорвался болезненный стон, а ноги ослабели, и она сползла по стволу дерева на снег. — Мама! — Младен постарался поддержать её, но к концу долгого пути он был таким слабым и худым, что упал вместе с ней. — Ах… Ничего, спина… — Рада отвернулась, и растрепавшиеся светлые волосы скрыли её лицо от сына. — Тот дом далеко, боюсь, я буду идти очень долго… Воронёнок мой, беги первым! — вновь подняв голову, она смогла улыбнуться синими от холода губами. Младен замотал головой. — Беги, согрейся хоть пока бежишь, я чуть посижу и пойду следом… Говори на нашем, язык твоего отца здесь не поймут… Попроси о ночлеге, люди добрые, не откажут тебе… Ну же, беги! Младен видел, что матери было больно. Он не знал, что с ней, и как спина может болеть настолько сильно и долго, — но им действительно нужен был ночлег и немного еды. Прямо сейчас, пока не стемнело и не стало слишком холодно. Свет был далеко, но, может, ему не откажут, если он попросит ещё помочь матери дойти?.. Бежать вперёд, пока мать всё ещё сидела на снегу, было невыносимо. Окоченевшие руки и ноги плохо слушались, порванную одежду продувал ветер, а мелкие снежинки запутались в чёрных волосах — согреться, как надеялась Рада, не выходило. Но огонь был ближе. Это точно был дом, вскоре за ним показались и другие — они в самом деле смогли дойти до деревни. Пусть и не до той, до которой надеялась дойти Рада. Дом стоял чуть в отдалении, на самой окраине, он был большим, а значит, там точно должна была найтись еда! Ведь верно? Младен бежал слишком быстро, истратил все силы, лишь больше замёрз и уже не мог идти, поэтому подполз по снегу к порогу и как мог постучал в дверь. Потом ещё раз. И ещё. Подолгу не отвечали, словно там было пусто, но огонь в окнах горел, едва слышно доносились голоса. Наконец, дверь дрогнула и открылась, стряхнув с досок снег, едва не ударив мальчика по лицу и явив взору коренастого белокурого мужчину с тёмными глазами, закутанного в тёплые одежды из меха и шкур. Сперва никого не увидев, он едва не закрыл дверь, но наконец заметил худого ребёнка с бледной кожей и очень тёмными волосами, лежащего на его пороге. В чёрных глазах Младена затеплилась надежда. — Помогите… — Сгинь, нежить! — лишь только заметив мальчика, мужчина отпрянул назад, постаравшись резко захлопнуть за собой дверь. Младен схватился за неё руками — пальцы больно прищемили доски, от чего он вскрикнул, но так и не отпустил дверь. — Я человек! — впрочем, его ведь далеко не впервые принимали за нежить — а сейчас, со спутанными волосами, впалыми щеками и в рваной одежде, он выглядел намного хуже, чем обычно. — Помогите… Пустите, только на ночь, мы идём так долго… Было так странно говорить на языке, который раньше понимала только его мать и несколько детей-полукровок. Кажется, хозяин увидел, что перед ним впрямь был обычный мальчик из плоти и крови — нежить не кричит так от боли, да и её пальцы не синеют от холода. Однако это всё же был неверный дом. — Поди прочь! — мужчина выругался, будто злясь на то, что испугался ребёнка. — Шли куда-то — так дураки, что шли зимой! Самим еды мало! — Стойте! — надежда в глазах сменилась морозным страхом. — Пожалуйста, помогите! Моя мама… — Не уберёшься — проткну тебя мечом! Дверь закрылась сильно и громко, детские руки никак не могли её удержать. Какое-то время из дома ещё слышались глухие ругательства, звенящие в ушах. Пальцы сильно болели — впрочем, боль приглушила холод, пусть даже и на миг. Мама ведь сказала, что не откажут?.. С трудом поднявшись на ноги, Младен пошёл дальше. В деревне было много домов. Кто-то должен был открыть дверь!.. …Откуда ему было знать, что в этот год в северной деревне вновь выдался неурожай, а зима была холоднее обычного и уже успела унести несколько жизней. Каждый тревожился только о себе. Больше Младена не ругали — но и двери не открывались. В каких-то домах даже не горел огонь, отчего они казались мёртвыми среди своих собратьев. Младен сбился со счёта, в сколько дверей он уже постучал, однако, наконец, один дом открыл. На пороге стоял белокурый мужчина с тёмными глазами, закутанный в тёплую одежду из шкур. Увидев ребёнка, лежащего на своём пороге, он попытался было поднять его и сразу завести в дом, но Младен сам упёрся, всё твердя, что должен вернуться за мамой. Мужчина даже хотел выйти и вместе с ним проводить женщину к себе… Но надо было немного подождать. Теплее одеться, зажечь факел. А Младен вдруг понял, что с того момента, как он зашёл в деревню, прошло уже очень, очень много времени. Но никого не было. Мама так и не пошла за ним. От этой мысли стало намного холоднее, чем от снега и закрытых дверей. Откуда-то в маленьком теле взялись силы — не обращая внимания на встревоженные оклики мужчины, Младен выбежал из деревни и по собственным, уже начавшим скрываться под падающим снегом следам, бросился обратно к лесу. Только его следы. Одна дорожка. Мама правда не пошла за ним. Когда Младен добежал до окраины леса, совсем стемнело. Было очень страшно — именно ночью и в лесу чаще всего пропадали люди, а мамы как раз не было там, где они расстались. Только дорожка на снегу, неровная, широкая, словно человек медленно полз по земле, говорила о том, куда идти. Младен с трудом последовал туда же — ветер усилился, изо рта при каждом выдохе вырывались белые облачка пара, и казалось, что вместе с ними из тела утекает и душа. След никак не кончался — иногда он петлял, будто человек не знал, куда ему ползти, иногда наоборот, был странно прямым. Вдруг, на белом снегу появились красные пятна, — сперва немного, потом всё больше, пятна превращались в полосы, тянувшиеся вдоль борозды, вспаханной в снегу чужим телом. С каждым шагом грудь Младена всё больнее сдавливал липкий страх, а тело трясло уже совсем не от мороза. Вдруг, лес немного расступился. Среди высоких деревьев показалась маленькая поляна — на ней широким кругом стояли какие-то столбы, но Младен не обратил на них никакого внимания. Красные полосы вели внутрь круга — прямо к одному из столбов. Спотыкаясь и едва не падая, мальчик бросился туда. Его мать лежала на спине на снегу, а её одежда от подола до пояса почему-то была красной. Снег под ней тоже алел, подтаяв, словно окрасился в этот цвет почти только что. Рядом, у её ног, лежало ещё что-то, похожее на большой свежий кусок мяса, который не успели отмыть от крови, — однако Младен даже не посмотрел на него. — Мама!!! Рада была бледной, как смерть, холодный лоб покрыл липкий пот, дорожки слёз расчертили щёки, а руки вцепились в снег, будто в самом деле могли найти там какую-то опору. Она не повернулась на крик сына — лишь с трудом приподняла ресницы, когда тот рухнул рядом с ней на колени, вцепившись в плечо. — Мама, что с тобой?! Мама! Ты… — Младен… — едва слышно сорвалось с белых губ. — Нельга… Воронёнок мой… — пальцы всё ещё слегка дрожали, но уже не вцеплялись в снег так сильно. — Она жива? — Мама… — Она жива? — повторила Рада. — Твоя сестра… Она… — голубые глаза девушки медленно закатились, больше не глядя на сына. — …Жива?.. Больше Рада не говорила ничего. — Мама… Мама, вставай, — Младен потряс её за плечо. — Мама, я нашёл дом… Пойдём, он сказал, что даст нам кашу, хлеб и мясо… Мама… Мама, вставай! — почему она не отвечала? Она ведь только что говорила с ним, почему теперь молчит? — Мама, тут недалеко, я помогу тебе, только пошли, там тепло, правда, мама… Мама!!!.. Отвечал только ветер, холодом обжигавший щёки. Он же покрывал льдом слёзы, скатившиеся из чёрных глаз. Рада так и не узнала, что её дочь снова была мёртвой. — …Я мало понимал в жизни — зато о смерти знал всё, — Всемир, казалось, вовсе не видел того, что находилось рядом, и говорил не с Велесветом, а с самим собой. — Я знал, что мёртвых нужно хоронить, и вспомнил об этом, когда снова смог вспоминать. Земля была твёрдой. Прошло ужасно много времени, прежде чем я закопал её там, — сам лёг сверху, почти сразу потеряв сознание. Не знаю, почему я не умер от холода сразу. Но когда я очнулся, лёжа в чьём-то доме под тёплыми шкурами, первым, что я увидел, было лицо Огнеяра, — взгляд чёрных глаз наконец-то прояснился, и Всемир, впервые за всё это время, посмотрел прямо на Велесвета. — Лишь несколько дней спустя я понял, что закопал её на капище Марены. В доме было очень тихо. Так тихо, что, казалось, слышно как падает каждая маленькая снежинка за окном. Выражение лица Велесвета сейчас было сложно понять или описать словами — боль за любимого смешалась со злостью на людей и судьбу с её насмешливыми совпадениями, страхом за каждую секунду чужой жизни и чем-то неуловимо нежным, щемящим теплом сдавившим грудь. — Велесвет, — но Всемир опять заговорил раньше, чем воин успел разомкнуть губы. — С той ночи я навсегда перестал мёрзнуть зимой. Я не знаю, был ли я таким всегда, или Марена приняла мою мать за принесённую жертву… Или, может, это её дар в обмен на две отнятые жизни. Я знал лишь одно: это капище — могила моей матери, и её ничто не должно осквернить… Но Велесвет… Свет мой, — та же щемящая нежность появилась и в улыбке Всемира. — Я так пытался защитить того, кто давно умер, что совсем забыл о том, что ты всё ещё жив. Прошу, свет мой… Не уходи, — он протянул руку, словно хотел через стол дотянуться до Велесвета и обхватить ладонью его лицо. — Не закрывай свои глаза. Я переживу, если разрушится это капище, но если и ты меня оставишь… Я… Вдруг встав из-за стола, Велесвет подошёл к Всемиру и порывисто обнял, прижав его голову к своей груди. — …Я так рад, что ты жив, — хрипло произнёс он. — Душа моя… Не знаю, как ты пережил это один. Не надо больше. Ты не один. Я обещаю… я не покину тебя. Младен молча обвил руками его тело и закрыл глаза. Стоило выжить. Хотя бы для того, чтобы однажды встретить Велесвета.