Магия в оттенках

Яркость солнца на Лазурном берегу выходила за рамки обычного света. Оно купало в своих лучах стены виллы Делакуров, волны Средиземного моря. Для Билла, чьё детство и юность прошли в прохладных пейзажах Норы, эта ослепительная интенсивность была почти невыносимой. Вилла совершенно не походила ни на что что Билл видел прежде. В ней не было и намека на ту уютную хаотичность, что царствовала в Горе. Это был старинный, пропитанный духом истории особняк, где каждая деталь шептала о прошлых поколениях. Встретили его с теплым радушием. Мистер Делакур, отец Флёр, встретил его твердым рукопожатием и вопросами о работе в Гринготтсе. Он был похож на старый, могучий дуб. Миссис Делакур, мать Флёр, неустанно суетилась вокруг Билла, поправляя его воротник и щебетала на своем английском о том, как она рада наконец встретить «того самого английского волшебника, который смог очаровать сердце нашей Флёр». За ужином стол буквально ломился от изысканных явств — свежайшие устрицы, пахнущие морем и прохладным бризом, запечённый в ароматных травах морской окунь, салат с трюфелем и вино. За столом была и Габриэль, младшая сестра Флёр, — миниатюрная копия своей старшей сестры. Утонченная, но ещё с необузданной дикой энергией в глазах. — А помнишь, Флёр, — весело щебетала она, — как в прошлый раз, когда к нам приехал тот важный волшебник из Министерства, ты только вышла в зал, а он тут же умудрился опрокинуть суп прямо на свою новую мантию? Твои чары вейлы всегда так забавно действуют на тех, кто оказывается к ним не готов. Воздух за столом мгновенно сгустился. Миссис Делакур замерла с бокалом, мистер Делакур медленно опустил на колени шёлковую салфетку. Флёр, сидевшая напротив Билла, не дрогнула ни единым мускулом. Но Билл отчётливо видел, как побелели костяшки ее пальцев, сжимавшие тонкую ножку бокала. — Габриэль, — мягко, но с непреклонной твердостью произнес мистер Делакур. — Это совершенно не те темы, которые уместны для застолья. — Но почему? — искренне удивилась девочка. — Это же правда. Все вокруг только и говорят о крови вейл в нашей семье. О том, что наша красота — это дар и проклятие одновременно. О том, что… — Assez! — это слово сорвалось с губ Флёр шепотом, но с такой внутренней силой, что Габриэль мгновенно притихла, надув губы. Билл почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Он знал, что в Флёр течет кровь вейлы. Это было частью её магической ауры, которая делала её такой прекрасной. Но здесь, в стенах родного дома, эти слова прозвучали совершенно иначе. Не как комплимент — приговор. Остаток вечера прошел в натянутой, вежливой беседе. Флёр не проронила ни одного слова. Она сидела, отстранённая и прекрасная, словно принцесса в башне. Позже, когда все уже стали расходиться по комнатам, она шла рядом, молчаливая и напряжённая. — Прости за Габриэль, — наконец сказала она, глядя прямо перед собой. — Она ещё совсем ребенок, не понимает, что говорит. — Но она говорит правду, не так ли? — осторожно спросил Билл, останавливаясь у двери в комнату. Флёр резко повернулась к нему. В ее глазах бушевала настоящая буря эмоций — боль, гнев, обида и та самая усталость, что копилась в её душе, должно быть, годами. — Правду? — её голос дрогнул. — Какая правда? Что я не могу спокойно появиться на улице, не ловя на себе взгляды всеобщего восхищения и ненависти? Что мужчины смотрят на меня как на диковинную бабочку, мечтая приколоть булавкой к витрине? Что даже ты… — она запеклась, и её взгляд стал заметно мягче. — Ты, Билл, смотришь на меня и видишь…что? Красивую женщину? Удачную партию? Что-то блестящее и прекрасное? Слова ударили его. Да, он любил ее. Но его любовь родилась в ослепительно сиянии Турнира Трёх волшебников. Он никогда не задумывался, что скрывается за этим сиянием. Вернее, задумывался, но представлял себе нечто романтичное и возвышенное — утонченную магию, в не то, что мучает и терзает ее изнутри. — Я вижу тебя, Флёр, — сказал он, но его голос прозвучал неубедительно. — Нет! — она отступила на шаг, её лицо исказилось горькой гримасой разочарования. — Ты не видишь. Никто не видит. Они все видят только вейлы. Они влюбляются в её чары, в проклятие этой крови! Они не видят меня настоящую! Она сжала кулаки, и он впервые увидел в нее позе не просто обиду, а отчаяние дикого зверя. — Ты хочешь жениться на мне, Билл Уизли, — прошептала она. — Ты хочешь привести в свой дом, в свою семью… что? Идеал? Безупречную картинку? Или ты действительно хочешь привести меня настоящую? Со всем, что я есть? — Я хочу видеть тебя, — сказал Билл, на этот раз от всего сердца. — Какой бы ты ни была. Флёр долго и пристально смотрела на него, а затем коротко кивнула. — Тогда идём, — произнесла она наконец. — Оставь здесь свои представления о красоте, о романтике, о всем, что ты знал обо мне до сегодняшнего дня. То, что я покажу тебе, не имеет к нему никакого отношения. Она пошла по коридору, не оглядываясь. Её золотистые волосы мерцали в полумраке. И Билл, сердце которого бешено колотилось где-то в горле, последовал за ней. Потому что впервые за весь вечер, за всю их помолвку, может быть, даже за всю их историю, Флёр Делакур говорила с ним не как с поклонником, не как с женихом, а как с равным. Они покинули дом и углубились в ночную темному. В самое сердце поместья, укрытом от яростных морских ветров. Он был пропитан ароматом жасмина, кипариса и чем-то ещё, неуловимым и диким, что ускользало от понимания простого смертного. Флёр шла впереди и словно светилась. Она ни разу не обернулась, ни разу не удостоверилась, идёт ли он следом. Флёр и так знала, что Билл последует за ней. Наконец, они вышли на небольшую полянку, со всех сторон окружённую величественными платанами. В центре располагалось озеро: идеально чёрное, гладкое и неподвижное. Ни единого движения. Казалось, сама природа затаила дыхание в ожидании чего-то важного и неизбежного. Флёр остановилась на самом краю озера. Она стояла неподвижно, словно прекрасная статуя, высеченная из камня. — Все видят лишь поверхность, — её голос рассек ночную тишину, — оболочку. Красивую, блестящую упаковку. Никто не видит то, что внутри. Она медленно обернулась. Лунный свет упал на лицо Флёр и Бил заметил не ту знакомую, пленительную красоту, к которой он привык, а. Нечего совершенно иное — острую, почти болезненную ясность и определенность черт. В её глазах не было и следа кокетства, нежности или заигрывания, лишь холодная серьезность. — Ты говоришь, что любишь меня, Билл, — продолжала она, — но кого именно? Красивую девушку? Или то существо, что скрывается под этой кожей? Флёр не стала ждать ответа. Её тонкие, изящные пальцы потянулись к застёжке на плече. Платье медленно упало. И тогда началось Преображение. Это не было взрывом, трансформацией или метаморфозой, ломающей кости. Нет, это было медленно проявление. Тончайшее, неземное сияние возникло из-под гладкой кожи не плеч, её изящных ключиц, нежных изгибов рук. Оно было холодным, лунным, пульсировало в едва уловимом ритме. Её кожа перестала быть просто кожей — она стала полупрозрачной. Сквозь нее проступали светящиеся узоры сияющих жилок, похожие на карты далёких созвездий. Воздух вокруг нее задрожал и наполнился опьяняющим ароматом. Это был запах надвигающейся грозы, смешанный с пьянящим благоуханием таинственных ночных цветов. Её волосы заструилась сами по себе, словно живые змеи. Она выпрямилась во весь рост, и ее фигура мгновенно изменилась — в ней появилась многовековая, нечеловеческая грация и мощь древнего божества. — Вот кто я, — прозвучал её голос, теперь уже состоящий из хора. — Не просто женщина. Я — вейла. И моя песнь — не для ушей людей. Но сегодня… сегодня я сплю для тебя, Билл Уизли. Она медленно подняла руку, и ее пальцы, излучая мягкий свет, выписали в воздухе сложный знак. Он повис между ними, пульсируя и переливаясь всеми цветами радуги. Это не было заклинанием в привычном понимании этого слова. Это была сама природа, древний зов. Ноги Билла сами подкосились, и он опустился на колени. Он не испытывал унижения, презрения или злобы. Лишь благоговейный ужас и пьянящее осознание того, что ему дарована редчайшая часть лицезреть это своими глазами. Она подошла к нему. Тонкие, изящные пальцы Флёр коснулись его лба — словно ударив током. — Ты не бежишь, — прошептала она. — Все бегут. Или ползут, унижаясь и вымаливая хоть немного сияния. Но ты… ты смотришь, не отводя глаз. Ты видишь то, что есть на самом деле. Её руки, холодные и обжигающие одновременно, скользнули под его рубашку. Ткань с треском разошлась по швам под его прикосновением, словно тонкая бумага. Пальцы коснулись груди Билла, и на его коже остались светящиеся руны. Билл попытался поднять руки, чтобы коснуться её, но его пальцы отказывались слушаться. Он был простым человеком. Она же была воплощением магии, живым мифом, сошедшим со страниц древних легенд. Она опустилась перед ним на колени. Их губы нашли друг друга. Билл чувствовал, как ее неземная сущность вливается в него, заполняет каждую клетку тела, выжигая все лишнее, все человеческое, оставляя лишь чистый животный восторг и безоговорочную преданность. Она откинула голову назад, и ее сияние стало ещё ярче, озаряя все вокруг. Руки Флёр, сильные и неумолимые, сбросили с него остатки одежды. Билл стоял перед ней обнаженный. Все его «я», вся его воля, храбрость, прошла — все это рассыпалось в прах перед этим воплощённым чудом. Билл вошёл в неё. Это было подобно погружение в бездонное озеро из жидкого света, полного тайной силы. Её внутренности не было просто плотью — они были сотканы из снимающейся, прохладной энергии, которая обволакивала его, пульсировала вокруг него, высасывая из него не просто семя, а саму его жизненную силу, его эмоции, его сущность. Флёр не стонала от страсти — она издавала низкие, вибрирующие звуки, похожие на гул земли песню огромного кита. Звуки, которые резонировали в его костях, заставляя его тело дрожать в экстазе. Её ноги обвились вокруг его бёдер, пальцы впились в спину. Билл ощутил, как сквозь кожу проступает влага. Билл не руководил этим процессом. Он был лишь инструментом, сосудом. Он видел лицо Флёр — прекрасное и ужасающее в своем экстазе, с глазами, в которых плясали целые галактики, с губами, приоткрытыми в беззвучном пении. Он чувствовал, как его собственная, простая страсть, сталкивается с её сложной, многогранной, ритуальной магией. Его желание было подобно костру. Её — самой земле. Когда же кульминация наступила, это было не просто извержением. Это было взрывом своим. Свет, исходящий от Флёр, вспыхнул ослепительной вспышкой, озарив всю поляну и черные воды озера неестественным светом. Было закричал, но его крик потонул в многоголосом вибрирующие гуле, что вырвался из нее груди. Он чувствовал, как что-то вырывается из него — не просто физиологическая жидкость, а сгусток его воли, самой его жизни, — и без остатка растворяется в её сияющей сущности. Он рухнул на нее, обессиленный и дрожащий. Но она, казалось, лишь наполнилась силой, стала ещё более могущественной. Её свет стал ещё ярче, ещё насыщеннее. Флёр обняла Билла, лаская после бури. Он лежал, прижавшись лицом к её шее, вдыхая все тот же безумный аромат грозы и божественного нектара. Флёр провела рукой по волосам Билла. — Теперь ты мой, Билл Уизли, — прошептала она, теперь в ее голосе слышалась удовлетворённость хищницы. — Не по принуждению, по твоему собственному выбору. Билл был слишком опустошен, чтобы ответить ей. Он мог лишь чувствовать. Чувствовать жжение меток на груди. Чувствовать пустоту там, где раньше была его воля. И чувствовать странное, всепоглощающее, первобытное чувство принадлежности. Он был отмечен высшей силой. Признан достойным. Привет в лого древней мощи.