Магия в оттенках

Воздух в доме номер двенадцать на площади Гриммо был густым и спертым, словно его законсервировали много лет назад и с тех пор не обновляли. Он пах пылью, замшелым камнем и тихим отчаянием. Сириус сидел в кресле у камина, в котором не горел ого, и смотрел в чёрную, холодную пустоту. Он был похож на тень, на призрака, застрявшего между мирами. Седые пряди в его густых черных волосах казались пеплом от сгоревшей жизни. Депрессия окутала его плотным саваном, не оставляя места для света или воздуха. Он был похож на свой дом — прекрасная гробница, полная призраков. Чувство вины стало его второй кожей. Она шептались с ним из-за портьер, смотрела на него пустыми глазницами портретов с семейного древа, стучало в так собственного сердца. Джеймс. Лили. Питер. Римус. Все нити их жизни были обрублены предательством, реальным или мнимым. И он болтался на них, как марионетка, которую оставил кукловод. Скрип двери, такой же тихий, как вздох, заставил его вздрогнуть. Он не обернулся. Он знал эти шаги — легкие, осторожные, невесомый, будто человек боялся раздавить осколки прошлого, валявшиеся на полу. Римус остановился на пороге гостиной. Он выглядел измождённый, ещё более исхудавшим, чем обычно. Его лицо было испещрено новыми морщинами и свежими шрамами, каждый из которых рассказывал историю боли и лишений. Он молча смотрел на Сириуса, на его ссутуленную спину, на руки, бессильно лежавшие на подлокотниках. В этом молчании было больше понимания, чем в любых словах. — Я принёс еды, — тихо сказал Римус, переступая порог. Сириус лишь кивнул, не в силах издать ни звука. Присутствие Римуса было одновременно мукой и бальзамом. Он был живым напоминанием обо всём утраченном, ходячей раной, но в то же время был единственной соломинкой, держащей Сириуса с тем, что когда-то называлось жизнью. Римус подошёл ближе. Он не пытался зажечь свет или разжечь камин. Он понимал, что тьма и холод были теперь их естественной средой. Он опустился на колени перед креслом Сириуса, так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Сириус, — прошептал он. — Я здесь. Их взгляды встретились. В глазах Сириуса бушевала безмолвная буря — океан вины, ярости и непрожитой скорби. В глазах Римуса же застыло спокойная бесконечное море печали и принятия. Он медленно, будто боясь спугнуть поднял руку и коснулся щеки Сириуса. Кожа под его пальцами была холодной и шершавой от щетины. Прикосновение стало катализатором. Тонкая плотина внутри Сириуса рухнула беззвучно. Из его глаз потекли слёзы. Не рыдания, не всхлипы — просто тихий, безостановочный поток, оставляющий солёные дорожки на его исхудавшим лице. Он не издал ни звука. Римус не стал их вытирать. Он просто поддался вперёд и губами прикоснулся к мокрой щеке, ощущая на языке горьковатый вкус соли и отчаяния. Он спустился ниже. Их губы встретились медленно, неловко. Поцелуй был отдан огня, что пылал между ними в юности. Он был другим — горьким, отчаянным, полным вопросов, на которые не было ответов. Это была попытка напомнить друг другу, что они ещё живы, что из нервы ещё способны что-то чувствовать, даже если единственным доступным чувством была боль. Сириус вцепился пальцами в рубашку Римуса. Его костяшки побелели. Римус ответил на это давление, притягивая его ближе, глубже в поцелуй, в которым смешались дыхание, слёзы и вкус многолетней разлуки. Римус поднялся с пола. Не разрывая контакта, они двинулись на ощупь, в полумраке, по лестнице, ведущей в спальню Сириуса. Комната оказалась мрачной и заброшенной, как и все в этом доме. На стенах остались старые плакаты, которые теперь медленно откликались. Простынь на кровати была смята и лежала у изголовья кровати. Сейчас эта комната казалась их последним пристанищем. Они разделись медленно, словно нехотя. Не смотря друг на друга, они упали на кровать. Каждый шрам, каждая кость, поступающая под кожей, была молчаливым свидетельством их потерь. Когда Римус увидел торчащие рёбра Сириуса и впалый живот, его собственное сердца сжалось от боли. Он прикоснулся к этим выступающим костям ладонью, нежно, словно боялся причинить ещё больше страданий. — Я здесь, Сириус, — прошептал Римус. Его губы снова нашли щеку Сириуса. Затем они спустились ниже — к ключице, в яремную впадину, где отдавался неровный, частый пульс. — Я с тобой. Римус прижал его к себе, кожей к коже. Их тела встретились — холод от Сириуса и тлеющее тепло Римуса. Он чувствовал, как бешено бьётся сердце Сириуса у него в груди, словно у загнанного в клетку зверя. Руки Римуса скользнули по его спине, ощущая под ладонями напряжённые мышцы, выступающие позвонки. Его пальцы впились в плоть, пытаясь вдавить в нее жизнь, реальность, заставить Сириуса ощутить границы своего тела. Он наклонился и их губы снова встретились. Теперь их поцелуй приобрел новую, отчаянную влажность. Язык Римуса скользнули в горячую, солёную внутренность его рта, не требуя, а ища — подтверждение, ответ, хоть какой-то искры. Сириус ответил медленно, его язык встретился с языком Римуса лениво, почти апатично, но затем что-то дрогнуло. Его руки поднялись, вцепились в волосы Римуса, притягивая его ближе, глубже. Чтобы поцелуй стал мокрым, громким, полным отчаянной нужды. Римус сполз вниз, оставляя влажный след поцелуев и касаний языком по груди Сириуса. Он задержался на соске, обводя его кругом кончиком языка. А когда тот затвердел под его лаской, сжал его губами. Сириус тихо ахнул, его тело выгнулась, и из груди вырвался сдавленный стон. Первый, по настоящему живой звук, который Римус услышал от него за этот вечер. Рука Римуса скользнула ниже, по дрожащему животу к паху. Пальцы, неуклюжие от волнения, неловко коснулись полувозбужденного члена. Кожа там была нежной и горячей, почти обжигающей. Римус полностью обхватил его ладонью, и Сириус резко дёрнулся, словно от удара током. — Луни… — прозвище сорвалось с губ Сириуса хриплым, разбитым шепотом, больше похожим на мольбу, чем на призыв. Не отпуская его, Римус потянулся к тумбочке около кровати. Флакончик с маслом холодил его руку. Он вылил немного себе на пальцы, и густая жидкость растеклась по его пальцам, наполняя комнату тонким ароматом миндаля и чего-то неуловимо магического. Римус посмотрел на Сириуса, ища в его глазах разрешения. Ответом ему стал лишь бесконечный, тонущий в себе взгляд. Римус наклонился, снова поцеловав его. Он пытался отвлечь Сириуса, пока его пальцы находили путь между ягодицами. Первое прикосновение к напряжённому, неподготовленному входу заставило Сириуса застыть. Его тело стало каменным. Римус остановился. Склонившись ниже, он стал шептать ему в губы бессвязные слова утешения, обещания, замолкая только для того, чтобы коротко поцеловать. Он ввёл фалангу первого пальца медленно, преодолевая сопротивление, чувствуя, как горячие, бархатистые мышцы сжимается вокруг него. Тесно, горячо, больно. — Дыши, Сириус, — прошептал Римус, и его собственный голос дрожал. — Просто дыши. Отпусти. И Сириус отпустил. Не тело — его тело все ещё было напряжённой струной, — но что-то внутри изменилось. Словно щёлкнул невидимый замок. Его дыхание вырвалось глубоким, сдавленным стоном, и его мышцы чуть ослабли, впуская палец Римуса глубже. Было влажно, жарко, невыносимо интимно. Римус двигал пальцем медленно, готовя его, растягивая, чувствуя, как его собственное возбуждение становится почти болезненным. Когда он добавил второй палец, Сириус застонал по-настоящему — низко, глубоко, из самой глотки. Его руки впились в простыни, белые от напряжения костяшки пальцев. Римус искал. Он нашёл то самое место глубокого внутри, что заставило всё тело Сириуса вздрогнуть и выгнуться. Римус сосредоточился на той точке, массируя ее нежно, но настойчиво. — Сейчас… — выдохнул Сириус. Его глаза были закрыты, а на ресницах блестели слезинки. — Пожалуйста, Луни, сейчас… Римус медленно вынул пальцы. Сириус издал короткий и жалобный звук от опустошения. Но через мгновение Римус, дрожа, расположился между его бёдер. Он направил свой член к подготовленному входу. Римус посмотрел в глаза Сириуса, ища последнее подтверждение, и нашел в них не боль или страх, а оголенную, сырую нужду. Он вошёл. Медленно, раздвигая горячую, влажную плоть. Сириус откинул голову назад, обнажив горло. Его рот приоткрылся в беззвучном крике, ноги обвились вокруг бёдер Ресурса, притягивая его ближе, до самого конца. Они оба замерли, объятые шоком от этого соединения. Было тесно, но это была чистейшая, самая острая реальность, какую они только могли найти. И тогда Римус начал двигаться. Не с яростным натиском. Его движения были медленными, ритмичными, почти меланхоличными в своем отчаянном раскачивании. Каждый толчок был глубоким, до самого предела, выбивая воздух из лёгких в виде прерывистых стонов и хрипов. Кожа шлепала о кожу, влажная от пота, который скапливался в сгибах их тел. Сириус лежал под ним, его тело отзывалось на каждое движение судорожными объятиями. Его руки цеплялись за спину Римуса, оставляя на коже красные полосы. Его член был зажат между их животов. Твердый, с капелькой предэякулята на кончике. Римус наклонился. Ловил его губы в коротких мокрых поцелуях, соленых от слёз, которые снова текли по лицу Сириуса. Комната была наполнена лишь нечленораздельными звуками. Стоны, всхлипы, прерывистое дыхание. Язык чистой, животной потребности. Потребности ощущать хоть что-нибудь. Просто быть. Существовать. Каждый толчок был попыткой вбить себя обратно, заставить нервы гореть, а не тлеть. Римус изменил угол, и Сириус взвыл — высоко, пронзительно, когда следующий толчок попал точно в его самую чувствительную точку. Его тело затряслось в конвульсиях. И он кончил без единого прикосновения к собственному члену. Удовольствие вырвалось из него мучительными, почти болезненными волнами, которые горячими полосами покрыли из животы. Вид Сириуса, теряющего контроль, его сведённое судорогой лицо, его сдавленный крик — этого было достаточно, чтобы довести Римуса до края. Он вогнал себя в него ещё несколько раз, глубоко, отчаянно, прежде чем его собственное тело содрогнулось в финальном, разбивающем толчке. Он излился внутрь Сириуса горячей пульсацией, с тихим, сломанным стоном, зарываясь лицом в его шею. Они лежали так, не двигаясь, пока их сердца не перестали колотиться, а дыхание не выровнялось. Римус, чувствуя, как его член мягко выскальзывает, не спешил отдаляться. Он рухнул рядом, всё ещё прижимаясь к Сириусу. Их ноги были спутаны, кожа липкая от смеси слёз, пота и семени. Сириус лежал на спине, глядя в потолок, залитый лунным светом, пробивавшимся сквозь грязное окно. Лунный свет. Ирония судьбы не ускользнула от него. Он повернул голову и посмотрел на Римуса. Тот уже смотрел на него. Его глаза в полумраке казались бездонными озёрами печали. — Я не знаю, кто я теперь, — прошептал Сириус, и его голос был хриплым от слёз и безмолвия. — Тот человек… тот мальчик… он умер в Азкабане». Римус протянул руку и снова коснулся его лица. –Я знаю, — так же тихо ответил он. — Но я всё ещё здесь. И я узнаю тебя. В любом оттенке твоего серого. Он не предлагал ложных надежд или пустых утешений. Он просто был там. Дышал с ним в одном ритме. Делил с ним его боль, его постель, его гробницу.