Магия в оттенках

Гарри беспокойно ворочался на своих простынях, его тело было напряжено до предела. После всего того, что произошло в Отделе Тайн, после смерти Сириуса, его сны превратились в настоящее поле боя. Реальность теперь казалась лишь выцветший тенью тех кошмаров, которые преследовали его по ночам. И к этому всему добавилась новая, тревожная чувствительность — мучительное ощущение, будто с него содрали верхний слой кожи, обнажив, незащищенные нервы. Профессор Дамблдор называл это легилименцией. Проклятие, искусно замаскированное под дар, который Гарри вовсе не просил. В ту ночь сон никак не приходил. В голове бушевала настоящая война. Отчаяние клубилось в нем, холодное и острое. И гнев. Всепоглощающий гнев на всех вокруг, на самого себя, на этот жестокий и несправедливый мир. Его психические щупальца, невольные и неконтролируемые, хаотично метались в темноте, отчаянно искали выход, хоть какую-то точку опоры, что-то, что могло бы заткнуть эту оглушительную тишину, разрывавшую его изнутри. И они нашли. Это не был артефакт, найденный в пыльном углу. Это не было забытое заклинание, затерявшееся в древних книгах. Это была трещина в самой ткани мира. Слабый след, оставленный когда-то давно чужой, безмерно могущественной волей. Возможно, в старой стене замка, в древнем камне, веками впитывавшем в себя честолюбивые мысли и тайные желания поколений. Его разум, голодный и яростный, без колебаний рванулся в эту зияющую щель. Это не был океан. Это была черная дыра. Холодная, бездонная, затягивающая в свою пучину. Интеллект, отточенный до абсолютной, безжалостной ясности, способный просчитать любую ситуацию на десятки ходов вперед. Формулы власти, сложные схемы манипуляций, выверенная архитектура чистого господства, где каждый элемент был на своем месте. И сквозь все это — извращенное, гедонистическое любопытство ко всем видам боли и наслаждения, способное превратить любое страдание в изощренное удовольствие. Это было чудовищно. И зрелище это завораживало, от него захватывало дух. Гарри инстинктивно попытался отшатнуться, отпрянуть от этой бездны, но его собственная тьма, глубоко затаённая внутри — гнев, боль, всепоглощающее одиночество — отозвалась эхом в этой пустоте и эхом многократно умножилась. Он не отступил. Он впился в нее, дикий, сопротивляющийся, но одновременно неизбежно притягиваемый. И пустота обратила на него свой ледяной взор. Кто? — мысль пронзила его сознание, словно ледяной шип, вонзившийся в мозг. За долю секунды его просканировали, проанализировали, разобрали на мельчайшие составные части, словно сложную машину. И в черной пустоте вспыхнул интерес. Жадный, хищный, пристальный, словно разглядывающий редкую диковинку. Поттер. Присутствие сгустилось. Он чувствовал его — Тома Реддла. Не того, кто называл себя Лордом Волан-де-Мортом, обезображенного и безумного, а того, кто был до этого. Юного, красивого, безупречного в своем безумии. Его разум был как полированный обсидиан — холодный, гладкий и отражающий все самые уродливые тайны смотрящего в него. Какая жалость, — прозвучал в его голове бархатный голос, полный насмешки и презрения. — Весь этот нерастраченный потенциал. Вся эта сила, которую ты бездарно тратишь на сантименты. Позволь показать тебе, как ее можно использовать. И тогда началось. Оргия. Оргия самых темных, самых постыдных фантазий, которые они яростно вырывали друг у друга и швыряли в лицо, превращая в оружие изощренного наслаждения. Том щедро проецировал в его сознание свои образы. Гарри, стоящий на коленях на холодном кафеле темной, безмолвной комнаты. Его запястья скованы тонкими, невидимыми оковами, а взгляд полон яростных, унизительных слез, выдающих его внутренний бунт. И он, Том, не торопясь, методично разжимал его волю, не как жестокий тиран, а как хладнокровный ученый, терпеливо изучающий трепет подопытного существа, наслаждаясь каждой его реакцией. Гарри чувствовал на своей коже призрачное прикосновение. Холодные пальцы, неспешно обводящие линию его челюсти, медленно скользящие вниз по горлу, к ключице, оставляя после себя леденящий след. И вместе с этим ощущением — всепоглощающее чувство собственной никчемности, смешанное с шокирующим, пронзительным удовольствием от этого унижения. В ответ Гарри, сдавленный, взбешенный, яростно выплеснул свою собственную тьму, ту, что копилась годами в самых темных закоулках его души. Он проецировал не свет, не добро. Он проецировал фантазию о безраздельной власти над самим Томом. О том, как тот самый холодный, совершенный разум дает трещину, не от боли, а от невыносимого наслаждения, навязанного ему силой. Гарри представлял, как он прижимает это темное присутствие к земле, как заставляет его чувствовать — невыносимую нежность, унизительную потребность, животный стыд от собственного отклика на эти прикосновения. Он послал ясный образ: Том, его маска надменности сломлена, губы приоткрыты в беззвучном стоне, его собственная магия, его собственная воля обращена против него, заставляя его изгибаться в мучительном поиске прикосновения, которое он отчаянно презирает. Он чувствовал, как сознание Тома задрожало. Не в отвращении, как он ожидал, а в мучительном шоке от узнавания. В этом извращенном зеркале он увидел не противника, а родственную душу. Да… — прозвучал в его разуме шепот, густой от чего-то, что было поразительно похоже на похвалу. — Вот он. Тот, кто не боится запачкать руки. Покажи мне еще. Их психические оболочки окончательно растворились, слились воедино. Не было больше четкого разделения на «я» и «он». Была только бушующая буря ощущений, захлестывающая с головой. Том проецировал фантазии изощренных пыток, мастерски переплетенных с ласками, где боль была лишь преддверием немыслимого, запретного удовольствия. Гарри отвечал ему видениями принудительной уязвимости, где величайшим унижением была нежность, вырванная силой. Это было сражение, где каждое ментальное прикосновение было одновременно и ножом, и поцелуем, нежным и болезненным. Гарри чувствовал, как его захлестывает волнами чужого, извращенного экстаза, и его собственное тело, преданное, безоговорочно отзывалось на каждое прикосновение. Жар безудержно разливался по венам, мышцы напрягались в немом крике, требуя большего. Он был одновременно и насильником, и жертвой в этом безумном, извращенном танго, где не было победителей и проигравших. Он больше не боролся. Он тонул в этом потоке ощущений. И, к своему ужасу, ему это нравилось. Кульминация наступила в виде беззвучного взрыва. Ослепительная вспышка света за закрытыми веками, сокрушительная волна чистого, животного удовольствия, вырвавшегося из самого центра его существа, разрывающего его изнутри. Это было настолько интенсивно и всепоглощающе, что стало больно. Это была капитуляция. И в то же время — триумф. Сознание вернулось к нему внезапно, словно после падения в глубокую пропасть. Он лежал на своей кровати в гриффиндорской спальне. Сердце бешено колотилось в груди, словно птица, угодившая в клетку. Тело было покрыто липким, холодным потом. И сквозь ткань пижамных штанов он чувствовал влажное, липкое пятно. Стыд, острый и обжигающий, оглушительной волной ударил в него. Он резко повернул голову. Рон мирно храпел, отвернувшись лицом к стене. Дин и Симус спали, неподвижно раскинувшись на своих кроватях. Невилл беспокойно ворочался, что-то невнятно бормоча во сне.