«мелодия, которую не забыть»

С того вечера прошло четыре месяца. Они почти не расставались — дни, ночи, утро в одной кружке кофе. И вдруг Феликс сказал: если когда-нибудь снова придётся уехать, он оставит Хенджину свечку и что-то из своей одежды. Шутка-не-шутка, но оба понимали, что за этим стоит. 31 декабря. 23:00. Мороз резал воздух. Феликс попросил Хенджина выйти из дома. Когда Хенджин вышел, он увидел Феликса, стоящего в одном пальто, хрупкого в зимнем свете фонаря. Старший быстро подошёл, снял с себя шарф и аккуратно укутал блондина. — Глупый… замёрзнешь, — пробормотал он и поцеловал его в щёку. — Что случилось? Ты звучал… странно. — Джинни… — голос Феликса дрогнул. Он отвёл взгляд и протянул пакет. Хенджин взял его, открыл — и на секунду перестал дышать. Внутри была свечка. И его толстовка. Та самая, в которую Феликс всегда прятал руки, когда нервничал. — Ты… снова уезжаешь? — хрипло спросил Хенджин. Феликс еле заметно кивнул. Слёзы скатились по его щекам — тихо, как будто он не хотел, чтобы даже ночь это услышала. Хенджин сразу притянул его к себе. — Тише… котёнок… я здесь, — шептал он, гладя его по спине. Но сам ощущал, как что-то внутри рушится. Они стояли так долго, пока дыхание Феликса не стало ровным. Он прижался к Хенджину лбом. — Скажи… это правда закончится хорошо? — тихо спросил он. Хенджин провёл пальцами по его волосам. — Я не брошу тебя. Ни при какой дистанции. Ни при каком времени. Ты не один. — Но… — Никаких “но”, — прошептал он и обнял крепче. — Я рядом. Всегда. Феликс всхлипнул — коротко, будто пытался удержать себя в руках, — но слёзы всё равно потекли. Они катились по его щекам горячими дорожками, резко тая на морозе. Он отвёл взгляд, будто стыдясь собственной слабости, но Хенджин осторожно подтянул его за подбородок обратно, большим пальцем смахнув слезинку. Губы Феликса дрожали. Казалось, он хочет что-то сказать, но воздух застревал где-то глубже, в груди. В глазах — бессильный страх, тот самый, который не прячут: он уже слишком большой, чтобы спрятать его в улыбку. Феликс вцепился в пальто Хенджина, пальцы побелели, будто он удерживал его от исчезновения. Хенджин прижал его крепче, наклонился, чтобы заглянуть ему прямо в глаза. — Скажи мне, котёнок… когда ты уезжаешь? — голос его был тихим, но в нём дрожал металл. Феликс вдохнул резким, болезненным вдохом, будто это слово резало его изнутри. — Через… неделю… — выдавил он наконец и зажмурился, словно это признание было хуже удара. Хенджин почувствовал, как мир на секунду стал тише — слишком тише, как перед снегопадом. Он провёл ладонями по плечам Феликса, словно пытаясь согреть не тело, а эту трещину в нём, что появилась от слова “неделя”. Феликс дрожал — не от холода. От мысли, что эта неделя пройдёт быстро, как один выдох. Тогда Хенджин наклонился ближе, коснулся его лба своим, задержался, чтобы он почувствовал тепло. — Неделя… — сказал он медленно, будто проверяя вкус этого срока. — Хорошо. Тогда слушай. Он взял его лицо ладонями, аккуратно, почти благоговейно. — Я сделаю так, чтобы эти семь дней ты только улыбался. Ни одной слезы, слышишь? Ни одной. Я не позволю тебе прожить эту неделю как прощание. Феликс распахнул глаза — покрасневшие, влажные — и тихо кивнул. Но в его движении было столько доверия, что Хенджин почувствовал: держит в руках всё его сердце. Феликс прижался к нему так крепко, будто этим кивком отдал ему всё, что боялся потерять. Хенджин сдержал своё слово. Неделя пролетела — быстрая, светлая, как дыхание на морозе. Но каждый день в ней был прожит так, будто завтра может не наступить. Первый день. Хенджин увёл Феликса гулять по ночному городу. Снег падал большими хлопьями, и каждый раз, когда блондин поднимал голову, на его ресницах оставались маленькие искры. Хенджин снимал это на телефон, смеялся, когда Феликс смешно морщил нос. Они взялись за руки и танцевали прямо на пустой остановке — неловко, но искренне. Феликс говорил, что ему тепло. Хотя на улице было –10. Второй день. Они готовили вместе. Хенджин стоял сзади, обнимал и не давал нарезать овощи ровно. Феликс ворчал, но улыбался так, что выдать его раздражение мог только тон голоса. Когда еда подгорела, они ели лапшу из стаканчиков и смеялись над тем, что вдвоём даже провал выглядит как праздник. Третий день. Феликс прятался в огромной худи Хенджина — той самой, что должен был оставить. Хенджин держал его за талию, пока тот записывал видео, рассказывал что-то смешное, а потом смущался и утыкался в его грудь. Хенджин целовал его волосы так мягко, будто боялся потревожить. Четвёртый день. Они ушли далеко за город. На поле никого. Только снег, ветер и два человека, которые смеются так громко, будто им принадлежит весь мир. Феликс падал в сугробы, тянул Хенджина за собой, кричал, что «ты тяжёлый, как камень», а потом хохотал, лежа сверху, пока их дыхание путалось. Пятый день. Феликс уснул на груди Хенджина. Просто уснул, посреди фильма, который они даже не смотрели. Хенджин боялся шевельнуться. Он гладил его по волосам, ощущая вес этого доверия — тихого, тяжёлого, настоящего. И впервые за всё время ему стало по-настоящему страшно: что будет, когда неделя закончится. Шестой день. Они снимали видео весь день. Дурачились. Делали глупые клипы, строили рожицы. Феликс всё время смеялся — тем искренним, хрипловатым смехом, который любит только тот, кто слышит его близко. Хенджин украдкой наблюдал за ним и думал: как вообще можно отпустить человека, который так смеётся? Седьмой день. Последний. Они проснулись в одном и том же положении, что и уснули — вплетённые друг в друга, как будто тело само не хотело отпускать. Феликс открыл глаза и сразу уткнулся в плечо, будто хотел задержать секунды. Хенджин поцеловал его висок. — Я обещал, что ты будешь улыбаться… — И ты заставил, — прошептал Феликс. — Но теперь… теперь мне страшно. Хенджин прижал его к себе. — Тогда улыбайся пока можешь. Остальное — я возьму на себя. Феликс тихо кивнул. Он знал: неделя закончилась. Но улыбка всё равно появилась — слабая, но настоящая. Потому что Хенджин держал его за руку.