Скотч, угрозы, поцелуи

Воздух пахнет шашлыками и свободой. Арсений втягивает в себя аромат жарящегося на мангале мяса, над которым прямо сейчас в углу двора колдует Серёжа, переводит взгляд на безоблачное голубое небо, обещающее редкий в этом месяце вечер без дождя, и делает глоток уже нагревшегося, но невероятно вкусного пива из пластикового стаканчика. Хорошо. Вокруг шумит дорвавшаяся до долгожданных выходных на даче компания: танцует под звучащую из динамиков музыку, во что-то играет, активно выпивает и просто отдыхает так, как умеет. На первом этаже он видел Гороха с коллекцией настолок, ищущего новую жертву, в беседке Олеся уже делает кому-то расклад, Шевелев сидит на заборе, откуда его очень настойчиво пытается стянуть Гаус, а Арсений, вон, почти всё время после приезда прихорашивался. Вымыл и уложил волосы, надел новые шорты, красиво облегающие бёдра, и майку без рукавов, подчёркивающую плечи и руки. Дима, увидев его спускающимся со второго этажа, многозначительно присвистнул, на что Арсению внезапно захотелось процитировать старый фильм и сказать: «Так я теперь буду выглядеть всегда». Не то чтобы обычно он косплеил серую мышь, нет, он любит и умеет наряжаться, но когда есть конкретный повод — это совсем другое дело. Его повод носит много колец на пальцах и вечный оверсайз на высоком длинном теле, заливисто смеётся, фырчит, как ёж, боится фильмов ужасов и всегда играет на гитаре что-то страшно меланхоличное, отчего у Арсения каждый раз замирает сердце. Повод зовут Антоном, и он Арсению очень нравится. У них это вроде бы взаимно, но кто Арсений такой, чтобы не пользоваться всеми преимуществами? Может, Антона настолько вдохновит его вид, что он пригласит Арсения танцевать под какой-нибудь медляк из плейлиста Зайца, а потом поцелует под звёздами так, что Арсений забудет даже собственное имя. Можно, конечно, без неба и танцев, только бы с Антоном поближе, а дальше — как пойдёт. Или посидит. Или даже полежит — Арсений допускает разные варианты развития событий. Но для воплощения любого из них нужно главное — отыскать Антона, который куда-то запропастился. Арсений осматривает первый этаж, веранду и двор, выходит за ворота, проверяя машины, возвращается на второй этаж, но нигде не мелькает кудрявая макушка, возвышающаяся над всеми. Может, пока Арсений переодевался, наметился какой-то новый движ? Он хочет спросить у Димы, потом представляет его понимающий взгляд и почему-то передумывает. Найдётся Антон, никуда не денется, они ведь сюда на три дня приехали. Успокоив себя этим, Арсений решает, что пока можно и фотосессию организовать — не пропадать же такой красоте. Он идёт на кухню, чтобы выбросить пустой стаканчик, размышляя, кого будет проще уговорить поработать внештатным фотографом, Гороха или Гауса, и тут же замечает свою пропажу. Шастун, залипающий в телефоне, поднимает голову на звук шагов и, увидев Арсения, тут же откладывает гаджет на стол. Взгляд, которым он обласкивает — иначе не скажешь — всего Арсения целиком, ощущается почти физическим прикосновением — жадным, но не переходящим грань пошлости. Арсений улыбается, довольный произведённым эффектом, и Антон улыбается ему в ответ, вставая со стула. — Привет. — Привет, — хмыкает Арсений. Они вообще-то ехали сюда в одной машине, но почему бы не поздороваться снова. Антон ещё раз осматривает его с ног до головы, и восхищение на его лице согревает лучше солнца — и уж точно не вредит коже. Арсений чувствует, как его щёки трогает румянец — до знакомства с Шастуном он думал, что разучился смущаться, но ему нравится. Пока они смотрят друг на друга, на второй план отходят и музыка, и чьи-то крики, доносящиеся с улицы, и весь этот жаркий летний день. Арсений тонет в зелёных глазах напротив и хочет простоять так целую вечность. Но Антон открывает рот и говорит: — Ну ты и урод. На этом моменте Арсений понимает, что всё — вечер испорчен, а, может, и все выходные. Он ощущает, как на его лице застывает гримаса, а бедный несчастный стаканчик сжимается в руке с противным скрипом. Внутри он сгибается от боли, словно его ударили, но снаружи лишь расправляет плечи. Арсений так долго терпел все мерзкие: «ты просто ужасный актёр», «какая отвратительная у тебя причёска», «от тебя невыносимо воняет» и прочие «комплименты», которыми Антон щедро одаривал его весь последний месяц, что сейчас в нём остаётся ровно ноль эмпатии и понимания. Сначала он думал, что это у Антона такое чувство юмора специфическое. Потом — что это способ оригинально подкатить. После были ещё какие-то глупые оправдания, но теперь с него хватит. Никогда ещё он так не ошибался в людях. А ведь Антон ему правда понравился! Красивый, смешной, добрый, с копной кудрей и искренней улыбкой, весь какой-то светлый и хороший, нереальный в лучшем из смыслов. Арсений чувствовал, что это наконец-то оно, то самое, поэтому поплыл как-то сразу и даже не огрызался на подколы Серёжи, напевающего незабвенные хиты Анны Асти. Всё было хорошо, пока они просто общались в одной компании, но стоило им сблизиться чуть больше, как изо рта Антона стали вылетать неадекватные комментарии. Ему не хочется думать, что это был такой план — увлечь, чтобы потом сделать больно, но других вариантов у него попросту нет. Если это не жестокая игра, тогда что? Антон ещё и смеет выглядеть испуганным и раскаивающимся, и это бесит больше всего. Арсений бросает останки стаканчика на пол, подходит к Антону вплотную, задирает подбородок и выпаливает: — Какого хуя? — Я не это хотел сказать! На лице у Антона — все муки мира, но Арсений устал его оправдывать. — Это какой-то, я не знаю, синдром Туретта? — Нет, но я могу всё объяснить. — Что тут объяснять? — Арсений, прости. — Ты издеваешься? Пошёл ты нахуй со своими извинениями! — Арс, послушай… — Это план такой? — Меня прокляли, — невпопад отвечает Антон. — Что? — Меня прокляли, — повторяет Антон, как будто дело не в смысле фразы, а в плохом слухе. — Прокляли чем, жестокостью? — Нет. Каждый раз, когда я хочу сказать нравящемуся человеку комплимент, получается оскорбление. Нет, ну тупым Арсения очень давно не считали. — Ничего умнее не смог придумать? Счастливо оставаться. — Арс, подожди! Не слушая больше продолжающего нести какую-то чушь Антона, он уходит во двор, злой и расстроенный, хватает со стола ещё один стакан с пивом и пытается влить его в себя, а себя — в общее веселье. Обида, горькая и колючая, поднимается из живота и зависает на уровне грудной клетки, из-за чего даже дышать получается с трудом. Запахи вокруг вдруг становятся раздражающими, друзья кажутся чужими людьми, а себя Арсений впервые за много лет ощущает потерянным и одиноким. Он вяло пританцовывает, чтобы не выделяться и не привлекать к себе внимание, кому-то что-то говорит, в общем, создаёт иллюзию бурной социальной активности и вид по-настоящему отдыхающего человека, но внутри у него звенит пустота. Это так нелепо — грустить настолько сильно из-за каких-то дурацких слов дурацкого человека, который не оправдал твоих ожиданий. Арсений это понимает, но сделать ничего не может, и остаётся только пытаться отвлечься, а после всё-таки спрятаться в тени опустевшей беседки и смотреть на линию горизонта, не видя ни умиротворяющего пейзажа, ни наблюдающих за ним из окна виноватых глаз. Дима находит его, когда Арсений всерьёз размышляет о том, чтобы уехать домой. Серёга как трезвый водитель мог бы его отвезти и вернуться обратно, а если и нет, то всегда можно вызвать такси, и пофиг на ценник. Не хочется быть королём драмы, но он точно не готов видеть Антона в ближайшее время без желания то ли дать ему по лицу, то ли расклеиться окончательно. Дима, подойдя, трогает его за плечо, и Арсений, не заметивший приближения, дёргается от неожиданности. — Арсюха. — Димазавр. — О, шутишь? Значит, жить будешь. — Это твоё профессиональное заключение? — Исключительно дружеское. Можем поговорить? — Конечно. Дашь сигарету? Дима поднимает брови, но пачку из кармана достаёт. Вытягивает одну сигарету и вместе с зажигалкой даёт Арсению. Тот догадывается, о чём или, вернее, о ком будет разговор, но продолжает изображать святую невинность. Зажигалка даёт осечку на первые два раза, но на третий срабатывает — и Арсений вдыхает в себя горький дым. Фу, какая же гадость. — Арс, я тебе когда-нибудь врал? — Интригующее начало. — Просто ответь. — Ну, насколько я знаю, нет. Арсений понимает, что козлится, но он расстроен и не совсем трезв, а у сигареты абсолютно отвратительный вкус, так что ему можно быть чуть меньшим котиком, чем обычно. ­­– Я Антона знаю ещё со школы. Кто бы сомневался. — Дима… — Нет, послушай. Он не придурок и не хам, а функция оскорблять кого-то в нём в принципе отсутствует. Он всегда со всеми ладил и легко находил общий язык, я за все годы знакомства ни разу не видел, чтобы он с кем-то ругался. Но где-то год назад… — Да-да, проклятие, фильм третий, я уже слышал эту сказку. — Ты знаешь, что я не верю в сверхъестественное. Диагноза у него тоже никакого нет, я сам видел все заключения врачей. Но что-то и впрямь произошло, и теперь он не всегда может контролировать слова, вылетающие из его рта. Можно называть это как угодно, но суть в том, что он правда не хочет тебя обижать. — Так пусть не обижает. От меня-то ты чего хочешь? Рот ему скотчем заклеить? Я могу. У Димы на лице появляется такое выражение, словно он устал от мира в целом и от некоторых его обитателей — в частности, но тут Арсений ничем ему помочь не может. — Ладно, давай попробуем зайти с другой стороны. — Через чёрный ход? Дима смотрит на него так, что ему всё-таки становится стыдно. — Внимаю. — Ты хоть раз слышал, чтобы он оскорблял кого-нибудь, кроме тебя? — Вот это честь мне выпала. — Арсений. — Ну, па-а-ап, — тянет Арсений, а сам задумывается. Он не видел и не слышал, чтобы Антон грубил кому-то, даже если этот человек того заслуживал. Но тот факт, что у него в списке жертв значится только Арсений, ничего не доказывает. Дима, кажется, всё это читает по его лицу. — А знаешь, почему? Потому что он влюблён только в одного человека, а это проклятье или что там у него работает именно так: чем сильнее чувства, тем грязнее рот. — Арсений не успевает пошутить, потому что Дима продолжает: — Ты просто не слышал, как он о тебе говорит. Арс, я тебя люблю, но в какой-то момент у меня стал дёргаться глаз от одного твоего упоминания, потому что Антон о тебе не затыкался. Какие у тебя глаза, губы, волосы, как ты смеёшься, танцуешь, ходишь, дышишь, что ты сказал, написал, сделал — список можно продолжать бесконечно. — Но мне он говорит другое. — Зачем бы он расхваливал тебя за спиной, если бы планировал грубить в лицо? — Откуда мне знать, может, он так развлекается. — Ты в это не веришь. — Ты не знаешь, во что я верю. — Зато я знаю, что влюблён здесь не только Антон, и не хочу, чтобы вы всё похерили, даже не начав. Арс, ну ты же умный. Подумай. Какой деловой выискался, вы посмотрите. Всё-то он знает. — Это всё равно ничего не доказывает. — Просто пообещай мне подумать, хорошо? Арсений молчит. — Арс. — Ладно. — Хороший мальчик. Шаст, кстати, к речке пошёл. — Топиться? — Типун тебе на язык. И правда. Дима уходит, потрепав его по волосам, а Арсений погружается в размышления. Сейчас, когда эмоции не так обострены, а обида не застилает глаза, он понимает, что если бы Антон действительно был придурком, то вёл бы себя иначе. Арсений знает его, конечно, всего несколько месяцев, но если человек — уебан, то это обычно всё равно как-то проявляется: в случайных замечаниях, в брошенных между делом оценках, в отношении к нему других людей. Шаста все любят, а Арсений ни разу не замечал в нём даже пренебрежения к кому-то, не то что негатива. Подтвердить или опровергнуть Димины слова о том, что грубости появляются тогда, когда Антон влюбляется, Арсений не в состоянии — он не видел его в отношениях с кем-то другим. Он может судить только по себе, и если убрать эти издевательские комментарии, то Антон был идеальным. С ним было комфортно и интересно, а ещё он обладал каким-то нереальным умением концентрировать на тебе всё своё внимание так, словно ты — это самое важное в мире. На Арсения никто никогда так не смотрел. Сыграть такое просто невозможно — он знает. Выводы получаются однозначные, и вопрос остаётся лишь один: если всё это — правда, то готов ли Арсений что-то с этим делать? Антон и впрямь находится на берегу местной речушки. Он стоит, опустив плечи и ссутулившись, и очень не подходит ни задорным брызгам, ни яркому закатному солнцу, ни перекликающимся друг с другом птицам. Арсений, пока шёл, передумал десятки деликатных вариантов начала разговора, но при виде Антона из него вырывается лишь угрожающее: — Если ты врёшь, я тебя ударю. Антон вздрагивает, оборачивается и смотрит на Арсения во все глаза. Его брови исполняют какой-то грустный танец, да и весь Антон выглядит так, что хочется его обнять и сказать, что всё будет хорошо. Вряд ли такой вид должны иметь люди, наслаждающиеся отличным розыгрышем. — Прости, Арс. Никто не заслуживает таких слов. Тут не поспоришь. Не давая себе времени передумать, Арсений спрашивает: — Почему ты сразу не сказал про проклятье? — А как такое рассказывать? Да и ты бы всё равно не поверил. — Надо было сказать. Антон молчит, глядя на воду, потом признаётся: — Не хотел, чтобы наше общение тут же закончилось. Ты же пиздец уёбищный. Антон матерится, пиная ни в чём не повинную траву, а Арсений вздыхает. Та часть него, которая боится быть преданной, всё ещё сомневается, но остальной Арсений выбирает поверить. — И что, как от этого избавиться? Поцелуй истинной любви тебя расколдует? Это единственное известное ему по сказкам лекарство от проклятий, и наверняка Антон уже опробовал его с разными людьми. Но, к его удивлению, Шаст качает головой. — Я не знаю. — Ты что, не пробовал? — Да как-то не находилось желающих после всего, что я говорил. Да и не нравился мне никто так сильно до тебя. Арсений думает. Потом ещё раз думает, словно в надежде, что здравый смысл или инстинкт самосохранения выйдут на сцену и возьмут на себя главную роль. Не дождавшись, командует: — Поцелуй меня. Антон каменеет. — Нет. А вот это уже действительно оскорбительно. — В смысле, нет? Ты не хочешь? — Хочу. — Так целуй. — Ты уверен? Скорее всего, сразу после я скажу, что ты плохо целуешься. — Если ты сейчас же меня не поцелуешь, я ухожу. Антон изучает его лицо внимательным взглядом, потом наклоняется. Касается носа своим раз, другой, и от концентрированной нежности этого жеста глаза сами закрываются. Арсений ощущает на собственных губах тёплое дыхание — кажется, взволнованное — а потом их накрывают чужие. Шаст ласковый, очень бережный с ним, и поцелуй ощущается кружащимися в вечернем воздухе лепестками цветов. Арсений привстаёт на носочки, чтобы было удобнее обнимать Антона за шею, и горячие руки тут же опускаются на его спину, придерживая. Губы скользят, плавно и сладко, и Арсений растворяется в этом поцелуе, который оказывается гораздо лучше, чем он представлял. Кажется, что он всю жизнь ждал именно таких касаний — наполненных теплом, обожанием и невысказанными обещаниями. Отрываться не хочется, поэтому Арсений протестующе мычит, когда мягкие губы пытаются от него сбежать. Антон сжимает его ладони в своих в качестве извинения и всё-таки разрывает поцелуй. Приходится открыть глаза и встретить Антонов взгляд. Они смотрят друг на друга, и Арсений чувствует заполняющее его волнение. Что творится внутри Антона — вообще сложно представить, но его повлажневшие ладони и страх в глазах вынуждают Арсения первым прервать молчание. — Скажи что-нибудь про меня, но учти, что моя коленка очень легко может подняться и ударить тебя по яйцам. Антон сглатывает, открывает рот и тут же закрывает его. Арсений переплетает их пальцы и шепчет: — Давай. Антон глубоко вдыхает и, медленно выдохнув, произносит: — Ты… очень красивый. Договорив, Антон удивляется так сильно, что если в Арсении и оставались какие-то сомнения, то теперь они исчезают окончательно. Выходит, он и впрямь как принц — освободил свою принцессу. Арсений всегда знал, что что-то такое в нём есть. — Получилось? — Я люблю твой смех. Сердце ёкает, но Арсений мужественно его игнорирует. — Дальше? — Ты мне понравился сразу, как только посмотрел на меня своими бездонными голубыми глазищами. — Ещё? — У тебя самая прекрасная в мире улыбка. — Уверен? — Я никогда таких, как ты, не встречал, и, думаю, не встречу. — Истинная правда. А теперь поцелуй меня снова.