отче наш

      Ночь легла тёмным полотном, накрыв собой мир до полного беззвучия. Звёзды, упавшие россыпью, поблекли, потеряли блеск, словно кто-то небрежно смахнул их с неба.       Среди тишины, из которой тёмными нитями тянулись тени, жаждущие поглотить лунный свет, Киэльнод стоял в оцепенении. Пустота укрыла его, как одеялом, не требуя ни слов, ни клятв. Не в мире, где боги пали на смертную землю, окропив её своей священной кровью. Их вечность сопровождалась лишь колыбельной ветра, которую тот приносил из далёких земель, сплетая шелест листвы и крики птиц в замысловатую мелодию.       Где-то глубоко под корнями мёртвого света, в котором покоились мёртвые боги, шевелились тени, послушно оплетая человеческую тень, искажая её, поглощая, пожирая.       В темноте зажглись синие огни, все как один устремившись к человеку, чья душа не была отягощена верой. Они не имели формы, мимолётно освещая тьму холодным светом, окружая Киэльнода. Колыхаясь, как при ветре, пламя трепетало от радости, собираясь в единый источник света перед лицом человека.       В серых глазах не было ни страха, ни восторга, лишь пугающее равнодушие. Вскоре из пламени вытянулась бледная рука. Подобно скульптуре, рука хранила в себе изящество и точность техники скульптора. За ней из пламени вышел человек, чей синий взгляд сиял ярче призванного пламени. Неотрывно он следил за человеком, что наконец отвлёкся от созерцания неба, стряхивая с себя застывшее время.       Стоило ему пошевелиться, как плёнка тишины дрогнула, как если бы мир вновь задышал, зашумел, но всё тут же стихло и улеглось. Киэльнод отступил от появившегося мужчины, и под ногами у него всколыхнулся пепел.       В синих глазах, казалось, отражался только стоящий в объятиях тишины человек, чья тень послушно была связана чёрными нитями. Словно желая слиться воедино, тень человека становилась темнее, пока не стала абсолютно чёрной.       Киэльнод двинулся, чтобы уйти с могилы богов, и за ним тянулся след из пепла и чёрных теней. Они тянулись в саму тьму, словно привязывая его к одному месту, но его шаг ни на мгновение не застыл, уверенно поднимая клубы пепла в воздух при размеренных шагах.       Мужчина двинулся следом, не сводя с него прищуренных глаз.       Киэльнод его не знал. Был ли он отголоском божественности или выжившим богом — это не имело для него никакого значения, он не знал ни единой молитвы и не имел веры. Но тёмные нити тянулись к нему ласковыми зверьками, сплетаясь с его тенью, пока он не ощутил её веса. В синих глазах отражался он и целая бездна, которая напоминала глубочайший океан.       Истина всё равно была одной — это нечто тянулось к нему всей своей сутью, словно жаждая слиться с ним в единое целое.       Ночь была длинной, густой и вязкой. Она тянулась за ним следом, касаясь холодным ветром обнажённой кожи, но он знал, что это лишь отголосок. То, чего не видят и слышат, но ощущают на интуитивном уровне. Как вера в бога, этот отголосок был велик и вездесущ, но на то и оставался отголоском — забытым эхом былых молитв. Эти молитвы оплетали его тончайшей шалью, невесомо задерживаясь на плечах и цепляясь за ладони.       Это ощущалось почти физически. Взгляд синих глаз словно пытался проникнуть ему под кожу, пробраться по кровеносным сосудам и осесть где-то внутри его тела. Тьма окутывала его, пытаясь задержать, остановить, потянуться следом, но каждый его шаг вперёд был неумолим.       Что-то звало его тоскливо завывающим ветром, тянуло и лелеяло. Этот голос он уже слышал когда-то — под другим небом, в иной жизни, но с каждым шагом звук становился глуше.       Тьма отступает, отпускает его руки и снимает с плеч тишину. Она придёт снова, когда под корнями мёртвого света нечто божественное вновь откроет синие глаза.