Мир грёз

      Сильные порывы ветра почти сбивали с ног. Всюду стояла кромешная тьма — чёрные тучи затянули небо, спрятав за собой диск света. Впервые Гинтоки попал в иллюзию ночью, хотя так до конца и не было понятно, какое сейчас время года и суток.       В этот раз путь до дома давался очень тяжело. Колосья ржи, ранее нежно щекочущие, теперь вонзались в кожу мелкими осколками стекла. Ветер, усиливающийся с каждой секундой, забивал ранки песчинками, поднятыми в воздух. Под ногами чавкала чёрная грязь, опутывая ноги и не давая пройти. Будто весь мир пытался изгнать чужака любыми средствами.       Но Гинтоки шёл. Каждый шаг отдавался огнём в лёгких, тело, движимое лишь одной силой воли, еле передвигало ноги. Гинтоки упорно полз вперёд, игнорируя все преграды. Перед глазами стояла беспросветная мгла, но он не обращал на неё никакого внимания.       Дом встретил Гинтоки обветшалой крышей и почерневшими от плесени стенами. Калитки, как и заборчика, больше не было: брошенный хозяевами домик окружал лишь пустырь, поросший травой и терновником.       Хиджиката сидел на крыльце, низко опустив голову. Его длинные волосы напоминали кровь, стекающую по плечам и груди. Он ждал. Ждал, когда появится палач.       — В который раз ты приходишь ко мне?       Опешив от неожиданного вопроса, Гинтоки замер, будто наткнувшись на невидимую стену.       В который раз? Он давно сбился со счета, ещё десяток попыток назад, когда Хиджиката из раза в раз прогонял его, даже не дослушав. Когда в него впивались синие, источающие холод и враждебность глаза, у Гинтоки опускались руки. Он не мог ничего против этого взгляда. Он был бессилен.       Оставалось лишь убивать себя, снова и снова вгонять катану в живот, повторяя это отточенное движение по кругу и чувствуя, как душа изнывает, терзаемая муками. И даже так физическая боль не могла перекрыть душевную.       Только сейчас, остановившись, он почувствовал, что находится на грани. Тело разрывало в клочья, сознание постепенно затухало. Но сдаваться было нельзя. Оставался последний рубеж, и они обязаны его перейти, чего бы это им не стоило.       Гинтоки сделал шаг. Пускай он возненавидит его. Ещё шаг. Пусть будет презирать всю жизнь. Гинтоки крепче сжал меч в руке. Он не отступится, даже если Хиджиката будет умолять о пощаде.       — Если я умру, — Гинтоки остановился, и Хиджиката поднял голову, — кошмар прекратится?       Сердце Гинтоки сжалось. Щеки Хиджикаты блестели от слёз, но глаза смотрели с надеждой. С надеждой и мольбой. Именно этого взгляда Гинтоки и боялся. Он не знал, что ему ответить — он и сам не был уверен, что у него получится. Он и сам надеялся только на чудо.       Их разделял лишь последний, решающий шаг. Гинтоки вытянул меч, и он уперся Хиджикате в грудь — туда, где слабо стучало сердце.       — Там ждёт ещё больший кошмар. Но ты должен вернуться. Все ждут тебя.       Хиджиката не стал задавать этот вопрос, что отчётливо читался в его взгляде. Самый главный, важный вопрос:       Даже она?       Она тоже ждёт там? Там, куда мы вернёмся?       Оба понимали, что на вопросы никто не ответит. Несказанные слова повисли в воздухе тугим молчанием.       Силы покидали Гинтоки — он чувствовал это каждой частичкой тела. Он боялся, что не успеет — потеряет сознание раньше, чем исполнит свое обещание. Руки дрожали от напряжения, ноги подкашивались. И Хиджиката это видел. Он всё прекрасно понимал.       Отодвинув от себя деревянный меч, Хиджиката дотянулся до лежащей сбоку катаны и приложил лезвие к шее. Гинтоки не стал противиться и опустил свой меч. Он еле держался, но все же дождался, когда Хиджиката молча попрощается с этим местом. Он и сам сейчас прощался — он никогда больше не увидит живую Мицубу, никогда не услышит её смех. Он больше никогда не увидит такого взгляда в синих глазах, смотрящих на неё. Всё растворится в кислотно-зелёной бурлящей жидкости.       — Мне не хватит сил. — Хиджиката в последний раз взглянул на незнакомца. — Ты поможешь мне?       Мир вокруг выл и метался, рвался ветром в клочья. Но в этом маленьком пространстве между ними были тишина и покой. Взгляд Гинтоки смягчился — лишь на мгновение, но Хиджиката успел заметить изменение в его глазах.       Его лицо, до этого искаженное усталостью и мучительной болью, обрело странное, безмятежное спокойствие. Его глаза сияли — и этот свет, вселяющий надежду, как маяк в бурю, обещал помочь потерянному кораблю вернуться домой.       — Для этого я здесь.       Гинтоки ответил тихо, почти бесшумно, но Хиджиката услышал, и лёгкая улыбка на миг озарила его лицо.       Шея нервно дернулась, будто в попытке отстраниться от лезвия, и он вздрогнул, когда Гинтоки накрыл его руку своей. Когда тело, привыкшее к теплу чужой руки, расслабилось, Хиджиката с благодарностью взглянул на Гинтоки на прощание, и их соединенные руки замахнулись для удара.       Меч прошёл легко и быстро, перерубив шею в одно движение. Подрезанные волосы разметались по сторонам. Это последнее, что Гинтоки успел увидеть прежде, чем темнота затянула всё вокруг. Он ещё долго ощущал под своей ладонью его живую, реальную руку.       Хиджиката смотрел на незнакомца до самого конца. Он видел, как по его щеке скатилась одинокая слеза, он видел болезненную улыбку на измученном лице. Он помнил его взгляд — этот взгляд ему больше никогда не забыть.       Оглушающий гул голосов ударил в голову. Хиджиката слышал плач и радостные крики, как его звали по имени. Он ощущал обжигающе горячие руки в своих руках. Но среди них не было той, что сейчас нужнее всего.       Йородзуя больше не держал за руку.       В попытке найти его, Хиджиката медленно открыл глаза.       Грязный, серый потолок. Ослепляюще яркий свет ламп. И резкая боль — это ощущение затмило собой остальные, будто всё тело было одним большим синяком. Трубки в горле и тугие повязки не давали спокойно вздохнуть — Хиджиката хрипло закашлялся и издал тихий, болезненный стон.       Он был не в силах пошевелиться, но слух и зрение его больше не обманывали. Нависающий над ним Кондо, капая на него слезами, радостно смеялся. Это он крепко держал его за руки. На мгновение Хиджиката заметил и Сого — этот мелкий ублюдок кинул на него разочарованный взгляд, в котором читалось: «Жаль, что ты всё-таки очнулся».       Но радость длилась недолго. Сого что-то сказал про Йородзую, и оба повернулись на него. В следующую секунду началась паника — до жути испуганный Кондо начал звать медиков, и окружение моментально заполнилось ещё большим количеством звуков. Голова раскалывалась, веки, налитые свинцом, опускались, но Хиджиката, игнорируя слабость в теле, заставил держать себя в сознании.       В помещение забежали дети — та китайская девочка-ято и парнишка в очках. Их беспокойные голоса перекрывали весь остальной шум. Они рыдали и громко звали по имени своего лидера. Но он не отвечал — Хиджиката не слышал его голоса, не ощущал его присутствия.       В этом гомоне отчётливо звучали резкие команды медиков и парней из Шинсенгуми. Превозмогая адскую боль, Хиджиката повернул голову.       На полу, среди оборванных трубок от аппарата, лежал Гинтоки. Вокруг него толпились разом все — медики, Шинсенгуми, дети. Они облепили его в попытке поднять, разбудить, вернуть. Но он не реагировал — то, что его быстро отключили от аппарата аманто и отсоединили трубки, помогло лишь отчасти. Это вернуло его в реальность, но к жизни — нет.       Тишины не было — её разрывали на части команды и всхлипы. Но для Хиджикаты всё это ушло в монотонный гул. Мир сузился до щели между телами медиков, сквозь которую он видел только бледную руку Гинтоки, беспомощно лежащую на грязном полу. Она была истыкана иголками и изуродована синяками. Он не знал, сколько раз Гинтоки насильно вытаскивали из иллюзии, но он знал точно, сколько попыток ему потребовалось, чтобы выйти самому. До того, как очнуться, ощутив пустоту на своей руке, перед глазами калейдоскопом пронеслись обрывки прошлого: нежный ветерок, яркое солнце, золотистое бесграничное поле. И деревянный меч, вонзающийся в плоть, из раза в раз раздирающие горло сдержанные крики, жуткая боль во всем теле. И сожаление: снова не подошёл, не попытался объяснить, не смог убить.       Грудь сжало так, что Хиджиката забыл, как дышать. Из пересохшего горла вырвался слабый звук.       Кондо, услышав этот хрип, обернулся и, сжав его руку сильнее, улыбнулся сквозь слезы.       — Держись, Тоши. Он вытащил тебя. — Он утвердительно качнул головой, стерев остатки слез со щёк рукой. — Теперь наша очередь вытащить его.       И Хиджиката, не в силах кивнуть в ответ, просто перестал сопротивляться тяжелеющим векам. Сквозь пелену сна, обычного, настоящего сна без иллюзий, он услышал, как кто-то из медиков облегчённо выдохнул: «Пульс есть! Слабый, но есть!»