Мир грёз

      Вскрикнув от нахлынувшей волны боли, Хиджиката поднялся с постели.       В комнате, озаренной вечерним солнцем, стояла тишина — только слышно, как за окном щебечут птицы. Заметив на столе кувшин, Хиджиката отпил и расслабленно выдохнул. Это был всего лишь сон. Всего лишь кошмар.       Кошмар, где он умер от рук беловолосого незнакомца.              Хиджиката поднялся с постели и потянулся. Сейчас он чувствовал себя намного лучше — никаких голосов и образов, все как обычно. Но лёгкий осадок на душе и призрачная боль где-то в районе рёбер, куда во сне вонзили меч, ещё недолго давали о себе знать.       Он вышел на улицу и обошёл дом вокруг. Сого снова убежал к Кондо, а Мицуба, напевая тихую мелодию, развешивала белье. Прислонившись плечом к стене, Хиджиката невольно засмотрелся. Солнце отражалось от её белоснежной кожи, и сама Мицуба будто светилась изнутри. Идеальная словно кукла. Заметив Хиджикату, она лучезарно улыбнулась ему и он тоже не смог сдержать улыбки в ответ.       Но стоило сделать шаг, как Хиджиката ощутил очередную липкую волну тревоги, окутавшую тело с ног до головы. Дрожащий от бессилия руки сжались в кулаки, зрачки сузились до двух маленьких точек.              Мицуба, заметив в нем изменения, хотела подойти ближе, но Хиджиката хриплым криком заставил её остаться на месте.       И снова это чувство. Чувство животного страха. Хиджиката до скрипа свёл челюсти. Он мысленно молил только об одном — чтобы это не произошло снова.       Лишь бы сон не стал явью.       Он услышал, как сбоку зашевелилась трава, и Мицуба развернулась в сторону шума. Он видел, что она смотрит на кого-то, непонимающе хмурится, сдвигает брови. Как счастливая улыбка сползает с её лица. Он видел, как в её глазах зарождается страх.       Мир вокруг изменился — потускнев, он поплыл перед глазами чёрными пятнами. Хиджиката не мог сделать ни одного вдоха, не мог сделать ни шага. Оцепенев от ужаса, он просто стоял на месте.       Тело била крупная дрожь, но оно оставалось недвижимо. Пересилив себя, Хиджиката медленно повернул голову: к нему приближался тот самый незнакомец из его сна. Его побелевшая от напряжения рука крепко сжимала деревянный меч. Его равнодушный, ледяной взгляд прошибал сердце током.       В голове в припадке билась единственная мысль — «беги». Но тело не слушалось приказов.       А незнакомец неумолимо приближался. Шаг, второй. Трава шуршала под его чёрными сапогами, хрустели принесённые ветром из леса ветки.       Отдалённо, как через толщу воды, он услышал испуганный крик Мицубы. Но незнакомец даже не взглянул в её сторону.       Когда его шаги превратились в бег, когда он занёс руку для удара, когда между ними оставался лишь миг, Хиджиката зажмурился. Тело окаменело от ужаса, дыхание замедлилось. Умирать было страшно, но смерть неизбежна, и он это понимал. Кошмар не закончится, пока незнакомец не сделает то, зачем пришёл.       И если ему суждено умереть, если кошмару суждено сбыться — пусть это случится быстро. Быстро и безболезненно.       Хиджиката услышал, как меч палача пронзил плоть, как после смертоносного удара из груди вырвался короткий выдох, искаженный гулким эхом. Но боли не было. Ни боли, ни смерти — лишь тяжёлая тишина. Прямо перед ним на землю что-то громко рухнуло, и Хиджиката, открыв глаза, посмотрел вниз.       Всё пространство вмиг потемнело, выцвело, остались только оттенки чёрного и серого. Больше не было ни солнца, ни ветра, ни пения птиц. Хиджиката больше не ощущал тепла, не ощущал земли под ногами. Кровь застыла в жилах от увиденной картины.       У его ног лежала Мицуба. Густая чёрная жидкость вытекала из её тела, заливая примятую серую траву. Её широко распахнутые безжизненные глаза смотрели куда-то сквозь него. И в этих двух бездонных осколках черного стекла, где не было ничего, кроме мёртвой пустоты, отражалось искаженное ужасом лицо Хиджикаты.       Его взгляд с сопротивлением пополз вверх — к ослабевшей руке, из которой выпал почерневший от крови деревянный меч, к мелко дрожащему телу, которое дернулось как от ожога и отпрянуло назад. Хиджиката взглянул ему в лицо — в его глазах не было ничего — лишь та же ледяная, нечеловеческая пустота, что и в глазах Мицубы.       Тихая агония в груди взорвалась чистой, неконтролируемой яростью. Эта ярость моментально испепелила весь страх, весь паралич внутри, всё. Она выжигала грудь изнутри, наполняя мышцы свинцовой тяжестью.       Не помня себя, он с нечеловеческим истошным воплем рванул вперёд, схватив по пути лежащий на земле меч. Пальцы стальной хваткой впились в ещё тёплую, липкую рукоять. Дерево обожгло ладонь, но это заставило его только крепче сжать оружие.       Незнакомец не отшатнулся, не поднял руку в защиту. Он лишь слегка задрал голову, и Хиджиката вонзил клинок — со всей силой, со всей своей животной яростью он всадил его тому в горло. Он не слышал ни хруста костей, ни противного бульканья. Тёмная кровь потекла по деревянному лезвию, согревая ледяные пальцы.       Хиджиката вскрикнул от неожиданности, когда незнакомец схватил его за запястье. Только его ладонь коснулась руки, как в голове раздался оглушительный взрыв, и сознание заполнилось болезненно громким писком машины. Пальцы, сжимающие руку так крепко, будто намеревались врасти в неё, слиться с ней воедино, были горячее самой крови — это единственное, что Хиджиката ещё мог ощущать.       Они встретились взглядами и незнакомец медленно зашевелил побелевшими безжизненными губами. Он не мог больше говорить, но Хиджиката отчётливо прочитал по губам молча сказанные им два слова.       «Прошу тебя».       Казалось, что душу сжали в кулак вместе с лёгкими. Мелькающая темнота вокруг сводила с ума, заставляла зажмуриться, но Хиджиката не мог — он не мог закрыть глаза, не мог отвести взгляда от незнакомца.       Он умоляюще смотрел на него. Смотрел так, будто он был для него всем этим миром, который прямо сейчас разрушался, превращаясь в пыль. Дрожащие пальцы с невероятной силой сжимали руку.       Гинтоки понимал, что времени и сил больше не осталось — он падал в пропасть, в черную бесконечную пустоту. Сознание неизбежно покидало тело, изнывающее от нестерпимой боли. Но чужая рука в его руке, как последняя нить, как опора и защита, ещё ощущались. Он держался за неё как за свой последний шанс.       Последний шанс выжить и вернуться. Вместе.       Сознание, разорванное на части двумя мирами, сделало последний, мучительный кувырок. Темнота сна рванулась прочь, сменившись резким, режущим светом ламп. Первым чувством стало ощущение пустоты в ладони. В попытке нащупать в воздухе чужую руку он инстинктивно сжал кулак, но в пальцах осталась лишь ледяная, липкая влажность собственной крови.       Отчаяние накрыло с новой сокрушительной силой. Он снова не смог. Снова оставил его там, вернулся в реальность один.       Он снова не смог спасти его.       Он закричал. Беззвучно, раздирая горло, которое ещё секунду назад было пробито мечом. Выжав из себя весь воздух, Гинтоки сложился пополам и, подавившись кровью, мучительно захрипел. Тело била крупная дрожь, горло сковало спазмом. Гинтоки не мог вздохнуть — инстинктивно сжав горло руками, он задыхался.       Помощь пришла моментально — толпа в черно-белых одеждах облепила его со всех сторон. Несколько крепких парней из Шинсенгуми удерживали Гинтоки на стуле, пока медики пытались привести его в чувство. Подключая капельницу, один из врачей хотел вытащить из руки трубку, ведущую к аппарату аманто, но Гинтоки, вырвавшись, не позволил.       Он бросил на стоящих вокруг него яростный взгляд, и все испуганно отшатнулись, сделав как по команде шаг назад. Его взгляд не получился таким свирепым, каким мог быть, но пелена в глазах, за которой плясали чёрные языки адского пламени, и оковавленный рот добавляли жути к этой и без того ужасающей картине.       Он заметил, что Шинпачи и Кагуры, как и Сого, в комнате не было. Судя по всему, сейчас он сдерживал их попытки ворваться внутрь, забрать изможденное тело Гинтоки и, наплевав на все правила, честь и чёртовы узы утащить его подальше от этого проклятого всеми богами места.       Может ему лишь мерещилось, но Гинтоки слышал, как дети рвутся в каморку, и сейчас он искренне был благодарен Сого, что тот все ещё не пустил их. Он даже представить не мог, каких трудов ему это стоило.       Не обращая ни на кого внимания, Гинтоки потянулся к аппарату. Он знал, какая ему нужна была кнопка, чтобы вернуться в иллюзию. Он так часто нажимал на неё, что теперь мог найти её даже наощупь. Но в нескольких миллиметрах от устройства его рука была уверенно поймана чужой.       — Достаточно, Йородзуя.       Гинтоки не стал поднимать голову, не стал сопротивляться. Он и сам всё прекрасно понимал.       — Смирись наконец. Ты сделал всё, что мог.       Слышать это от того, кто хотел вернуть Хиджикату больше всех на свете, было абсолютно неправильно. Рука непроизвольно сжалась в кулак, и Кондо посчитал это за ответ. Он лишь успокаивающе погладил его по кулаку — по-отцовски, заботливо.       Гинтоки мотнул головой, то ли в попытке стряхнуть кровь, то ли в качестве ответа. Но Кондо был непреклонен.       — Нам нельзя потерять и тебя. Йородзуя… — его голос сорвался и, глотая слезы, он дрожащим голосом закончил, — я не могу позволить умереть и тебе.       В голове крутились всего два слова, и Гинтоки знал, что он не сможет их сказать, но сдаваться он не собирался. У него была лишь одна попытка. Задрав голову на плачущего командира, он открыл рот и вложил остатки сил, напрягая горло. Во рту ощущался металлический привкус, стоящая комом в горле желчь давила на стенки. Но он обязан был сказать это.       — Он жив.       Кондо, как и Гинтоки, замер. Это именно то, что он хотел сказать, но…       Эти два слова были сказаны не им.       Кондо развернулся — один из полицейских указывал пальцем на лицо замкомандующего.       Возникла тишина, в которой лишь жалобно пищал учащенный ритм аппарата жизнеобеспечения. Все замерли, в немом шоке уставившись на Хиджикату.       Улыбка исчезла — напряженно сдвинув брови, он сжимал дрожащие побелевшие губы в узкую полоску. На щеках блестели мокрые дорожки слез.       Переведя взгляд от Хиджикаты к Гинтоки, Кондо молча отпустил руку. Он посмотрел на него лишь на мгновение, но этого было достаточно. В его глазах перемешались разом все чувства: боль, страх, скорбь, но вместе с тем безмерное уважение, доверие и надежда. Надежда на спасение, на их возвращение. Надежда на то, что все эти бесчисленные мучительные попытки не были напрасны.       — Последний раз. — Прошептал Гинтоки, и его палец нажал на кнопку.