Я спал и видел сон

      — Уф, да этот учитель физкультуры, господин Мобэй, с ума сходит, если учитель Шан спит или занят в обеденный перерыв… Если после обеда у вас стоит его пара, советую быть ниже травы, тише воды. Один твой неверный шаг — будешь отлеживаться у медика Му до конца дня. Ох, и страшный же он человек, просто дикий полярный медведь!

***

      Шан Цинхуа не считал себя ничем примечательным. Самый заурядный омега: неуклюжий преподаватель китайской литературы, чей рост застрял на отметке средней школы, с детства ненавидевший спорт и считавший регулярные приемы пищи излишней роскошью. Во-первых, его вполне устраивало его тело, во-вторых, он бы скорее умер, чем переступил порог спортзала, а в-третьих, он владел магией утягивающего белья, превращавшего его немного округлые формы в почти что изящный силуэт.       И все бы было прекрасно, если бы не одно «но» по имени Мобэй. Новый преподаватель физкультуры. Альфа. Его ледяная, отточенная красота заставляла маленькое сердечко Цинхуа бешено колотиться. Хотя, возможно, это была банальная тахикардия? Надо бы записаться к кардиологу…       В этом году ему стукнуло двадцать девять, и он по-прежнему был одинок. Шэнь Юань, его друг, предпочитавший общество растений человеческому, твердил, что если уж Шан Цинхуа влюбился, то грех не дать знать об этом Мобэю, который, по словам Шэнь Юаня, частенько бросал в сторону омеги взгляды своих голубых, как два промерзших озера, глаз. Мол, чувства взаимны.       Но Шан Цинхуа, хоть и жил в мире книжных фантазий, был трезв настолько, чтобы не видеть в себе ни единого достоинства, способного привлечь такого мужчину, как Мобэй.

***

      Сидя в своем кабинете и засыпая над стопкой студенческих работ, Цинхуа снял очки и с силой потер переносицу. Четверг. Без пяти семь вечера. Осталось проверить всего пять сочинений — и он свободен, как ветер.       В его дверь легко, даже нерешительно, постучались, от чего омега вздрогнул от неожиданности.       — Войдите, — никто не вошел.       «Может, показалось?» — подумал он.       — Войдите! — подозревая, что человек в коридоре мог его не услышать, Цинхуа повторил уже громче, но дверь так и осталась закрыта.       Это уже начинало его напрягать. По спине пробежали мурашки.       «Разве так не начинаются фильмы про маньяков или зомби-апокалипсис?! Вот сейчас меня выманят в темный коридор… и концы в воду!» — в душе кричал Шан Цинхуа.       Он был в почти пустом кампусе, где по вечерам гуляют лишь сквозняки да серийные маньяки. Может, это уборщик? Услышал голос и решил зайти позже? Да, скорее всего… Или же это тот самый маньяк, который только и ждет, когда омега выйдет, чтобы вцепиться ему в глотку…       Мысль не успела оформиться, как ручка двери плавно повернулась. Цинхуа инстинктивно схватился за тяжелый том словаря древнекитайской литературы.       — Цинхуа, я собираюсь домой, ты еще будешь сидеть? — не отрываясь от телефона, в кабинет заглянул Шэнь Юань.       Он не заметил облегчения на лице друга, что положил книгу обратно на место.       — Нет-нет, то есть да! — поперхнулся Цинхуа.       Юань наконец оторвался от экрана и взглянул на него со скепсисом.       — То есть мне нужно еще минут двадцать, и я тоже пойду, — прояснил Шан Цинхуа.              — Ну, ты смотри, уже поздно, да и ливень скоро обещают.       — Хорошо. Тебя Ло Бинхэ подвезет?       — Ммм, ага, — Шэнь Юань снова уткнулся в телефон, что-то быстро печатая. — Он уже у входа. Я побежал.       Оставшись один, Шан Цинхуа снова устало вздохнул. Его друг был слеп как крот и до сих пор не замечал отчаянных ухаживаний преподавателя высшей математики. Цинхуа было даже жаль Ло Бинхэ, который вилял хвостом при Шэнь Юане, как преданный ньюфаундленд.       Он заставил себя допить остывший чай и взялся за последние тетради. Через полчаса, наконец-то закончив, он начал собирать вещи. И все бы снова было хорошо, если бы не новое «но». На его телефон пришло экстренное сообщение от городской службы оповещения: из тюрьмы строгого режима сегодня вечером сбежал опасный преступник. Насильник и убийца.       Шан Цинхуа, закоренелый любитель вечерних криминальных хроник, покрылся липким, холодным потом. Его скромная квартирка как раз находилась на отшибе, в том самом частном секторе, в конце которого и располагалась зловещая тюрьма. Да, это было глупо — снимать там квартиру, но аренда была слишком дешевая!       Дрожащими руками он нашарил в сумке перцовый баллончик, заботливо подаренный когда-то Шэнь Юанем на всякий пожарный, замотал шею шарфом, натянул пальто и потянулся к выключателю.       И тут в дверь снова постучали. На этот раз твердо, очень уверенно.       «Опять кто-то заблудился?» — с досадой подумал Цинхуа.       — Войдите! — крикнул он.       Ответом была тишина. Затем стук повторился — те же три мерных, неумолимых удара. По спине Цинхуа пробежали мурашки. Он медленно поднял голову.       — Войдите! — повторил он громче, и в его голосе уже слышалась дрожь.       Ручка двери плавно повернулась. Дверь со скрипом отворилась, и в проеме возникла высокая, промокшая до нитки фигура. Это был не студент и не коллега. Одежда на нем была грязной и рваной, волосы слиплись, а в глазах стояла пустота, смешанная с животной агрессией. От него пахло дождем, потом и чем-то кислым, слабым, но отталкивающим — запахом альфы, очень злого альфы.       Цинхуа замер. Мозг отказывался воспринимать реальность. Он видел, как рука незнакомца сжимает рукоять ножа, лезвие которого тускло блеснуло в свете настольной лампы.       Время замедлилось. Цинхуа услышал собственный голос, но не узнал его — пронзительный визг, полный чистого, неконтролируемого ужаса. Его тело среагировало само. Рука, будто на автомате, снова нырнула в сумку, нащупала холодный цилиндр баллончика. Он резко нажал на кнопку, вытянув руку вперед.       Обжигающая, едкая струя ударила незнакомцу прямо в лицо. Раздался хриплый, полный боли и ярости рев. Маньяк отшатнулся, выронив нож и схватившись за глаза.       В этот миг паралич отпустил Цинхуа. Он рванулся с места, пулей проскочил мимо корчащейся от боли фигуры и вылетел в темный, пустой коридор, не помня себя от страха.

***

      Ло Бинхэ только что уехал, забрав Шэнь Юаня. Мобэй, стоя под начинающим накрапывать дождем, смотрел на освещенное окно кабинета на третьем этаже. В его руке был сложенный зонт. Глупая, ничем не обоснованная идея — просто подняться и отдать его. Сказать что-то вроде: «Я видел, что у вас нет зонта». Слабая, жалкая отмазка. Он попытался, даже постучал, но зайти не хватило смелости.       Он мысленно ругал себя за эту слабость. Мобэй не бегал за кем-то, никогда. Он сжал ручку зонта так, что костяшки пальцев побелели. Еще минута колебаний — и он, сжав зубы, уже повернулся к машине, чтобы уехать и забыть эту глупость.       И в этот самый момент из распахнутого окна университета донесся звук, от которого кровь застыла в его жилах. Визг. Тот самый, тонкий, панический визг, который он слышал однажды на корпоративе, когда кто-то нечаянно напугал Шан Цинхуа.       Зонт с глухим стуком упал в лужу. Мысли остановились. Остался только инстинкт. В следующее мгновение Мобэй уже мчался к зданию, его длинное пальто развевалось за ним как черный плащ. Лицо стало абсолютно бесстрастным, ледяной маской, но внутри все горело холодным, яростным пламенем. Он даже не заметил, как на полной скорости влетел в стеклянную дверь, едва не вырвав ее с петель.

***

      Шан Цинхуа бежал, не разбирая пути. Ноги подкашивались, в глазах стояли слезы. Он влетел в первый же открытый проем — оказавшись в огромном, погруженном во мрак актовом зале. Свет уличных фонарей, пробивавшийся через высокие окна, отбрасывал длинные, искаженные тени от кресел и декораций.       Он юркнул за тяжелые, пыльные бархатные кулисы в глубине сцены и прижался к холодной бетонной стене. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь зал. Он пытался дышать тише, но получались лишь прерывистые, хриплые всхлипы. Его собственный запах, сладкий и приторный от паники, окутал его плотным облаком, крича о его местонахождении всему миру. Он был слишком напуган, чтобы даже попытаться его скрыть.       Внезапно ткань кулисы слегка шевельнулась. Цинхуа зажмурился, ожидая удара ножом. Но вместо этого сильная, уверенная рука резко зажала ему рот, прижав голову к стене. Другая рука обхватила его за талию, прижимая к чьему-то высокому, твердому телу. И тут он почувствовал чужие феромоны. Морозная свежесть, смешанная с дорогой кожей и дымом. Мобэй.       — Тихо, — прошептал ему в самое ухо низкий, властный голос, и от этого горячего шепота по телу Цинхуа пробежали мурашки. — Он здесь. Скрой свой запах. Сейчас же.       Цинхуа кивнул, понимая лишь одно: Мобэй здесь. Он не один. Он зажмурился, пытаясь унять дрожь, пытаясь вдохнуть этот успокаивающий аромат и собрать свои разбежавшиеся чувства в кулак. Запах перепуганного омеги начал понемногу рассеиваться.       Из зала донеслись тяжелые, шаркающие шаги. Маньяк, все еще хрипя и ругаясь, бродил между рядами. Они слышали, как он опрокидывает стул, ворочает какие-то ящики, оставленные студентами в зале. Он был совсем близко. Цинхуа чувствовал, как напрягается каждый мускул в теле Мобэя, готовый в любой миг к броску.       Но слепой поиск ничего не дал. Запах исчез. С проклятием маньяк еще раз прошелся между рядами и, наконец, его шаги затихли в коридоре.       Мобэй медленно, будто нехотя, ослабил хватку.       — Надо уходить. Через черный ход, — его голос был тихим.       Он попытался поставить Цинхуа на ноги, но ноги омеги подкосились, став абсолютно ватными. Цинхуа беспомощно повис на его руке, не в силах сделать и шага. Мобэй, не говоря ни слова, просто подхватил его и понес к запасному выходу в глубине сцены.

***

      Они уже были у самой тяжелой, неприметной двери, ведущей в служебный двор. Мобэй одной рукой толкнул ее, держа другую вокруг плеч Цинхуа, который уже чуть пришел в себя. На них пахнуло холодным, влажным воздухом и запахом мусорных баков.       И тут из тени, от стены, отделилась высокая фигура. Маньяк. Он поджидал их здесь, прижав к лицу мокрую тряпку. Его глаза, воспаленные от перца, горели безумием и ненавистью.       — Омега… нашлась… — прохрипел он.       Он бросился вперед. Не думая, Мобэй резко оттолкнул Цинхуа назад, в проем двери, подставив себя под удар. Они с грохотом свалились на бетонный пол, перемешавшись в клубок конечностей.       Цинхуа, ударившись спиной о косяк, в ужасе наблюдал, как Мобэй, стиснув зубы, пытается схватить вооруженную руку нападавшего. Но нож был уже занесен. Лезвие блеснуло, описывая короткую дугу, и полоснуло Мобэю по плечу. Альфа глухо вскрикнул от боли, но не отпустил хватку. Однако его силы таяли. Лезвие, окровавленное, медленно, но верно приближалось к его горлу.       И тут что-то в Шан Цинхуа переломилось. Весь страх, вся паника ушли, сменившись странным, холодным спокойствием. Он увидел Мобэя, этого сильного, прекрасного мужчину, который пытался его защитить, под лезвием маньяка. И в его груди вспыхнула ярость. Чистая, первобытная ярость.       Его взгляд метнулся по сторонам и наткнулся на красный огнетушитель, висевший в нище стены прямо рядом с ним. Не думая, не рассчитывая, он схватил тяжелый цилиндр обеими руками, с силой, о которой сам не подозревал, занес его над головой и изо всех сил обрушил на затылок маньяка.       Раздался оглушительный, костяной хруст, смешанный с глухим стуком металла о череп. Тело нападавшего замерло и обмякло, рухнув на пол рядом с Мобэем.       В наступившей тишине было слышно только тяжелое, прерывистое дыхание Цинхуа. Он смотрел на огнетушитель в своих руках, на неподвижное тело, на кровь, темной лужей растекающуюся по полу. Его трясло, но теперь — от адреналина и осознания содеянного.

***

      Спустя час у центрального входа в университет было не протолкнуться. Мигалки полицейских и машин скорой помощи окрашивали фасад в сине-красные тона. Фельдшер, стоя на коленях, обрабатывал глубокий порез на плече Мобэя. Тот сидел на подножке «скорой», расстегнув окровавленную рубашку, его лицо было бледным, но абсолютно спокойным. Его взгляд, однако, был прикован к одной точке.       Неподалеку, закутанный в стерильный алюминиевый плед, сидел на ступеньках Шан Цинхуа. Он все еще мелко дрожал, уставившись в одну точку перед собой. Кто-то из полиции уже забрал у него огнетушитель, аккуратно упаковав его в доказательственный пакет.       Когда суматоха немного утихла, и рану Мобэя зашили и перевязали, он подошел к Цинхуа. Его тень упала на омегу.       — Я подвезу тебя до дома, — сказал Мобэй, и в его голосе не было ни вопроса, ни приказа. Была простая констатация факта. Они больше не могут оставаться здесь.       Цинхуа молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он позволил альфе помочь себе подняться и повести к знакомому внедорожнику.       Дорога до дома прошла в полной тишине.       Мобэй остановил машину у его дома и на этот раз вышел вместе с ним. Они стояли под ночным небом, с которого уже не шел дождь.       — Спасибо, — тихо произнес Мобэй, глядя на все еще бледное, залитое лунным светом лицо Цинхуа.       Тот горько усмехнулся, наконец подняв на него глаза.       — Если бы не ты, сегодня я бы стал очередной жертвой...       — Ты повел себя храбро, — парировал Мобэй, и в его глазах вспыхнула какая-то сложная, глубокая эмоция. — Ты остался. И ты спас мне жизнь.       Он сделал шаг вперед, сократив дистанцию между ними до минимума. Его перевязанное плечо и растрепанные волосы делали его менее идеальным, но от этого только более реальным.       — Шан Цинхуа, — произнес он, и его бархатный голос прозвучал с невероятной, несвойственной ему мягкостью. — Когда все это утихнет… когда мы оба придем в себя… я хочу пригласить тебя на ужин. Не как коллегу. На свидание.       Цинхуа смотрел на него — на этого невероятного, сильного, раненого альфу, которого он, неуклюжий и трусливый учитель литературы, только что вытащил с того света. И внезапно вся осторожность, все сомнения и вся привычная самокритика показались ему абсурдными. Зачем ждать? Зачем давать страху снова взять над собой верх? Они оба были на взводе, оба пережили нечто, что стирало все условности.       Он медленно, глубоко вздохнул, и его собственный голос прозвучал тихо, но с неожиданной твердостью.       — Хорошо. Я… я буду ждать твоего звонка, — он сделал небольшую паузу, словно собираясь с духом, а затем слова вырвались наружу стремительным, почти дерзким потоком. — Хотя, нет! Зачем ждать? Я не хочу ждать. Я приглашаю тебя на чай. Прямо сейчас!       И, не дав Мобэю опомниться, Шан Цинхуа решительно шагнул вперед, схватил его за неповрежденную руку и повел за собой к подъезду. Его движения были порывистыми, немного неуклюжими, но исполненными такой внезапной уверенности, что альфа, застигнутый врасплох, позволил себя увлечь.       Цинхуа не видел, как за его спиной широко распахнулись те самые голубые, как два замерзших озера, глаза Мобэя, в которых лед окончательно растаял, уступив место безмолвному, ошеломленному счастью. Он лишь тащил его за собой по лестнице, бормоча что-то о том, что чай, конечно, не самый лучший, но зато дома есть печенье, и вообще, сидеть одним в такой вечер — это просто преступление.       И Мобэй, великий и ужасный учитель физкультуры, следовал за этим взъерошенным, пахнущим пылью и страхом омегой, как послушный кот, сжимая в своей ладони его дрожащие, но такие решительные пальцы. И впервые за долгие годы его душа была абсолютно спокойна.