Сосед сверху

      Тишина в его квартире была зыбкой, хрупкой, купленной ценой двух бутылок выдержанного скотча и собственного рассудка. Тони Старк лежал на спине, уставившись в идеально гладкий, белый потолок, и пытался уловить момент, когда сознание наконец отключится. Он уже почти чувствовал его, этот сладкий миг забвения, как вдруг...       БА-БАХ!       Звук был оглушительным, сочным, металлическим. Таким, будто на паркет этажом выше сбросили шкаф, набитый гаечными ключами и чугунными сковородками. Тони вздрогнул всем телом, глаза зажмурились сами собой, а по его лицу пробежала судорога.       «Нет, — мысленно простонал он. — Только не снова».       Он приподнялся на локте, прислушался. Сверху донеслось настойчивое, монотонное жужжание, похожее на работу старой центрифуги. За ним последовала поспешная возня и приглушенное, но отчаянное: «Нет-нет-нет-нет!»       Тони повалился на подушку и с силой провел ладонями по лицу, стараясь стереть с него усталость, раздражение и накопившуюся за три бессонные ночи ярость. Он смотрел на потолок, этот безупречный с точки зрения архитектуры, но абсолютно бесполезный в плане звукоизоляции барьер между ним и его личным Данте, который в данный момент сочинял очередной акт своей «Божественной комедии» прямо над его головой.       «Три года, — стучало в его висках. — Три долгих, чертовых года я искал в этом городе тихое, спокойное место, где можно было бы спать. Не пить, не творить, не изображать из себя цирковую обезьяну, а просто спать! И вот он, мой личный ад в виде студента, который, судя по всему, пытается собрать атомный реактор из палок и жевательной резинки».       Его взгляд упал на рабочий стол, заваленный бумагами. При свете настольной лампы золотились стопки студенческих работ. На самой верхней лежала контрольная по «Введению в квантовую механику», испещренная красными пометками. Жирная, безжалостная «D» красовалась в углу, подкрепленная саркастичным замечанием Тони: «Интересная интерпретация принципа неопределенности. К сожалению, не имеющая ничего общего с реальностью».       Он с ненавистью посмотрел на эту стопку, на этих недоучек, которые не могли отличить бозон от фермиона, на эту бюрократическую волокиту, на всю эту академическую жвачку, которая высасывала из него последние соки. А сверху — этот бесконечный, идиотский шум. Этот «безумный гений», этот... этот...       БА-БАХ-БУМ!       На этот раз звуковая атака сопровождалась коротким завыванием, которое резко оборвалось, и наступила звенящая тишина. Потом снова заскулила центрифуга.       Тихо стало только в голове Тони. Тише тихого. Внутри него что-то щелкнуло, переломилось и застыло в идеально холодной, отполированной ярости. Мозг, ещё секунду назад мутировавший от усталости, прочистился и заработал с четкостью боевого компьютера. Цель. Средства. Результат.       Он резко спустил ноги с кровати, босые ступни уперлись в прохладный паркет, и прошел к стулу, на спинке которого висели скомканные джинсы, натянул их на голые ноги, даже не думая застегивать. Взгляд упал на первую попавшуюся футболку, валявшуюся на полу. На ней была изображена квантовая схема атома и подпись: «My other ride is a wave function». Ирония ситуации была столь велика, что Тони едва не выдавил из себя улыбку. Почти.       Он натянул футболку, накинул на плечи пиджак от дорогого, но мятого костюма, и вышел из спальни. Он не смотрел на себя в зеркало в прихожей, он и так знал, что там: осунувшееся лицо, темные круги под глазами, двухдневная щетина. Опальный гений, доведенный до ручки собственным соседом.       Дверь его квартиры открылась и захлопнулась с такой силой, что по стене пробежала трещинка в штукатурке. Тони не заметил, ведь он уже поднимался по лестнице на один пролет. Его шаги были тяжелыми, гулко отдающимися в ночной тишине подъезда. В голове прокручивалась заготовленная речь — острая, ядовитая, уничижительная. Он собирался разнести этого юного Эйнштейна в пух и прах, так, чтобы тот впредь боялся уронить ватный тампон.       «Мистер... — мысленно отрепетировал он, — у меня к Вам один простой вопрос: Вы там наверху пытаетесь связать все фундаментальные взаимодействия или просто тренируетесь в чечетке в свинцовых башмаках? Потому что мой потолок, должен Вам сказать, не выдерживает подобных хореографических нагрузок».       Он уже представлял себе испуганное лицо какого-нибудь зачуханного ботана в очках, бормочущего что-то невнятное. Это зрелище придавало ему сил.       И вот он на нужном этаже, дверь, ничем не примечательная, квартира 4B. Тони сделал последний шаг, готовый излить весь свой гнев, и замер.       Его мозг, настроенный на конкретную цель, на секунду отказался обрабатывать информацию.       Дверь была... заляпана. Нет, это слишком мягкое слово. Она была изувечена! Створка была приоткрыта на пару сантиметров, словно кто-то пытался захлопнуть её в панике, но что-то помешало. В эту щель, как из переполненной кастрюли, вытекала и пузырилась густая, переливающаяся розовато-перламутровая слизь. Она стекала с дверной ручки, тянулась длинными, застывшими каплями до самого пола, образуя на паркете коридора липкую, медленно растекающуюся лужу. От всей этой конструкции тянуло едким, сладковатым запахом паленой пластмассы и... ванили? Ванили, чёрт возьми!       Тони медленно, как в замедленной съемке, опустил взгляд на щель под дверью. Оттуда тоже сочилась та же розоватая жижа, образуя на полу коридора липкую лужу.       Все его гневные тирады, все остроумные сарказмы разом испарились из головы, оставив после себя лишь чистый, неподдельный шок.       «Что... что за чёрт? — пронеслось в его сознании. — Он... варит зелья? Выращивает в тамбуре псилоцибиновые грибы? Или это новый вид перформанса в духе самого радикального современного искусства, который я, старый хрыч, просто не в состоянии понять?»       На мгновение его профессорский, аналитический ум попытался проанализировать химический состав вещества по запаху и внешнему виду, но тут же сдался, уступая место более насущной потребности понять масштабы этого безумия.       Он сглотнул ком в горле, собрал всю свою волю в кулак и с силой, от которой, казалось, содрогнулась сама дверная рама, постучал в единственное чистое место на поверхности двери.       Стук, казалось, отозвался не только в древесине двери, но и во всей вселенной Тони в этот момент. Звук был настолько резким, властным и полным неоспоримой ярости, что наступила мертвая тишина, даже надоедливое жужжание центрифуги разом прекратилось.       За дверью воцарилась тишина, настолько густая, что её можно было резать ножом. Тони слышал только собственное учащенное дыхание и отдаленный гул крови в ушах. Он уже собрался стучать снова, с большей силой, готовый вышибить дверь плечом, как вдруг...       Послышалась торопливая, спотыкающаяся возня, чей-то сдавленный, полный отчаяния шепот: «Нет-нет-нет-нет, только не сейчас...»       Потом — оглушительный лязг, будто уронили металлический таз. Что-то стеклянное звякнуло и, судя по звуку, разбилось. Затем — шлепок, влажный и неприятный, и новый, ещё более отчаянный возглас: «О, чёрт! О, нет! Идиот!»       Шаги, быстрые и нервные, приблизились к двери. Тони инстинктивно выпрямился, принимая максимально грозную и недовольную позу. Его пальцы сжались в кулаки, челюсть напряглась. Он был готов к чему угодно: к хамству, к извинениям, к бормотанию пьяного студента, но реальность снова превзошла все его ожидания.       Дверь не распахнулась, она рывком отъехала на те самые злополучные несколько сантиметров, упираясь в сопротивление вытекшей и уже начинавшей застывать слизи. В образовавшуюся щель протиснулась голова и Старк окончательно понял, что никакие его ожидания, даже самые пессимистичные, не могли подготовить его к тому, что он увидел.       Перед ним был не зачуханный ботаник и не наглый хулиган. Перед ним был мальчик, парень, и он был... катастрофой.       Его каштановые волосы встали дыбом, словно он только что сунул пальцы в розетку, на переносице покосились очки в роговой оправе, одно стекло которых было щедро заляпано той же розоватой слизью. Глаза... Боже, глаза. Они были огромными, карими, распахнутыми от чистого, животного ужаса. В них читалась паника, вина и такое немое, оленье недоумение, что у Тони на мгновение перехватило дыхание. Это были глаза существа, которое поймали на месте преступления с окровавленными лапами, но которое на самом деле просто пыталось помочь.       В одной руке парень сжимал тряпку — жалкую, промокшую, насквозь пропитанную липким полимером. Весь он, с головы до ног, был в розовых разводах и блестках. Его серая футболка и потрепанные джинсы выглядели так, будто он только что вылез из чрева гигантской каракатицы.       — Э-э... — выдавил он из себя, и его голос дрожал. — Я... Здравствуйте?       Тони не ответил. Его взгляд медленно, с театральным, леденящим душу спокойствием, скользнул за спину парня, вглубь квартиры. Хаос — это было единственное слово, которое приходило на ум. Научный, целенаправленный, но от этого не менее тотальный хаос.       Крохотная прихожая плавно перетекала в совмещенную гостиную-кухню, и это пространство выглядело как эпицентр взрыва на химическом заводе, совмещенного с кондитерским цехом. На небольшом обеденном столе, заваленном бумагами и схемами, стояло импровизированное лабораторное оборудование: колбы, пробирки, медные провода, паяльник, несколько блоков питания. Одна из колб лежала на боку, из неё сочилась та же знакомая слизь, капая на стопку конспектов. Возле ног парня валялась большая металлическая миска, из-под которой растекалась лужа — видимо, источник того самого «шлепка».       И на этом фоне, как самый сюрреалистичный элемент этой картины, на маленькой плитке стоял противень, а на противне идеально ровные, румяные, только что испеченные печенья. От них и тянуло тем самым дразнящим, уютным запахом ванили, который так дико контрастировал с запахом гари и химикатов.       Мозг Тони, всегда работавший на пять шагов вперед, на секунду завис, пытаясь обработать это несоответствие. Катастрофа и печенье. Паника и домашний уют. Это не укладывалось в рамки.       Этот когнитивный диссонанс заставил его изменить тактику. Ярость, которую он так лелеял по дороге сюда, куда-то испарилась, оставив после себя лишь странную, почти клиническую отстраненность и желание вскрыть этот абсурд, как сложный инженерный чертеж.       Он медленно перевел взгляд обратно на парня. Тот, под этим тяжелым, изучающим взглядом, казалось, готов был провалиться сквозь землю. Он судорожно попытался вытереть тряпкой слизь с дверного косяка, но лишь размазал её ещё больше.       — Простите, мистер... э-э-э... — забормотал он, не в силах выдержать взгляд Тони. — Я не знал, что оно так... расширится! Это был небольшой эксперимент, полимеризация... Ну, в теории всё должно было быть стабильно!       Голос его был выше, чем можно было ожидать, и полон искреннего, неподдельного огорчения. Он не оправдывался, он констатировал научный факт, который пошел не по плану.       Тони наклонил голову, его губы тронула едва заметная, холодная улыбка. Он сложил руки на груди, чувствуя, как власть полностью и безраздельно перешла в его руки.       — Приветствую, — начал он, и его голос прозвучал нарочито медленно, ядовито-спокойно, словно он обращался к особенно непонятливому студенту на первой паре. — Я твой сосед снизу. Тот, чей потолок ты, судя по всему, пытаешься растворить, чтобы проверить, соблюдаются ли законы гравитации в условиях тотальной бытовой деградации. Или это такой перформанс-арт? Назовем его «Экзистенциальный кризис в трех актах с полимерным дождем»? Я должен аплодировать? Или вызывать санитаров?       Парень заморгал, его мозг явно с трудом обрабатывал этот вербальный напор. Он сглотнул.       — Я... я просто хотел...       — Позволь угадаю, — Тони мягко, почти нежно перебил его. Он сделал шаг вперед, заставив парня инстинктивно отпрянуть вглубь прихожей, и жестом, полным театрального пафоса, указал на дверь, на лужу, на заляпанные очки. — Для курсовой по химическому оружию? Признаюсь, эффектно. Очень наглядно. Любой преподаватель с чувством юмора поставил бы «отлично» за демонстрацию разрушительного потенциала обычных бытовых полимеров.       Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом. Парень смотрел на него, не мигая, полностью ошеломленный.       — Но я, — Тони с притворным сожалением вздохнул, — к счастью, на механике специализируюсь, так что твои биополимерные фокусы, сколь бы зрелищными они ни были — не моя епархия. Увы.       Реакция парня была мгновенной и совершенно не той, что ожидал Тони. Вместо того чтобы смутиться или испугаться упоминания о преподавателе, он на мгновение оживился, в его глазах мелькнула искорка научного энтузиазма.       — Это... это была попытка синтеза высокоадгезивного биодеградируемого полимера! — выпалил он, словно заученную мантру. — На основе модифицированных паутинных шелков! Но цепная реакция пошла не по плану, я, кажется, неправильно рассчитал катализатор... Неустойчивая полимеризация, Вы абсолютно правы! Она вышла из-под контроля и проявила свойства неньютоновской жидкости при...       Он запнулся, увидев, как бровь Тони медленно поползла вверх. Весь его научный пыл разбился о каменную стену саркастичного безразличия на лице соседа. Он снова сгорбился, превратившись обратно в испуганного олененка.       — ...при... определенных условиях, — тихо закончил он.       Тони молчал несколько секунд, изучая его. Он видел дрожащие руки, в которых парень сжимал тряпку, видел искреннее отчаяние в его глазах. Видел этот сюрреалистичный контраст между научной катастрофой и идеальным печеньем. И что-то внутри него, какая-то давно забытая, заржавевшая шестеренка, с трудом провернулась.       Его ярость окончательно растворилась, сменившись странной, почти отеческой снисходительностью и диким, неудержимым любопытством. Кто этот парень? Этот юный безумец, который ночью в своей квартире пытается воссоздать паутину и при этом печет печенье?       Тони вздохнул, на этот раз по-настоящему уставше. Маска гнева спала с его лица, обнажив усталость и легкую, недоуменную ухмылку.       — Смотри, Пастер, — сказал он, и в его голосе уже не было яда, только утомленная констатация факта. — Правила хорошего тона в многоэтажке, слушай внимательно, записывай, может, пригодится для следующего «эксперимента». После десяти вечера мы, цивилизованные люди, либо спим, либо смотрим порно, либо плачем в подушку от безысходности. Мы, — он сделал акцент на слове, — не запускаем цепные реакции с непредсказуемыми последствиями. Договорились?       Парень закивал так быстро и рьяно, что его очки едва не слетели с носа.       — Да! Конечно! Договорились! Я больше не буду! Я всё уберу, я... я всё вымою!       — Уф, — только и сказал Тони, снова проводя рукой по лицу. Он развернулся, чтобы уйти, ощущая, как адреналин окончательно покидает его тело, оставляя после себя лишь свинцовую усталость.       Он уже сделал пару шагов по направлению к лестнице, как вдруг остановился. Не поворачиваясь, он бросил через плечо, глядя куда-то в пространство:       — И да... От запаха твоего печенья у меня в животе революция. Позор тебе.       И он пошел вниз, не оглядываясь, оставив соседа стоять в липком, розовом хаосе его прихожей, с тряпкой в руке, с горящими щеками и с полным, абсолютным недоумением относительно того, что же, чёрт возьми, только что произошло.       Тони спускался по лестнице, и по его лицу медленно расползалась ухмылка. Он качал головой.       — Чёрт возьми, Старк, — прошептал он сам себе, заходя в свою, внезапно показавшуюся такой тихой и спокойной, квартиру. — Ты шел за скандалом, а нашел... Господи, что это вообще было?       Дверь его квартиры закрылась с тихим, вежливым щелчком, который стал финальной точкой в этом ночном абсурде. Тишина, которую он так яростно желал, наконец обрушилась на него, но теперь она казалась громкой, звенящей и разочаровывающей. Адреналин, что всего несколько минут назад заставлял его кровь бурлить, ушел, оставив после себя ватную пустоту и привычную, въевшуюся в кости усталость.       Тони скинул пиджак, бросил его на спинку кресла и прошел в спальню. Он повалился на кровать, уткнувшись лицом в прохладную подушку, и зажмурился, надеясь, что истощение наконец возьмет верх.       Но за веками его ждал не желанный черный бархат забвения, а яркие, навязчивые картинки: розовая, пузырящаяся слизь, капающая с дверной ручки; испуганные карие глаза за заляпанными очками; идиллический запах ванили, смешанный с гарью.       «Высокоадгезивный биодеградируемый полимер... Модифицированные паутинные шелки... Неньютоновская жидкость...»       Слова, которые тот пацан выдал так легко, без всякой подготовки, висели в воздухе его спальни, как призраки. Они были точными, научными и демонстрировали уровень понимания, далекий от примитивного «сделал ба-бах».       С раздраженным стоном Тони перевернулся на спину и уставился в потолок. Сверху было тихо. Абсолютно тихо. Как будто тот, «оленёнок», затаился, боясь сделать лишний вздох. Эта тишина была почти хуже шума, была полна ожидания и невысказанных извинений.       «Чёрт, — подумал он с отвращением. — Даже его молчание сейчас кажется намеренным».       Он встал и босыми ногами прошел на кухню, чтобы налить себе виски, но, постояв с бокалом у окна и глядя на огни Нью-Йорка, он понял, что алкоголь больше не поможет. Энергия, пусть и странная, искаженная, всё ещё бурлила в нем. Его мозг, разбуженный этим столкновением, отказывался отключаться.       С тяжелым вздохом он направился в гостиную. Взгляд упал на стол, где всё ещё валялась стопка студенческих работ. Он подошел, поднял одну с чувством глубокой брезгливости, как будто это были не бумаги, а следы какого-то преступления против науки и интеллекта.       Тони сел в свое кресло, отхлебнул виски и, щурясь от усталости, открыл первую работу.       «Принцип неопределенности Гейзенберга гласит, что нельзя точно знать и положение, и скорость частицы...»       Он пролистал страницу. Посреди аккуратного, но безликого текста его красной ручкой была выведена знакомая пометка: «И? Это вся глубина вашего понимания? Где математика? Где физический смысл? D.»       Он отложил эту работу, взял следующую. Ещё один безрадостный пересказ учебника, лишенный малейшей искры собственной мысли. «Волновая функция описывает вероятность нахождения частицы...» — «Да неужели? — язвительно подумал Тони. — А я и не знал. Спасибо, что просветил». И снова жирная D.       Он брал одну работу за другой, и с каждой его лицо мрачнело. Это было невыносимо. Мертвящая, серая масса посредственности, обернутая в аккуратные обложки. Они не пытались понять, они пытались запомнить. Они не ошибались интересно, они ошибались скучно, предсказуемо, так, как ошибался бы робот, запрограммированный на неудачу.       И тогда его мозг, предательски, снова вернулся к соседу.       «...проявила свойства неньютоновской жидкости...»       Тони откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и представил эту картину снова. Хаос. Взрыв. Паника. Но за всем этим конкретная, пусть и сумасшедшая, цель. Парень не просто зазубривал формулу, он пытался её обойти, улучшить, создать что-то новое. Он вышел за рамки учебника и с треском провалился, но провалился с грохотом, с блеском, с розовой слизью во все щели!       Он открыл глаза и снова посмотрел на стопку студенческих работ, на их унылые, лишенные фантазии определения. И его вдруг осенило.       Чёрт возьми! Даже этот чокнутый сосед сверху, этот ходячий химический апокалипсис, обладает в тысячу раз большим воображением и словарным запасом, чем все эти будущие «светила науки», сидящие на его лекциях.       Один из его студентов, пытаясь описать квантовое туннелирование, написал: «Частица как бы проходит сквозь стену, потому что у нее есть небольшая вероятность там оказаться».       Тони фыркнул. А тот парень, «оленёнок», глядя на последствия своего провала, мог бы выдать что-то вроде: «Полимер продемонстрировал несанкционированное туннелирование через потенциальный барьер дверного уплотнителя, обусловленное аномалиями в градиенте давления и поверхностном натяжении».       И это было бы... чёрт побери, это было бы гениально. И абсолютно точно.       Он отшвырнул очередную работу, на которой красовалась двойка, и допил свой виски. Горечь во рту была ничуть не сильнее горечи в его душе. Он, Тони Старк, вынужден был признать, что самый интересный научный ум, с которым он столкнулся за последние несколько месяцев, принадлежал не его студенту, не коллеге, а сумасшедшему соседу, который умудрился превратить свою квартиру в филиал Зоны 51 и кондитерский цех одновременно.       Он снова поднял взгляд к потолку. Теперь эта тишина сверху казалась ему не просто извинением, а вызовом. Молчаливым, но дерзким.       «Вот видишь, — словно говорил потолок. — Я могу быть тихим. Но даже в моей тишине сейчас больше науки и воображения, чем во всех этих кипах макулатуры на твоем столе».       Тони медленно покачал головой, и на его губах, совсем беззвучно, зародилась новая ухмылка. Не саркастичная, не уставшая, а заинтригованная.       — Ну что ж, Пастер, — прошептал он в тишину своей квартиры. — Посмотрим, что у тебя там ещё есть. Кроме печенья.       И с этим, почему-то, ему наконец-то захотелось спать.