Сосед сверху

      Два дня. Сорок восемь часов. Именно столько времени понадобилось Тони Старку, чтобы понять, что тишина может сводить с ума больше, чем самый оглушительный шум.       Он сидел в своем кресле, откинув голову на подголовник, и безуспешно пытался заставить своё сознание отключиться, но вместо желанной пустоты его мозг, предательский и гиперактивный, продолжал гонять по кругу одни и те же образы. Розовая, пузырящаяся слизь, испуганные глаза за заляпанными очками и этот дурацкий, дразнящий запах ванили, который, казалось, навсегда впитался в его обонятельную память.       Он ворочался, менял положение, даже пытался дышать по какой-то идиотской методике из интернета, которую ему порекомендовала секретарша с факультета. Всё было тщетно. Его собственная квартира, прежде бывшая его крепостью, теперь ощущалась как клетка, слишком тихая, стерильная и одинокая.       С раздраженным вздохом он поднялся и прошелся по гостиной. Его взгляд упал на папку с не проверенными ещё работами по квантовой механике. Он поднял её и первая же работа, которую он открыл, заставила его скривиться. Безликий, бездушный пересказ учебника, лишенный малейшей искры. «Волновая функция коллапсирует при измерении...» — гласила аккуратная строчка. И всё.       — Коллапсирует, — с горькой усмешкой повторил он вслух. — Как и моя вера в будущее науки, когда я читаю эту чушь.       И снова, навязчиво, его мысли вернулись наверх к тому парню, как он, запинаясь от паники, выдал целую лекцию о «неустойчивой полимеризации» и «неньютоновских жидкостях». В его словах была энергия, хаос, но и искра. Та самая, которую Тони тщетно искал в этих унылых манускриптах.       Ему нужен был предлог. Веский, неопровержимый. Он не мог просто так подняться и сказать: «Знаешь, мне стало скучно, и я подумал, что твоё общество предпочтительнее, чем чтение сочинений о коллапсе волновой функции». Нет, это было бы слишком... уязвимо.       Он прошелся по прихожей, его взгляд блуждал по стенам, ища вдохновения, и тут он его увидел. Едва заметный, розоватый развод, пятнышко, не больше монетки, вокруг металлической решетки вентиляции. Сердце Тони учащенно забилось не от волнения, а от торжества охотника, нашедшего идеальный след.       — Потоп, — провозгласил он тишине, и его голос прозвучал почти торжественно. — Канализация. Санитарная безопасность. Материальный ущерб.       Это был не просто предлог, это была юридически и морально безупречная причина для вторжения: его собственности был нанесен «ущерб», он имел полное право провести инспекцию.       С этим решением его движения стали быстрыми и уверенными. Он направился к стеллажу с алкоголем, пальцы скользнули по этикеткам, пока не нашли то, что искали — бутылку двадцатипятилетнего Macallan, темно-янтарная жидкость в которой переливалась в свете лампы. Он взял её, но не как взятку, а скорее, как дипломатический инструмент, как способ смягчить границы, создать видимость неформальной, почти дружеской беседы.       «Компенсация за моральный ущерб», — снова мысленно пошутил он. Бутылка была тяжелой и прохладной в его руке. Идеальный щит и идеальное оружие.       Он вышел в коридор, и на этот раз его шаги по лестнице были не тяжелыми и гневными, а скорее целеустремленными. В них была энергия человека, идущего на важную, хоть и негласную, миссию.       И вот он снова стоял перед дверью квартиры 4B. Его первое ощущение — легкое разочарование. Дверь была безупречно чиста, никаких следов слизи, никаких розовых подтеков. Кто-то проделал титаническую работу, отмывая всё до блеска. Его «потоп» выглядел уже не так убедительно.       Но затем его ноздри уловили знакомый аромат, слабый, но отчетливый. Ваниль. Сахар. Теплое тесто. Запах был таким же неотразимым магнитом, как и два дня назад. Он стучал в дверь уже не кулаком, а костяшками пальцев — резко, но без прежней агрессии.       Из-за двери послышались быстрые шаги. На сей раз не было звуков паники, лишь легкая, деловая суета, и дверь открылась.       Парень стоял на пороге, и картина была одновременно до боли знакомой и совершенно новой. На нем был тот же самый, а может, и другой, но столь же потрепанный фартук, в одной руке он сжимал прихватку-варежку, его волосы всё так же торчали в разные стороны, но на этот раз это выглядело скорее мило, чем трагично. За спиной простиралась всё та же квартира-лаборатория, но хаос был иного свойства: на столе, рядом с колбами и паяльником, лежали аккуратные стопки конспектов, а в центре кухонного стола красовался противень с только что извлеченными из духовки идеально круглыми, румяными печеньями.       — Мистер... э-э-э... Сосед? — произнес Питер, и в его глазах мелькнуло легкое беспокойство, но не паника. Он явно не ожидал этого визита.       Тони поднял бутылку виски, как рыцарь свой щит, и принял максимально деловой, слегка озабоченный вид.       — Вечер в хату, — начал он, нарочито грубовато, чтобы скрыть собственную неловкость. — Пришел по факту затопления.       Он сделал паузу, чтобы его слова возымели эффект. Парень заморгал.       — Зат... затопления?       — Именно так, — Тони кивнул, делая серьезное лицо. — Твоя... э-э-э... биополимерная лава, или как ты там это называешь. Она просочилась через вентиляционную шахту, добралась до моей прихожей. Выглядит нестабильно, скажу я тебе. Наносит материальный ущерб конструкциям. Надо оценить масштабы и выразить своё глубокое, официальное недовольство.       Он произнес это с такой суровой важностью, словно был инспектором из жилищной комиссии, а не соседом, пришедшим под предлогом.       Парень выглядел совершенно сбитым с толку. Он бросил взгляд на свою безупречно чистую прихожую, потом обратно на Тони.       — Я... я всё отмыл, вроде... — пробормотал он. — Там же была только дверь... Вы уверены?       — Абсолютно, — невозмутимо парировал Тони. — Пятно. Розовое. Упрямое. На моей решетке. Заходите, говорите? Или мне вызвать независимую экспертизу?       Последнюю фразу он произнес с едва уловимой ухмылкой, выдававшей весь его блеф. Питер, кажется, её уловил. Немного растерянный, но не испуганный, он отступил назад, жестом приглашая войти.       — Да, конечно... Заходите. Прошу прощения за беспокойство.       Тони переступил порог, и его аналитический ум мгновенно начал сканировать и оценивать обстановку с новой точки зрения. Уже не как разгневанный сосед, а как любопытствующий наблюдатель.       Если два дня назад это был хаос катастрофы, то сейчас — хаос активной, кипучей работы. На обеденном столе, отвоевав пространство у колб и микросхем, лежали аккуратные стопки конспектов и учебников. Корешки некоторых были потрепаны, страницы испещрены пометками на полях. Рядом с паяльником мирно соседствовала открытая пачка сливочного масла, а на вкрутую заваренной схеме какого-то прибора лежала щепотка корицы. И всё это великолепие венчал противень с только что испеченным печеньем. Идеально круглым, румяным, испускающим тот самый, сводящий с ума, уютный аромат.       — Прошу прощения за беспорядок, — пробормотал парень, нервно снимая фартук и пытаясь заодно пригладить волосы. — Я как раз... ну, совмещал.       Тони, не отвечая, медленно прошелся по небольшому пространству гостиной, делая вид, что с профессорской скрупулезностью изучает потолок и стены на предмет тех самых мифических повреждений. Его взгляд, однако, цеплялся не за трещины в штукатурке, а за детали, за сложные графики на разлинованной бумаге, за чертеж молекулярной структуры, прилепленный на холодильник магнитом в виде молекулы ДНК.       Именно тогда он и увидел это. На краю стола, частично прикрытая листами с формулами, лежала папка, темно-синяя, с рельефным, хорошо знакомым ему логотипом — герб Массачусетского Технологического Института, а рядом, как бы невзначай, лежала зачетная книжка в таком же синем переплете.       Внутри у Тони что-то екнуло. Предчувствие. Интрига. Он остановил свой бесцельный осмотр и жестом, полным показного безразличия, указал на папку.       — Так ты наш? — спросил он, подбирая интонацию так, чтобы она звучала как небрежная констатация факта, а не как интерес. — С какого факультета бегаешь от декана и пишешь оправдательные записки по поводу опозданий?       Питер, который в этот момент пытался незаметно сдвинуть с стола подозрительно дымящийся прибор, вздрогнул и выпрямился.       — Э? А... да! — он кивнул, и на его лице появилось что-то вроде гордости. — Биохимия. Первый курс магистратуры.       Тони медленно кивнул, делая вид, что размышляет над этой информацией. Он поднес бутылку виски к губам и сделал небольшой, церемонный глоток прямо из горлышка. Жидкость обожгла горло приятным теплом.       — Несладко тебе, — произнес он, опуская бутылку. — Знаю я тех динозавров, один Октавиус чего стоит. До сих пор думает, что ДНК — это аббревиатура от «Дико Неудобная Абракадабра».       Он сделал паузу, наслаждаясь легким недоумением на лице Питера, который явно не понял, шутит ли он.       — Я сам там иногда вожусь, — продолжил Тони, нарочито небрежным тоном, будто сообщая о том, что иногда заходит в местный супермаркет. — Тони Старк. — Он представился так, словно это имя ничего не значило. — Факультет инженерной механики. Читаю скучные лекции по квантам для недоучек, которые не могут отличить электрон от позитрона, не заглянув в шпаргалку.       Он закончил свою реплику и снова поднес бутылку ко рту, наблюдая из-за стеклянного горлышка.       Эффект был мгновенным и именно таким, на который он, если бы признался себе в этом, подсознательно рассчитывал.       Сначала лицо парня оставалось просто заинтересованным. Потом, по мере того как слова обрабатывались его мозгом, на нем появилась легкая тень узнавания. Брови медленно поползли вверх, глаза, уже большие от природы, начали округляться, становясь поистине огромными, а губы приоткрылись. Он замер, и его пальцы, всё ещё сжимавшие прихватку, разжались. Тяжелая ткань с мягким шлепком упала на пол, но он, казалось, даже не заметил этого.       — Вы... — его голос сорвался на шепот, полный благоговейного ужаса. — Вы тот самый Тони Старк? Профессор Старк?       Тони медленно опустил бутылку. Он сделал легкий, неопределенный жест рукой, изображая скромность, которая ему была совершенно не свойственна.       — О, не стоит. Это было сто лет назад, — отмахнулся он, но в его глазах читалось удовлетворение. Лесть, даже такая наивная и искренняя, всегда была его слабостью.       — Автор работы о квантовой запутанности в неупорядоченных средах? — продолжил парень, и его голос набрал громкость, окрасившись в тона настоящего фанатизма. — Я... я читал Вашу монографию! Точнее, пытался читать… Я для курсовой по статистической физике... Там была Ваша теорема о... — Он запнулся, судорожно пытаясь вспомнить сложный термин. — О спектральном разложении! Я потратил три недели, чтобы просто понять введение!       Он стоял, совершенно ошеломленный, его взгляд блуждал по лицу Тони, словно пытаясь совместить образ живого человека с тем мифическим существом, чьи труды он штудировал в библиотеке. В его голове, должно быть, выстраивалась сюрреалистичная цепочка: циничный сосед, пришедший жаловаться на шум = гениальный профессор, чьи работы являются краеугольным камнем в современной физике.       Тони позволил себе улыбнуться не саркастической усмешкой, а чем-то более мягким, почти отеческим.       — Ну, теперь ты знаешь, что даже авторы этих монографий иногда ходят босиком по квартире и ругаются на соседей, — пошутил он. — Это должно разрушить твои романтические иллюзии о научном сообществе.       Парень покачал головой, всё ещё не в силах прийти в себя. Он наклонился, чтобы поднять прихватку, и его движения были резкими, скованными.       — Профессор Старк... я... я даже не знаю, что сказать. Простите за тот вечер, за слизь, за... за всё.       — Да забей, — Тони махнул рукой и, наконец, перешел к главному — тому, ради чего, как он теперь самому себе признался, он и пришел сюда. Он указал бутылкой на печенье. — А это, если не секрет, часть твоего биохимического эксперимента? Или чисто для души?       Парень покраснел.       — Нет! То есть да! Для души. Просто... печенье. Иногда думается лучше, когда руки заняты. И пахнет хорошо.       — М-да, — Тони одобрительно кивнул. — Лучшая теория из всех, что я слышал за последнее время. Ну что, пригубим за твоё здравомыслие, которого тебе, судя по всему, все же не занимать? Или ты принципиально не пьешь с преподавателями, которые являются твоими соседями и жертвами твоих научных опытов?       Он протянул бутылку, тот колебался всего долю секунды, затем кивнул и рванулся к шкафчикам за стаканами, но замер с протянутой рукой. Предложение виски повисло в воздухе, и Тони видел, как в глазах парня борются несколько эмоций: паническое «не могу пить с профессором!», вежливое «нельзя отказать» и, наконец, решимость.       — Э-э... Спасибо, но... я, пожалуй, нет, — выдавил он наконец, отводя взгляд. — У меня завтра с утра практикум по спектроскопии, а я... — Он смущенно потер шею. — Я от алкоголя как-то не очень. Быстро. В смысле, быстро становится не очень. Лучше я чай заварю. Или молоко. Если хотите, конечно!       Тони смотрел на него с нескрываемым интересом. Этот отказ был неожиданным, но, чёрт возьми, таким искренним. Не было ни заискивания, ни ложной бравады, просто констатация факта: «я студент, у меня учеба, и я легкий алкоголик».       Уголки губ Тони дрогнули в улыбке. Он пожал плечами, делая новый глоток из горлышка, уже без церемоний.       — Твое право, Пастер. Больше для меня останется. А чай... — Он поморщился. — Чай я, пожалуй, пропущу. Не хочу нарушать идиллию. Ты — с молоком и печеньем, я — с тридцатидолларовым за глоток виски и тем же печеньем. Звучит как начало плохого анекдота.       Парень, казалось, немного расслабился. Он кивнул и поспешил к электрическому чайнику, доставая из шкафа простую белую кружку. Неловкость всё ещё витала в воздухе, но теперь она была не между соседями, а между студентом и внезапно обретенным преподавателем. Парень всё ещё не решался называть его по имени, ограничиваясь почтительным «Профессор Старк», что Тони находил одновременно забавным и приятным.       Он плюхнулся на единственный свободный стул у стола, отодвинув локтем стопку конспектов. Его взгляд упал на тот самый чертеж молекулярной структуры на холодильнике.       — Итак, биохимия, — начал он, разглядывая схему. — И в то же время — опыты с синтетическими полимерами в домашних условиях. Это твоя магистерская? Или просто развлекаешься, рискуя быть выселенным?       Сосед, стоя у чайника, оживился. Научная тема была для него безопасной гаванью.       — Нет, это... личный интерес. Моя магистерская — это ферментные катализаторы для разложения микропластика. А это... — он указал на остатки былого хаоса, — это была попытка создать дешевый и эффективный биопластик. Но, как Вы видели, пока больше биокатастрофа, чем биопластик.       — Микропластик? — Тони поднял бровь. — Благородно. Безнадежно, но благородно. Ты же понимаешь, что твой фермент, даже если ты его создашь, будет стоить дороже, чем весь этот пластик в океане?       — Сначала — да, — парировал парень, и в его голосе зазвучали нотки горячности. Он вернулся к столу с кружкой чая, забыв о своей робости. — Но если найти способ встроить ген, кодирующий этот фермент, в морские цианобактерии, и запустить контролируемое размножение...       Тони слушал, откинувшись на спинку стула, и по его лицу медленно расползалась улыбка. Он не просто слушал — он слышал, но не заученные фразы, а мысль, пусть наивную, пусть утопичную, но живую, гибкую, пытающуюся найти обходные пути.       — ...и тогда теоретически можно создать самоподдерживающуюся систему очистки, — закончил он свой мини-доклад и смущенно отхлебнул чаю, словно только сейчас осознав, что прочитал лекцию Тони Старку.       Тони не аплодировал. Он медленно кивнул.       — Смело. Очень смело. И чертовски сложно. Цианобактерии — не самые покладистые подопытные, а главное где гарантия, что твой супер-фермент не начнет разлагать, скажем, нейлоновые канаты на кораблях? Или, не дай бог, какие-нибудь важные полимеры в самой экосистеме?       Это был не удар, не сарказм, а вызов. Преподавательский, профессиональный вызов.       И тот его принял, глаза загорелись.       — Мы работаем над специфичностью фермента! Смотрите...       Он схватил с ближайшей стопки чистый лист и начал быстро рисовать схему, бормоча что-то про активные сайты, эксклюзивную хроматографию и подавление побочных активностей.       Тони наблюдал за его летящими руками, за горящими глазами, и в его душе шевельнулось что-то давно забытое. Энтузиазм, непредвзятый, неиспорченный цинизмом и административной волокитой. Он ловил каждое слово, изредка вставляя замечания, которые не обесценивали идею, а затачивали её, направляли. Это была не лекция, а диалог, дуэль умов, в которой он, к своему удивлению, не чувствовал необходимости сразу побеждать.       Бутылка виски медленно пустела, печенье таяло на тарелке, часы показывали уже половину первого, но Тони, обычно измученный к этому времени, чувствовал себя ожившим.       Чтобы снять научное напряжение, он сам перевел разговор в другое русло.       — Ладно, хватит о твоих спасителях мира. Скажи лучше, этот твой «Доктор Зло», Октавиус, он всё ещё на экзаменах задает свой знаменитый вопрос про этику клонирования динозавров?       Парень фыркнул, и напряжение окончательно ушло из его плеч.       — Да! Он... он настоящий монстр! На прошлой неделе он завалил полгруппы за то, что они «недостаточно творчески» подошли к вопросу о применении цитохрома Р450 в быту!       Тони рассмеялся — настоящим, громким смехом.       — О, я знаю. Как-то раз на конференции он вступил в двадцатиминутную дискуссию со мной о квантовых эффектах в фотосинтезе, просто чтобы доказать, что биологи мыслят глубже физиков. У нас чуть кофе на столах не закипел от накала страстей. А ты слышал историю про то, как он пытался приручить лабораторного осьминога, чтобы тот мыл пробирки?       — Что? Нет! — парень застыл с кружкой в руках, глаза его снова стали круглыми, но теперь от любопытства.       — Да! Утверждал, что это «эволюционно более продвинутый подход к автоматизации», пока тот самый осьминог не сбежал из аквариума и не перекрасил все его черновики по генной инженерии в синий цвет чернильным мешком. Кабинет пришлось месяц отмывать.       Парень захихикал, и смех его был таким заразительным, что Тони продолжил, чувствуя себя заправским комиком.       — А наш общий знакомый, доктор Бэннер, с факультета ядерной физики? Самый спокойный мужик на свете, но однажды на семинаре по радиационной безопасности какой-то умник начал его перебивать. Он так вежливо попросил его прекратить, а он нет. И тогда он взял свой стакан с водой, выпил его до дна, а потом одним движением руки смял этот стеклянный стакан в мелкую крошку в своей ладони. Просто в пыль. Посмотрел на этого типа и говорит: «Как я уже говорил, основная опасность — не в ионизирующем излучении, а в человеческой глупости». В аудитории стояла такая тишина…       — Боже мой, — прошептал сосед, впечатленный. — Я всегда думал, что он такая... тихоня.       — О, это он и есть, пока его не трогать. А с Коннорсом с биофака ты сталкивался? Тот, что с протезом руки?       Он кивнул, припоминая.       — Он ведет спецкурс по регенерации. Немного... странный.       — Странный? — Тони фыркнул. — Он помешан на ящерицах. Говорит, что они — ключ к бессмертию. Как-то раз он на полном серьезе предложил ректорату заменить университетский талисман с пумы на геккона, аргументируя это «более высокой регенеративной способностью и эволюционной перспективностью». А на днях рождения всегда дарит всем один и тот же подарок — засушенного мучного червя в пробирке. Говорит, это символ трансформации и потенциала.       Они смеялись уже вместе, и в этот момент барьер между профессором и студентом окончательно рухнул, сменившись чем-то вроде товарищества по несчастью, объединенного общим врагом в лице эксцентричных академиков. Парень даже забыл о формальностях, размахивая руками в такт своему рассказу о том, как профессор Романофф с кафедры лингвистики заставляет своих студентов сдавать экзамен на «ауру уверенности», прежде чем допустить их к защите.       Тони посмотрел на часы и с некоторым удивлением обнаружил, что пролетело почти два часа. Он медленно поднялся, чувствуя приятную тяжесть от виски и усталость от долгого, но чертовски интересного разговора.       — Что ж…       — Питер. Питер Паркер, — нашелся парень, вспомнив, что он сам ещё не представился.       — Что ж, Паркер, — сказал Тони, ставя пустую бутылку на стол. — С потопом, я так понимаю, мы разобрались. Ущерб... заглажен печеньем и теориями спасения планеты.       Питер встал, провожая его до двери.       — Ещё раз простите, профессор... мистер Старк, за беспокойство.       На пороге Тони обернулся, его взгляд был уже не изучающим, а почти теплым.       — Заходи как-нибудь... если решишь сантехнику в своей берлоге подтянуть, а то однажды проснешься в бассейне. Или печенье будет. — Он произнес это нарочито небрежно, но оба понимали, что это было настоящее, пусть и странно сформулированное, приглашение.       Он ушел. Питер закрыл дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол, уронив голову на колени. Его мозг лихорадочно проигрывал прошедший вечер. Он только что провел несколько часов, споря о науке и смеясь над университетскими байками с Тони Старком. Легендой.

***

      Дверь квартиры Старка закрылась, отсекая мир запаха печенья, горящих глаз и студенческих баек. Тишина, на которую он так жаловался, снова обволакивала его, но на этот раз она не была гнетущей, скорее насыщенной, наполненной отголосками только что закончившегося разговора.       Он прошел в гостиную, и его взгляд снова упал на злополучную стопку студенческих работ. Та самая, что вызывала у него приступ глухой ярости всего несколько часов назад. Теперь же он смотрел на неё почти с легким снисхождением. Углы его губ непроизвольно вздернулись в улыбку, когда он вспомнил, как Питер, весь красный от возмущения, изображал профессора Октавиуса, размахивающего механическими манипуляторами.       С тяжелым, но уже не раздраженным, а скорее ритуальным вздохом он опустился в кресло, взял первую работу и красную ручку и открыл её. Тот же безликий текст, тот же уровень понимания, что и у амебы, но уже у другого студента. Неужели нашли один источник для списывания?       «Принцип неопределенности Гейзенберга гласит, что нельзя точно знать и положение, и скорость частицы...»       Раньше его рука сама бы потянулась вывести язвительный комментарий и жирную «D», но сейчас его палец постучал по бумаге в такт воспоминанию о другом голосе, горячо доказывавшем что-то о специфичности ферментов.       Он вздохнул и написал:       «Верно, но неполно. Если бы все было так просто, квантовая механика была бы скучнее бухгалтерского учета. Попробуйте подумать, что это значит для всей Вселенной в целом, а не только для несчастной частицы в ящике. C-. Думайте шире.»       Он отложил работу, чувствуя легкое удивление от собственной снисходительности. «C-»? Он? Старк? Вселенная явно сошла с ума. Следующая работа была ничуть не лучше. Студентка путалась в базовых формулах. Раньше он написал бы что-то вроде: «Прежде чем лезть в кванты, выучите таблицу умножения. D.»       Сегодня его рука вывела:       «Эйнштейн, как известно, тоже сначала сомневался. К сожалению, ваши сомнения основаны не на гениальной интуиции, а на невыученных лекциях. Но попытка — не пытка. C. Исправьте формулы 3.4 и 5.1.»       Он продолжал проверять, и с каждой работой его комментарии теряли свою убийственную остроту, приобретая странный, почти отеческий оттенок сарказма, смешанного с поощрением?       На одной из работ, где студент предпринял робкую, но собственную попытку интерпретации, он написал:       «О! Искра! Почти незаметная, чахлая, как первый подснежник на асфальте, но искра! Берегите ее. Она ваша единственная надежда. B-. Развейте эту мысль в следующей работе, и, возможно, я не стану использовать ее как пример тотального провала на следующей лекции.»       Дойдя до конца стопки, он откинулся на спинку кресла. Он чувствовал себя странно, не яростным божеством, низвергающим молнии на головы недоучек, а скорее уставшим, но довольным садовником, который прошелся по огороду, кое-где подправил хилые ростки и даже нашел пару, которые, возможно, когда-нибудь и дадут урожай.       Его взгляд снова устремился к потолку. Оттуда не доносилось ни звука, абсолютная тишина. Но теперь она не злила его, а была обнадеживающей. Где-то там, этажом выше, существовал ум, который не боялся думать, пусть и делал это с оглушительным грохотом и розовой слизью, и этот факт почему-то делал всю эту серую массу посредственности чуть более терпимой.       Он провел рукой по лицу, смахивая усталость, и впервые за долгое время мысль о предстоящем рабочем дне не вызывала у него приступа мигрени. Возможно, он даже заглянет завтра на кафедру биохимии. Просто так, пройтись мимо, увидеть, не валяется ли там случайно чей-то засушенный мучной червь в пробирке.       С легким фырканьем, в котором смешались сарказм и нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение, Тони потушил свет и направился в спальню. Впервые за много недель сон не заставил себя ждать.