О нерадивых отцах

У Ло Бинхэ был шишу. Странный шишу с пика Аньдин по имени Шан Цинхуа. Шишу часто приходил на Цинцзин. Нин-шицзе говорила, что они с шицзунем друзья. Ло Бинхэ не знал, что у шицзуня есть друзья. Конечно, он не должен был в этом сомневаться, конечно, шицзунь мог иметь друзей. Просто это было странно. Когда приходил шишу, никому нельзя было и близко подходить к Бамбуковой хижине. (Разве что кроме Нин-шицзе и Мин-дашисюна. Им тоже было нельзя, но, если это что-то срочное или серьезное, их не слишком ругали.) Шицзунь вообще никогда всерьез не ругал Нин-шицзе, она была его любимицей. Может быть, потому что она девочка. Мама всегда говорила, что с девочками нужно аккуратно, они же нежные. Ло Бинхэ долгое время не знал шишу на самом деле. Сначала он был слишком сосредоточен на тренировках и учебе, потом узнал о нем, как и обо всем остальном в секте, от Нин-шицзе, потом пропустил несколько его визитов, потому что был на уроках или наказан. А потом встретился лично. С тех пор Шан-шишу волшебным образом всегда находил его, где бы Ло Бинхэ ни находился на пике, и просил проводить до шицзуня. Будто не знал, что шицзунь Ло Бинхэ не очень любит. У шишу волосы были собраны в тугой пучок, перевязанный лентой и без гуани. Шишу носил короткие бирюзовые одежды с прямыми рукавами и щедрой дюжиной мешочков на поясе вместо подвесок. Он был маленький, почти такого же роста, как Мин-дашисюн, хотя Мин-дашисюн еще рос, а шишу был бессмертным мастером, который останется точно таким же десятки лет спустя. Шишу выглядел простым, близким. Человечным. Ло Бинхэ не узнал бы в нем Пикового Лорда, не знай заранее. Возможно, именно поэтому Ло Бинхэ было с ним легко. Шишу приносил сладости. Он всегда говорил, что это вообще-то для шицзуня, и «по секрету», что шицзунь — большой сладкоежка, и никогда сладости до Бамбуковой хижины не доносил, по крайней мере ту коробочку, которую доставал при учениках. Шишу всегда следил, чтобы досталось понемногу всем, и разнимал ссоры. Всегда слушал, и к нему тянулись рассказать, и он гладил по голове — даже дашисюна — как будто они были его детьми, хотя они не были даже его учениками. Ло Бинхэ не знал, каково, должно быть, живется адептам Аньдин, если шишу вел себя так с совершенно чужими детьми. (Он запрещал себе долго об этом думать.) Шан-шишу мог спросить, как у него дела, и прозвучать совершенно искренне. И Ло Бинхэ не мог не рассказать, как на прошлом уроке кто-то запустил жабу в класс рисования или что их научили читать странный, совершенно ему непонятный стиль травяного письма на каллиграфии. Было совсем не как с Чжанмэнь-шибо. Ло Бинхэ знал, что когда взрослые спрашивают, как дела, то обычно они хотят услышать, что все хорошо. Им в действительности это не интересно. Когда в редкий раз спрашивал Чжанмэнь-шибо, Ло Бинхэ так и отвечал. Шан-шишу же слушал. Конечно, Ло Бинхэ не говорил ему ни о чем серьезно плохом. Шишу был другом шицзуня, и он наверняка знал обо всех наказаниях и не считал их несправедливыми. Он поддержал бы шицзуня. Ло Бинхэ не хотелось казаться «нытиком» и «стукачом», как говорили шисюны. Но шишу слушал остальную его пустую болтовню, как будто ему правда было интересно. Рассказывал сам — в основном жаловался. У взрослых были важные дела, ему действительно было, на что жаловаться. С Ло Бинхэ случались, по сравнению с этим, только одни пустяки, и ему было стыдно, что он хотел рассказать о своих наказаниях или неудачах, как о чем-то серьезном. Когда шишу не жаловался, то обычно рассказывал о своем «знакомом». Он никогда не называл его по имени, и можно было даже подумать, что он каждый раз говорит о разных «знакомых», но Ло Бинхэ почему-то знал, что это один и тот же человек. И что для шишу это кто-то больший, чем просто «знакомый». У шишу загорались глаза, когда он говорил о нем. Он, казалось, мог говорить о нем часами, хотя самое долгое, сколько им выдавалось поговорить, — с палочку благовоний, когда шицзунь задержался после урока, и Ло Бинхэ вынужден был составить шишу компанию до его возвращения. Тогда шишу зашел в Бамбуковую хижину, как в собственный дом, и запустил Ло Бинхэ. (Ло Бинхэ не был там с самой катастрофы на церемонии принятия в ученики, но не мог сказать слова против.) Шишу заварил им чая, хотя Ло Бинхэ не смел пить из той же чашки, из какой пили почетные гости или даже сам шицзунь, и они проговорили… ну, долго. И Ло Бинхэ случайно сказал, что мог бы приготовить что-нибудь к чаю, он умеет. Он не знает, зачем это сказал, но Шан-шишу вцепился в идею намертво. На следующей неделе Ло Бинхэ уже стоял на личной кухне Шан-шишу, в странном фартуке с рюшами и вышивкой в виде красных полукругов. Шишу надел такой же, назвав полукруги «сердечками». Он крутился вокруг Ло Бинхэ, помогая завязать фартук за спиной, воркуя, и трепал за щеки и по волосам, как младенца. Ло Бинхэ нещадно краснел. Потом они готовили. Ло Бинхэ всегда думал, что если в чем-то и позволено было ему быть хорошим, то это в готовке. И все же он не мог понять, что в этом такого удивительного, чем заслужил такую похвалу шишу. Шишу ведь и сам прекрасно ориентировался на кухне. Шишу вновь рассказывал о своем знакомом, чтобы разбавить неловкую тишину. Казалось, в отличие от шицзуня, он совершенно не мог ее терпеть, и его одолевала необходимость чем-то ее занять. Ло Бинхэ не совсем понимал, как настолько противоположные люди могли сойтись — не то чтобы его кто-то спрашивал. У него и самого друзей, кроме Нин-шицзе, никогда не было. (Может быть, шишу был его другом. Ло Бинхэ не знал, можно ли ему так называть шишу.) Шишу запретил ему убираться и сам вымыл кухню и тарелки, когда они закончили, и они вместе попробовали плоды своих трудов. Шишу растекся комплиментами, мыча от удовольствия, и Ло Бинхэ чувствовал себя полезным, нужным. Счастливым. Ло Бинхэ хотел бы готовить шишу каждый день, если бы была возможность. И шишу ее дал. Он сказал, что Ло Бинхэ может пользоваться его кухней, когда захочет, даже посреди ночи, не спрашивая разрешения. Сказал, что такой талант нельзя оставлять ржаветь и пылиться. (Ло Бинхэ не знал, чем заслужил это.) Он разрывался между тем, что не смел пользоваться добротой шишу и не хотел выглядеть неблагодарным. Шишу решил это просто: уходя от шицзуня, он приглашал Ло Бинхэ прогуляться до пика, и каким-то образом они всегда оказывались на кухне. (Шан-шишу был самым близким к отцу или старшему брату человеком, что когда-либо присутствовал в жизни Ло Бинхэ. Шицзунь должен был стать вторым родителем своим ученикам, но почему-то им стал шишу.) Он дарил Ло Бинхэ новую одежду, масло для волос, пасту для меча, говоря, что они осталось от какого-то недавнего заказа — в этом, верно, было удобство бытия Лордом Пика логистики. Это не умаляло ценности всех этих вещей в глазах Ло Бинхэ. Они были правда нужны ему, и шишу дарил, замечая это без просьб. Шишу было важно, чтобы Ло Бинхэ хорошо устроился на пике. Ло Бинхэ стал важен шишу. Шишу замечал синяки Ло Бинхэ и делился мазями и лекарствами, которые всегда носил в своих мешочках в невообразимых количествах. Ло Бинхэ замечал, что шишу порой прихрамывает, или держится за бок или за голову, или бережет руку. (Он хорошо скрывал, но Ло Бинхэ пользовался все теми же приемами.) У шишу почему-то всегда, когда с ним что-то случалось, появлялась новая история о знакомом. Однажды он обмолвился, что у знакомого тяжелая рука и суровый нрав — но глубоко внутри он просто душка, говорил шишу. Ло Бинхэ на этот раз было сложно ему поверить. Ло Бинхэ, что бы там ни говорили, не был дураком. Он мог делать выводы, когда доказательства бросались в глаза. Этот знакомый причинял боль шишу. А шишу был сильным, Пиковым Лордом как-никак. Ло Бинхэ должен был стать еще сильнее. …Когда шицзунь отправился в уединение, издевательства стали лишь хуже. Ло Бинхэ боялся засыпать, даже зажавшись в угол сарая, раньше казавшегося его безопасной крепостью. Шишу приходил реже. Он иногда заглядывал «проведать детей», как он их называл, и помочь Мин-дашисюну, но оставался совсем ненадолго. Да и не было причин ему оставаться, да и приходить вовсе. Он ведь в первую очередь был другом шицзуня, а им перепадали со стола одни крошки. (Ло Бинхэ без этих крошек голодал.) Он впервые пришел на Аньдин не в сопровождении шишу. Было странно. Неуютно. Ло Бинхэ не помнил, куда идти, и, казалось, все игнорировали его. (Это было лучше издевательств, но он, как неблагодарный зверь, всегда хотел большего, тянул руки к тому, чего не заслуживал.) А потом шимэй, с которой он был не знаком, узнала его. Она называла его по имени, говорила, что ее шицзунь, то есть Шан-шишу, много рассказывал о Ло Бинхэ. Вмиг вокруг них собралась толпа; все почему-то хотели с ним познакомиться. (Ло Бинхэ не знал, что такого наговорил о нем шишу — это было приятно, и тепло, и тесно в груди до слез — но в нем ведь не было ничего особенного. И когда шиди и шимэй поймут это, то разочаруются и бросят его. Он не хотел отнимать у них время.) Шимэй, видно, была старшей, потому что она командирским тоном разогнала всех, чтобы «не пугали ребенка». (Ло Бинхэ не был ребенком и не боялся, но ничего не сказал.) Шимэй проводила его до порога дома Шан-шишу и убежала куда-то по делам, оставив его одного. Конечно, на Аньдине всегда было слишком много дел. Ло Бинхэ долго топтался на месте, прежде чем боязливо постучать. Сначала было тихо, и Ло Бинхэ готов был развернуться и уйти, когда шишу вдруг открыл дверь и растеряно запустил его внутрь. Шишу выглядел так, будто только проснулся, с чернилами на щеке и кое-как связанными в растрепавшийся хвост волосами. (У шишу все это время были кудрявые волосы. Ни у кого, кого знал Ло Бинхэ, не было кудрявых волос, кроме него самого.) Шан-шишу напоил чаем со сладким и только тогда спросил, что случилось. А Ло Бинхэ не мог сказать. Не случилось чего-то конкретного, просто все стало немножко хуже. Но не мог же он прямо так и сказать: «все»? Шишу, казалось, понял и так. Ло Бинхэ не сразу осознал, что произошло. Первой мыслью было оттолкнуть, выбраться из захвата, сбежать. Потом до него дошло, что его обнимают. Шишу был большой и теплый. Безопасный со всех сторон, надежный, невозможно в этот момент родной. Ло Бинхэ тихо заплакал; он не знал, зачем плакал, если именно тогда все стало на мгновение наконец хорошо.