Вторжение

***

      Сознание вернулось к Иккингу внезапно, как удар. Одно мгновение – падение в объятиях, пронзительный ветер, хруст костей о скалы. Следующее – он лежит на спине, вглядываясь в багровый свод, что заменяет здесь небо. По нему плыла огромная луна цвета запекшейся крови, отбрасывая неестественный больной свет на бесплодные равнины.       Парень попытался вдохнуть полной грудью, но воздух, едкий, насыщенный серой и пеплом обжёг, ему горло. Кашель вырвался сам собой, сотрясая тело, каждая мышца отозвалась ноющей болью.       Иккинг приподнялся на локтях. Земля под ним была неестественно мягкой, зыбкой. Он сжал горсть, субстанция оказалась мелкой, как песок, но тёмно-серой и маслянистой, перемешанной с осколками костей, которые хрустели под его пальцами.       Пейзаж простирался до самого горизонта: чёрные, изломанные скалы, похожие на обглоданные скелеты исполинов. Между ними змеились реки лавы, воздух над ними дрожал и плавился. Вдали поднимались конусы вулканов, извергающие в багровое небо столбы чёрного дыма и фонтаны искр.       Шевеление на периферии зрения заставило его резко повернуться. В нескольких десятках шагов что-то тёмное и многоногое быстро скользнуло за глыбу обсидиана. Вскоре донеслось приглушённое рычание, похожее на скрежет камней. Потом ещё одно, уже ближе. Шелест множества лап, ползущих по пеплу, стал нарастать, окружая его.       Иккинг поднялся на ноги. Тело слушалось его с трудом, но разум уже прояснился. Он окинул взглядом негостеприимную пустошь.       Цель была проста – выжить.       Дни слились в бесконечную череду сражений с монстрами Ада. Иккинг шёл по выжженной земле, не знающей ни конца, ни края, и убивал всех, кто встречался на его пути. Он смотрел на свои руки, помнящие тепло очага, силу рукопожатия отца. Теперь они сжимались в кулаки и уничтожали всю нечисть этого места.       Временами на него налетали приступы отчаяния: он понимал, что из Ада ему не выбраться. Так какой во всём этом смысл? Он уже выполнил своё предназначение – вернул Астрид в её мир, закрыл Врата и спас человечество. Не пора ли остановиться? Сдаться? Не-е-ет! Если эта бездна стала его миром, он не будет в нём добычей! Он станет охотником! Он уничтожит всех монстров: если Врата ещё когда-нибудь откроются, то в мир людей не выйдет никто, кроме него!       Одну тварь он выслеживал дольше обычного. Это было особенное существо: в отличие от прочих созданий, у него была очень вкусная кровь – тягучая, как мёд, и сладкая, как перезрелый фрукт. После неё тело наполнялось силой, в глазах появлялась особая ясность, усталость надолго отступала, а реакция обострялась до предела.       Учуяв этот знакомый запах, Иккинг забыл обо всём и на время оставил другую добычу в покое. Хотя голод и давал о себе знать постоянным нытьём в желудке, разум подсказывал: эта тварь стоила того. Парень шёл по запаху, как волк по следу. И когда он, наконец, нашёл это существо, один удар всё решил. Иккинг не позволял себе жестокости, не растягивал процесс, просто убивал. И делал это максимально эффективно, почти безболезненно для жертвы.       Это превратилось в ритуал. Охота. Преследование. Убийство. С каждой новой выпитой каплей его реакции ускорялись, мышцы наполнялись крепостью, выносливость возрастала. Юношеское тело окончательно сформировалось в мужскую фигуру с чёткими контурами. Движения обрели отточенную точность, каждый бросок или уклон доводился до совершенства. Даже поступь изменилась – теперь он перемещался совершенно беззвучно.       Но за силу приходилось платить. В отражении отполированных камней он видел другое лицо. Скулы заострились, взгляд ушёл глубоко в орбиты, став пристальным и недобрым. В уголках губ залегла постоянная усмешка. Простые человеческие чувства – тоска по дому или горечь утраты – отступали, сменяясь одним лишь инстинктом: найти, догнать, убить, поглотить. Он чувствовал, как его прежнее «я» медленно растворяется в кровавом тумане этого места, и из этих остатков рождалось нечто новое. Не человек, не монстр. А что-то третье.       Он заметил её в промежутке между убийствами. Вдалеке, на фоне извергающегося вулкана, вырисовывался человеческий силуэт. Даже на таком расстоянии Иккинг узнал её. Астрид. Но не та неистовая богиня, что сбросила его в бездну. Она сидела на плоском камне, плечи были ссутулены, словно под невидимой тяжестью. Глаза были закрыты ладонями. Её поза выражала не мощь, а глубочайшее утомление. Она казалась совершенно беззащитной.       Инстинкт, отточенный бесконечной охотой, заурчал в груди одним словом: «Добить». Иккинг рванул вперёд, уже представляя, как его пальцы вонзятся в её бледную шею.       Но не успел он пробежать и половины пути, как пространство вокруг него взорвалось движением. Из-за скал, из трещин в земле, из самого пепла вырвалась орда демонов – они были повсюду. Стена из искажённых существ с клыками и когтями, сплетения конечностей и шипящих пастей – вот, что встало между ним и его целью.       Старый Иккинг остановился бы, отошёл и придумал бы новый план. Новый даже не замедлил шаг.       Волна силы, накопленной за бесконечную охоту, выплеснулась наружу. В голове звучала всего одна команда: «Уничтожить!» Его тело стало оружием, а разум – холодным процессором, вычисляющим траектории. Иккинг не видел отдельных чудовищ, лишь точки приложения силы.       Удар кулака – грудная клетка одного демона проваливалась внутрь с хрустом ломающихся рёбер. Резкий взмах рукой – голова другого отлетела в сторону, извергая чёрный фонтан.       Он двигался сквозь их строй, как раскалённый клинок сквозь масло. Когти скребли по его закалённой коже, оставляя лишь белые царапины. Клыки ломались о его мускулы.       Это не была битва. Это был разгром. Абсолютное, безоговорочное превосходство. Через несколько минут он стоял, тяжело дыша, в центре поля, усеянного искалеченными телами. Чёрная кровь стекала с него ручьями, дымясь на раскалённом воздухе. Он перевёл взгляд на Астрид. Она по-прежнему сидела на камне, но теперь смотрела прямо на него. И в её глазах, впервые за всё время, он увидел не безразличие и не ярость, а крайнюю степень изумления, граничащую с чем-то, что он пока не мог назвать. Но это не было страхом. Ещё нет…       Спустя несколько минут Иккинг стоял на вершине горы, сложенной из обсидиановых глыб, у подножия которой простиралось море трупов. Ад больше не бросал ему вызов. Ад лежал у его ног. Иккинг стал его единственным и бесспорным хозяином.       Он сошёл с вершины, его шаги были мерными и неспешными. Он шёл к тому камню, на котором всё ещё сидела Астрид.       Она не двинулась с места при его приближении. Когда Иккинг остановился в нескольких шагах от неё, девушка подняла на него взгляд. — Зачем? — её голос прозвучал приглушённо, почти шёпотом. — Зачем ты всё это делаешь? Это бессмысленно. Ты навсегда в ловушке. Как и я.       Иккинг смотрел на неё, и его собственный голос, когда он заговорил, был низким и глухим, лишённым прежней ярости, но оттого ещё более твёрдым. В нём звучала не эмоция, а констатация факта. — Потому что я – последний спаситель.       Горькая, почти незримая усмешка тронула её губы. — Спаситель? — она покачала головой, в её взгляде мелькнула старая, выцветшая боль, а по щеке скатилась слезинка. — Человечество заслужило свою погибель…       И в тот миг последние остатки её апатии испарились. Она медленно поднялась с камня, готовясь к последней схватке. По её руке пробежала дрожь, и в ладони вспыхнуло слабое и почти бесцветное пламя. С каждой секундой оно разгоралось и становилось всё ярче, отражаясь в её глазах. Глазах, в которых была только боль.

Теперь он видел

      Иккинг видел то, что было под маской богини. Он видел девушку. Ту самую, что когда-то рассказывала ему о сестре, смеявшейся над человеческими песнями, о брате, научившем людей ковать металл, о матери, которую она потеряла. Он увидел не повелительницу Ада, а девушку, обезумевшую от горя, измождённую трёхсотлетней болью. Той самой болью, что недавно выжигала и его.       Его собственный гнев и ярость, что вели его через всё это, внезапно исчезли. Они ушли, оставив после себя понимание.       Его пальцы, сжатые в кулаки, разжались. Из ослабевшей руки на чёрный камень с гулким звуком упал окровавленный нож, что он выточил из ребра монстра.       Он сделал шаг вперёд. Затем другой.       Астрид застыла, в её взгляде читалось недоумение. Она ожидала атаки, ярости, боя! Да что угодно, кроме этого!       Иккинг подошёл вплотную и, не говоря ни слова, обнял её. Его объятия не были нежными, но они были крепкими, будто он пытался удержать её от падения в окончательную бездну отчаяния. Её тело на мгновение окаменело, стало напряжённым и неприступным, как камень. Пламя на её руке погасло, рассыпавшись снопом искр. Затем из её груди вырвался стон — негромкий, сдавленный, но в нём слышалось освобождение от тяжести, которую она долго несла в себе. И в ответ её руки медленно поднялись, её ладони легли ему на спину, и она, наконец, обняла его в ответ, прижавшись щекой к его плечу.       Он наклонился к её уху, и его голос прозвучал тихо и ясно, без единой ноты сомнения. — Я понимаю тебя. Я понимаю твою боль. Люди отняли у тебя семью, и потому ты жаждешь мести. Я понимаю это... Ведь я прошёл тем же путём. Я тоже лишился отца, своего племени, своего дома. И мной двигало лишь одно желание – возмездие. Я думал, оно принесёт покой. Но знаешь, что я обнаружил? Чем больше я убивал, чем сильнее пытался утолить эту жажду, тем больше она разгоралась. Кровь влекла за собой лишь новую кровь, боль – новую боль. Месть не возвращает тех, кого мы любим. Она лишь выжигает изнутри, оставляя после себя только пепел и пустоту. И когда я увидел тебя сейчас, сидящую здесь, я наконец осознал это. Месть – не выход. Это тупик, бесконечный цикл жестокости и смертей. Единственный реальный путь – это остановиться. Уметь понять и простить. И потому я прошу тебя... Оставь месть. Не позволяй этой бездне поглотить тебя окончательно.       Его слова, идущие от самого сердца, нашли в ней отклик. Окаменевшее от горечи сердце дрогнуло, и многовековая стена, что отделяла её от всего живого, наконец дала трещину. Вместо того чтобы оттолкнуть его, её пальцы впились в его спину, притягивая ближе.       Её лавовые доспехи, потрескавшиеся после их прошлого сражения, стали рассыпаться, как тлеющая зола, унося с собой олицетворение её мести. Вместо них появилось изящное белое платье. Её волосы, пепельно-седые, будто впитывая солнечный свет, начали окрашиваться у корней в тёплый золотой оттенок, медленно распространяясь по длине, словно рассвет после самой долгой ночи.       Её лицо прижалось к его шее, и тихие, сдерживаемые столетиями рыдания наконец вырвались наружу. Горячие слёзы текли по его обветренной коже, смывая не только пепел, но и вековую боль. — Прости... меня... — её голос был слабым, но чистым, без прежней ненависти. — За твоего отца... за твой дом... и… Спасибо… за всё…

***