Боль, которую я полюбил...

Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в стене, упал прямо на лицо Пика. Он лежал на своем тюфяке, смотря в потолок. Всю ночь он не сомкнул глаз. Его сознание было похоже на клетку с раскаленными прутьями, в которой металась раненая гиена. Каждый мускул в его теле горел огнём, но это было ничто по сравнению с пожаром в душе. Ярость. Она вернулась, отогнав на время оцепенение и стыд. Она кипела в нём, требовала действий, кричала о мести. Он мысленно разрывал того салатового ублюдка на части, слышал хруст его костей, видел, как гаснут эти наглые кошачьи глаза. Он представлял, как вбивает ему в глотку его же дурацкий цветок, как заставляет есть землю, как слышит не весёлый смех, а предсмертный хрип. «Убью. Убью. Убью», – эта мантра стучала в его висках, сливаясь с пульсацией боли в каждом ушибленном месте. Это был не просто гнев. Это было фундаментальное отрицание произошедшего. Его эго, такое хрупкое и такое раздутое, было не просто уязвлено — его растоптали, облили кислотой насмешки и выставили на посмешище. И этот шут, этот паяц, стал олицетворением всего, что Пик ненавидел: безнаказанности, абсурда, магии, которая отнимала у таких, как он, право быть сильнейшим просто потому, что кулаки крепче. С невероятным усилием, стиснув зубы до хруста, он попытался приподняться на локтях. Мысль была проста: встать, найти этого ублюдка, продолжить бой. Но мгновенная, острая, живая боль, исходящая… оттуда, из самого эпицентра его унижения, заставила его громко, по-звериному ахнуть и рухнуть обратно. Вся нижняя часть тела чувствовала себя так, будто её переехал дилижанс, нагруженный чугунными болванками, а потом ещё и пару раз развернулся на месте. Неделю дома полежу? Его попа, казалось, намекала на полноценный отпуск до следующего урожая. Каждый мускул в районе таза и бёдер напоминал о каждом неудачном приземлении, о каждом магическом толчке, который швырял его о землю. – А-А-АРГХ! – закричал он в ярости, ударив кулаком по тюфяку. Пыль столбом поднялась в солнечном луче. Но даже этот незначительный жест отозвался ноющей болью во всём теле, от плеча до копчика. Он был пленником собственного избитого тела. В этот момент в дверь постучали. Стук был чётким, быстрым, лишённым всякого сочувствия — чисто информационным. – Пик? Ты жив там? – это был голос Куромаку. – Я принёс мазь от ушибов. И… еды. – Отвали! – прохрипел Пик, но дверь, поддавшись настойчивому толчку, уже скрипнула. Куромаку в своих неизменных очках и строгом, несмотря на бедность, пиджаке предстал на пороге, брезгливо оглядывая беспорядок: груды грязной одежды, пустые бутылки из-под дешёвого рисового вина, обломки какой-то мебели, разбитой в порыве ярости ещё на прошлой неделе. Его взгляд, холодный и аналитический, упал на Пика, и тонкие брови поползли вверх. – Ты выглядишь, – он подобрал слово, выверенное и точное, как скальпель, – так, будто проиграл схватку с табуном лошадей. Или… с одним очень настойчивым клоуном. – Я сказал, отвали, ботан! – Пик попытался придать своему голосу привычную угрозу, ту, что заставляла трепетать новичков в квартале, но получился лишь хриплый, уставший звук, похожий на скрежет камней. Куромаку, не обращая внимания на протест, как учёный не обращает внимания на писк подопытной мыши, вошёл и поставил на единственный относительно целый ящик свёрток с едой и пузырёк с мутной коричневой жидкостью. – Я не буду спрашивать, что произошло. По крайней мере, пока. Но, судя по твоей… неестественной неподвижности и выражению лица, говорящему о желании испепелить весь мир, твоя попытка мести обернулась сокрушительным провалом. Закономерным, надо сказать. – Он колдун, зануда! – выдохнул Пик, отворачиваясь к стене, испещрённой похабными рисунками и выбоинами от его же кулаков. – Чёртов колдун! Я не мог… он… он меня не касался! Ни разу! А я… Он не договорил. Стыд жёг его изнутри жарче любой ярости. Его, Пика, который вырос в жестоких уличных драках, который считал, что сила и ярость решают всё, размягчили, как тряпку, какими-то дурацкими фокусами. Его заставили плясать под чужую дудку, буквально. – Сделал тебя своим личным ковриком для ног? – предположил Куромаку, снимая очки и протирая их идеально чистым платком. – Я предупреждал, что этот «артист» пахнет неприятностями. Магия – это нечестно. Это игра с шулерскими картами. – А кулаки честно? – ядовито бросил Пик, всё ещё глядя в стену. – Кулаки – это предсказуемо. Это физика. Удар, масса, ускорение. Её можно просчитать. А это… – Куромаку вздохнул, водружая очки на переносицу. – Это выше моего понимания. Это хаос, облечённый в форму шутки. Но я могу предложить логическое решение: оставь это. Забудь. Спрячься. Его сила иная. Ты не можешь победить стихию, ты можешь только переждать бурю. – ЗАТКНИСЬ! – рявкнул Пик, и снова волна боли, острая и унизительная, пронзила его, заставив сморщиться. Он ненавидел эту логику. Ненавидел здравый смысл. Он хотел крови, горячей и настоящей. Он хотел доказать, что его право сильнейшего — не иллюзия. Ведь если это не так, то вся его жизнь, вся его философия, всё его существование, построенное на громе кулаков и страхе врагов, было одной большой ошибкой. Именно в этот момент, словно сама судьба решила вставить свои пять медяков, снаружи донёсся тот самый, ненавистный, насмешливый голос. Он был словно разухабистая дудка, режущая тишину похоронного марша. – Фи-а-а-а-алка! Вылезай поиграем! Я новую шутку придумал! Она называется «Летающий кабанчик с сюрпризом»! Сердце Пика упало куда-то в пятки, замерло там на мгновение, а затем с бешеной силой подскочило к самому горлу, готовое вырваться наружу вместе с криком. Ярость, чёрная, слепая, всепоглощающая, затмила всё — и боль, и стыд, и голос разума. Забыв про всё, он с рёвом, в котором смешалась ненависть, отчаяние и животная ярость, попытался вскочить с тюфяка, чтобы ринуться на этот голос, разорвать его глотку собственными зубами. Результат был мгновенным и плачевным. Мышцы ног и спины, и без того находящиеся в состоянии шока, свела мучительная судорога, а в области таза вспыхнул такой адский, всепоглощающий огонь, что у него потемнело в глазах и в ушах зазвенело. Он не вскочил. Он с грохотом, похожим на падение мешка с картошкой, свалился с тюфяка на голый, пыльный пол, где и замер, скрючившись калачиком и тихо, бессильно постанывая от непередаваемой, пронизывающей боли. Он лежал, чувствуя, как холодная пыль прилипает к его вспотевшему лбу. Куромаку смотрел на это с научным, почти клиническим интересом, словно наблюдал за неудачным экспериментом. – Полагаю, твоё тело имеет на этот счёт иное мнение. И, надо сказать, его аргументация выглядит весьма убедительной. Снаружи послышался весёлый, ничуть не озабоченный смех Джокера. – Что, котёнок, обожрался валерианки? Не хочешь играть — как знаешь! Ладно, не буду мешать твоей сиесте! Увидимся вечером! Буду скучать! Легкие, пружинистые шаги удалились, насвистывая какую-то безумную мелодию. Пик лежал на полу, беззвучно шевеля губами, посылая в пространство всё новые и новые проклятия, одно другого изощрённее. Он проклинал Джокера, его мать, его предков до десятого колена, всех магов в мире, этот город, эту жизнь. Но любое движение, даже самое мелкое, даже простое сжатие кулака, отзывалось эхом во всём его измученном теле. Его ярость упиралась в непреодолимую физическую преграду. Он был прикован к полу не магией, а последствиями собственного унижения. Он был своим самым строгим тюремщиком. Куромаку молча подошёл, подобрав полы пиджака, чтобы не испачкать. Он поднял пузырёк с мазью и поставил его рядом с головой Пика, в зоне его видимости. – Наносить будешь сам? Или тебе нужна помощь? Фармакологический состав обещает местно-раздражающее и обезболивающее действие. Эффективность, впрочем, не проверял. – УБЕРИСЬ НАХУЙ! – просипел Пик в пол, чувствуя, как слёзы бессилия застилают ему глаза. Он яростно моргнул, прогоняя их. Плакать? Нет. Это было бы последним, окончательным падением. Куромаку пожал плечами. – Как знаешь. Логика, однако, подсказывает, что пока твоя… честь… призывает к мести, твоя плоть требует реабилитации. И, на мой взгляд, в данном споре плоть выглядит куда более убедительно. Я оставлю еду. Решай сам, что для тебя важнее: поддержать силы для будущего выздоровления или сгорять в пламени своего ни на что не влияющего гнева. Он развернулся и вышел, закрыв за собой дверь беззвучно, с той же бесстрастной аккуратностью. Щелчок замка прозвучал как приговор. Пик остался один. Тишина в комнате стала давящей, её нарушал лишь его собственный прерывистый храп и отдалённый гул города, живущего своей жизнью, которому не было дела до его боли и его позора. Он сжал кулаки, но драться мог только с пылью под носом. Он лежал в луже солнечного света, чувствуя себя букашкой, которую вот-вот раздавят. Мысли, от которых он бежал всю ночь, наконец настигли его. Он вспомнил своё детство. Жёсткие, как камень, лепёшки, которые он воровал на рынке. Лицо первого парня, которому он сломал нос за то, что тот отнял у него одну из таких лепёшек. Сладкий вкус этой первой, собственноручно добытой победы. Он выстроил вокруг себя крепость из силы и агрессии, и эта крепость защищала его от всего: от страха, от одиночества, от мысли, что он — никто. А теперь какой-то шут в парике одним дурацким фокусом обрушил все стены. Оказалось, что он не неприступная крепость, а карточный домик. Месть придётся подождать. Это было горькое, унизительное, но неоспоримое осознание. А пока его тело, а в частности одна его мятежная, предательски ноющая часть, ясно давало понять: «Сиди дома, дурак. И не рыпайся». И впервые за долгое время Пик чувствовал себя не просто побеждённым, а окончательно и бесповоротно сломленным. Не просто проигравшим драку, а проигравшим всё. Его ярость ещё бушевала, но теперь это был рёв зверя в клетке, который понимает, что прутья не сломать. И от этого осознания внутри всё выло ещё громче, переходя в тихий, бессильный стон, который никто, кроме пыли на полу, не мог услышать. Он не знал, сколько пролежал так. Солнечный луч сместился, уполз в угол, и в комнате стало сумеречно. Холод от пола просочился в кости, усилив ломоту. Голод начал настойчиво напоминать о себе, и запах еды из свёртка на ящике стал казаться невыносимо соблазнительным. С проклятием, обращённым ко всему миру и к самому себе, он, преодолевая волны тошноты и головокружения, наконец перекатился на спину. Потом, используя руки как рычаги, медленно, с остановками, приподнял верхнюю часть туловища. Каждое движение было пыткой. Он дополз до ящика, схватил свёрток. Это была лепёшка и кусок сыра. Еда бедняков. Еда неудачников. Он ел, сидя на полу, в темноте, и слёзы, которые он так яростно сдерживал, наконец потекли по его грязным щекам, смешиваясь с крошками. Он плакал не от боли. Он плакал от стыда. От ярости. От осознания своего полного бессилия. А потом его взгляд упал на пузырёк с мазью, стоящий рядом. Он с ненавистью посмотрел на него. Это был символ его слабости, его поражения. Но это был и шанс. Маленький, жалкий шанс снова встать на ноги. С дрожащей от напряжения рукой он потянулся к пузырьку. Пальцы обхватили холодное стекло. Это было первое решение. Первый шаг. Не к мести. Пока ещё нет. А к выживанию. И в темноте его комнаты, в полной тишине, прозвучала новая, тихая, но уже не бессильная мантра, которую он прошептал, глядя на пузырёк в своей руке: «Встану. Встану. Встану».