Боль, которую я полюбил...

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ:

Прежде чем начать читать! Это может сломать психику или доломать окончательно! Если вы пропустите эту главу, сильно ничего не пропустите.

ЧАСТЬ

Джокер не появлялся несколько дней. Эта вынужденная, зыбкая передышка, лишённая всякого утешения, была в своей гнетущей неопределённости хуже любой самой изощрённой пытки. Пик сидел на своём тюфяке в углу промозглой лачуги, и каждый скрип половицы, каждый шорох ветки по прогнившей стене, каждый отдалённый лай собаки заставлял его вздрагивать всем телом, сердце его сжималось в ледяном комке, и он замирал, ожидая неизбежного появления знакомых салатовых кудрей и пронзительных, кошачьих глаз, светящихся в полумраке. Но ничего не происходило. Только всепоглощающая, давящая тишина, разрываемая стуком его собственного сердца, и его собственные мысли, которые грызли его изнутри, как стая голодных, не знающих пощады крыс. Когда Джокер всё же пришёл, было уже глубоко за полночь, в тот самый час, когда тени становятся гуще всего, а граница между мирами – тоньше. Он вошёл без стука, дверь бесшумно отворилась и закрылась, пропустив его силуэт, и от него сразу же повеяло леденящим холодом ночи и чем-то ещё – резким, металлическим, сладковатым и оттого ещё более тошнотворным запахом свежевскопанной земли, влажного гранита и тления. – Вставай, Фиалка, – его голос, низкий и властный, прозвучал как стальной обруч, сжимающий волю, приказом, не терпящим ни малейших возражений. – Мы идём на прогулку. Настало время для твоего настоящего образования. Пик не сопротивлялся, воля его была давно сломлена. Он молча, как автомат, поднялся с тюфяка и поплёк за уходящей в темноту фигурой, как послушная собака на невидимом поводке. Джокер вёл его вглубь кладбища, туда, где стояли самые старые, покосившиеся и покрытые мхом надгробия, где воздух был густым, неподвижным и пахло вековой пылью и забвением. Они остановились перед одной из могил. Она была свежей, земля на ней лежала рыхлым, чёрным, почти маслянистым холмом, и от неё исходил тот самый концентрированный, сладковато-трупный запах, что витал на Джокере. Рядом на траве валялась простая, некрашеная деревянная крышка гроба, отброшенная в сторону с такой силой, что одна из досок треснула. – Сегодня у нас особенный вечер, Фиалка, – произнёс Джокер, и в его глазах, обращённых на Пика, вспыхнули те самые весёлые, безумные огоньки, которых Пик научился бояться больше всего на свете. – Теория – это скучно. Сегодня – сугубо практический урок. Урок твоей истинной природы. Он щёлкнул пальцами. Тихий, почти невесомый звук, но в ответ земля на могиле с глухим шорохом разверзлась, и простой гроб, скрипя, приподнялся из недр, обнажая своё жуткое содержимое. Внутри лежал мужчина, недавно похороненный. Его лицо было восковым, неестественно раздувшимся, кожа начала отливать синевой и местами покрываться тёмными пятнами. Глаза, полностью остекленевшие и неподвижные, были широко открыты и смотрели в звёздное небо, не видя его. Пика затрясло крупной, неконтролируемой дрожью. Он инстинктивно попятился, пытаясь отступить от этого зрелища, но невидимая, упругая сила, словно резиновая стена, толкнула его вперёд, к самому краю зияющей могилы, так что комья влажной земли посыпались вниз, на крышку гроба. – Ты голоден, – констатировал Джокер, его голос прозвучал как констатация неоспоримого факта. Он плавно подошёл сзади и обнял его, прижав спиной к своей твёрдой, холодной груди. Его длинные, гибкие пальцы скользнули вниз, к поясу Пика, к пуговице на его потрёпанных штанах. – Твоя вампирская часть, та, что я в тебя вдохнул, требует пищи. Она изголодалась. А я... я хочу посмотреть на этот процесс. Я хочу видеть каждую деталь. Пик зажмурился, когда его штаны сползли вниз, обнажая бледную кожу бёдер и ягодиц. Холодный ночной воздух обжёг оголённую кожу, по ней побежали мурашки. Он чувствовал, как его собственное тело, предательское и запутанное, отзывается на близость Джокера, на его уверенные прикосновения, даже здесь, на краю ямы с разлагающимся трупом. Между его ног начало пробуждаться непрошенное, постыдное возбуждение. – Нет... пожалуйста, нет... – прошептал он, но это был лишь слабый, бесполезный звук, потерявшийся в ночном ветре. – Да, – властно, отчётливо прошипел Джокер ему в самое ухо, его губы почти касались мочки. Одной рукой он резко пригнул Пика вперёд, заставляя его склониться над зияющим гробом, над покойником. Расстояние между его лицом и лицом мертвеца сократилось до нескольких дюймов. Он видел каждую пору на синеватой коже, каждую морщинку, застывшую в маске вечного ужаса, крошечные капельки влаги на ресницах. – Пей. Тебе нужна эта кровь. Прими её. Невидимая сила, холодная и безжалостная, сжала его челюсти, заставив рот открыться против его воли. Другая рука Джокера грубо впилась ему в волосы у затылка и принудительно, с силой, наклонила его голову к обнажённой шее трупа. Пик отчаянно сопротивлялся, пытаясь отвернуться, зажмуриться ещё сильнее, но его физические силы были ничтожны по сравнению с магией мучителя. Его клыки, те самые, недоразвитые, маленькие и кривые, с отвратительным, приглушённым хрустом продавили кожу и вошли в окоченевшую, холодную плоть. Крови почти не было – лишь тёмная, густая, почти чёрная жидкость, медленно, лениво сочилась из двух маленьких проколов. Её вкус, хлынувший ему в рот, был невыразимо ужасен – ледяной, затхлый, отдающий медью, тленом и сырой землей. Его желудок тут же сжался в мучительном спазме, горло сдавили рвотные позывы, но та же магия Джокера сжимала его гортань и заставляла его глотать, делать один глоток за другим этого мерзкого месива, в то время как он был вынужден смотреть в мёртвые, застывшие, остекленевшие глаза, в мутных глубинах которых отражалось его собственное, искажённое гримасой чистого ужаса лицо. И в этот самый момент, пока он давился трупной кровью, его тело содрогнулось от новой, куда более страшной профанации. Джокер, всё так же прижимая его к себе сзади, резко, грубо, без какого-либо предупреждения или подготовки, вошёл в него. Боль, острая, жгучая, разрывающая, смешалась с тошнотой, с ужасом, с отвратительным вкусом во рту. Слёзы хлынули из его глаз ручьём, смешиваясь с потом на висках, но он не мог оторваться от лица покойника. Он был пригвождён к нему этим взглядом, как когда-то был пригвождён к зеркалу в подвале. – Смотри, – приказал Джокер, его движения были жёсткими, почти яростными, каждый толчок вгонял Пика ещё глубже в бездну унижения. Он чувствовал каждую деталь, каждый сантиметр этого насильственного вторжения, жар и трение, смешивающиеся с внутренней болью. – Смотри, что ты пьёшь. Смотри, кто ты на самом деле. Ты – тварь, пьющая из мёртвых, находящаяся тут, на самом дне. И ты – моя тварь. Вся твоя сущность, каждая её часть, принадлежит мне. Пик рыдал, захлёбываясь кровью и собственными слезами. Его тело, отравленное нечистой пищей и осквернённое насилием, предательски, вопреки всему, начинало отвечать на эти грубые, ритмичные толчки. По его животу, по внутренней поверхности бёдер пробегали волны отвратительного, греховного, животного удовольствия, смешиваясь с болью, тошнотой и всепоглощающим стыдом. Он был одновременно и палачом, оскверняющим могилу, и жертвой, и активным, вопреки своему желанию, участником этого кощунственного, сатанинского ритуала. Его собственное возбуждение, постыдное и неконтролируемое, росло с каждым движением Джокера. Джокер смеялся. Его низкий, раскатистый, ликующий хохот эхом разносился по спящему кладбищу, насмехаясь над самой смертью, сливаясь с хриплыми, отчаянными всхлипами Пика. – Да! Вот так! Вот он, твой истинный лик! – он кричал, его голос звенел от возбуждения, его движения становились быстрее, жёстче, глубже. Он одной рукой продолжал держать Пика за волосы, прижимая его к трупу, а другой сжимал его за бедро, контролируя каждый его вздрагивающий мускул. – Вот кто ты! Мой демон! Мой падальщик! Моя грязная, прекрасная, развращённая игрушка! Кончай! Кончай вместе с ним! Покажи ему, что ты живешь! Пик не выдержал. Его сознание, не в силах больше вмещать весь этот каскад ужаса, боли, отвращения и насильственного, извращённого наслаждения, начало уплывать. Последнее, что он видел перед тем, как погрузиться в беспамятство, – это мёртвые, пустые глаза трупа, смотревшие на него с немым, вечным укором. И он чувствовал, как его собственное тело, осквернённое и униженное, с его податливой плотью и предательскими нервами, достигает мучительной, стыдной кульминации в этом самом аду, под радостный, торжествующий смех своего мучителя, чувствовал, как его собственное семя смешивается с холодным потом на его внутренней поверхности бёдер, в то время как Джокер, с громким, удовлетворённым стоном, изливал в него своё семя, запечатывая акт осквернения. Очнулся он уже на рассвете, в своей лачуге, на тюфяке. Он был один. Во рту стоял стойкий, мерзкий, сладковато-гнилостный привкус, въевшийся в самое нёбо. На его одежде и коже были комки засохшей грязи и тёмные, бурые пятна засохшей крови. Вся нижняя часть тела ныла от боли и жестокого использования. Он лежал неподвижно, уставившись в потолок пустыми глазами, и понимал, что дно, до которого он мог опуститься, оказалось гораздо, гораздо глубже, чем он мог себе когда-либо представить. И что он теперь навсегда останется там, в той могиле, с мёртвыми глазами, впечатанными в его память навечно, с привкусом тления во рту и со смехом Джокера, вечно звонящим в его ушах. Он был сломлен не только морально, но и физически, до самой своей животной, биологической сути. Мой ТГ канал там части выходят раньше (И ужасные арты):https://t.me/Peak_and_Joker_porn/28