Боль, которую я полюбил...

Пик больше не выходил. Его мир сузился до четырех гнилых стен, пропахших сыростью, отчаянием и страхом. Лачуга, когда-то бывшая укрытием, превратилась в склеп, а он – в живого покойника, замурованного внутри. Дни сливались в одно серое, липкое пятно. Он не мылся, и его тело покрывала плёнка пота и грязи; он почти не ел, и кости проступали под кожей острыми углами. Он сидел, сгорбившись, в самом тёмном углу, уставившись в одну точку на полу, где ползла трещина, и вздрагивал от каждого шороха – от скрипа половиц, от шуршания мыши за стеной, от собственного предательского сердцебиения. Внутри него бушевали бури, невидимые снаружи. Иногда его пробивала нервная дрожь, судорожная и неконтролируемая, и тогда он тихо, безумно смеялся, зажимая рот ладонями так сильно, что на щеках оставались синяки от пальцев. Этот смех был похож на предсмертный хрип, в нём не было ни капли радости, только леденящий душу ужас и осознание полной своей потерянности. Проклятый вкус трупной крови, медленной и вязкой, стоял в его горле вечным напоминанием, отравляя слюну, проникая в сны. А сны были хуже всего. По ночам ему снилось, что он лежит в тесном деревянном ящике, присыпанный землёй. Он не мог пошевелиться, лишь чувствовал, как что-то холодное и влажное ползёт по его лицу, заползает в ноздри, в уши. Это были черви, тысячи скользких, неторопливых червей, пожирающих его плоть. Он просыпался с беззвучным криком, застывшим на губах, весь облитый липким, холодным потом, и ещё несколько минут не мог понять, где кошмар, а где явь. Он был сломлен не физически – его душа была растоптана, разорвана в клочья и собрана заново в уродливую, покорную, дрожащую форму, которую как неизгладимую печать оставил после себя Джокер. Он был пустой, выпотрошенной оболочкой, в которую лишь изредка, как удар тока, вселялся чистый, неразбавленный ужас, парализующий волю и разум. А в это время в городе, не ведающем и не желающем ведать о тёмной, затхлой драме, разворачивавшейся в заброшенной лачуге на окраине, кипела своя, шумная и пестрая жизнь, полная маленьких, но оттого не менее острых трагедий. Лучше отвлечёмся к деревне... Ромео, розоволосый щёголь в сиреневых, до неприличия обтягивающих брюках и бархатном камзоле, нашёл себе новую, многообещающую забаву. Его взгляд, вечно скучающий и ищущий острых ощущений, упал на Феликса. Феликс с его золотистыми, пшеничными волосами, залихватски падавшими на лоб, и оранжевыми, доверчивыми, как у лесной белки, глазами казался ему идеальной мишенью – весёлым, позитивным, сияющим и наивным, как щенок, только что оторвавшийся от матери. – Ну что, Солнышко, – голос Ромео прозвучал, как бархатный удар хлыста. Он ловко поймал Феликса за запястье посреди шумного рынка, сверкая ослепительной, отполированной до блеска улыбкой. – Опять один бродишь, как заблудшая овечка? Скучаешь по обществу кого-то... более утончённого, более искушённого? Феликс улыбнулся в ответ широкой, открытой улыбкой, его тёмные, дугой выгнутые брови приподнялись от неподдельной радости. – Ромео! Привет! Я как раз пироги с вишней покупал! Пахнут просто божественно! – Пироги? – Ромео скривил свои изящные губы с преувеличенным, почти театральным презрением. – Милый мой, это пища для черни, для толстозадых торговок и пьяных моряков. Ты тратишь свой нежный вкус на подобную грубость. Нет, это недопустимо. Пойдём-ка лучше со мной. Я открою тебе настоящую вселенную вкуса, покажу, что значит наслаждаться, а не просто поглощать. Он не повёл его в шумную, пропахшую пивом и жареным мясом таверну, а уверенно направил в тёмный, грязный, безлюдный переулок за ней, где пахло мочой и прелыми овощами. Его флирт, который снаружи мог показаться легкомысленным, здесь, в полумраке, обнажил свою истинную природу – он был острым, как отточенное лезвие бритвы, и таким же опасным. – Знаешь, – он внезапно прижал Феликса спиной к холодной, шершавой стене, его карие глаза, обычно ленивые, теперь блестели нездоровым, лихорадочным блеском, – мне до невозможности нравятся такие, как ты. Светлые. Чистые. На вас, мои золотые, так красиво, так контрастно смотрятся... синяки. Фиолетовые, лиловые, цвета спелой сливы. Феликс засмеялся, но смех его прозвучал нервно и неуверенно, оборвавшись на полуслове. – Ты что, всегда так странно шутишь? Не очень-то смешно. – Но я, моя сладкая конфетка, не шучу, – Ромео прикоснулся холодными пальцами к его щеке, и в этом прикосновении была не ласка, а изучение, словно он оценивал качество товара. – Ты как та самая драгоценная конфетка в блестящей обёртке. Яркая, манящая, сладкая на обещание... А я обожаю разворачивать свои конфетки. Медленно, тщательно, смакуя каждый шелест фантика. Пока не останется одна лишь липкая, растрёпанная, никому не нужная масса. Глаза Феликса, до этого сиявшие беззаботностью, вдруг округлились от ужаса, когда он наконец-то уловил скрытый смысл этих слов, этот намёк, пропитанный садизмом. Его весёлое, безмятежное выражение лица сменилось на маску испуга. Он попытался выскользнуть, рванувшись к выходу из переулка, но Ромео был сильнее и держал его с неожиданной железной хваткой. – Тсс-с-с, не убегай, – прошептал он, и его шёпот был слаще яда. – Игра только начинается, а ты уже хочешь сойти с поля? Это не по правилам. А я... – он наклонился так близко, что Феликс почувствовал его дыхание на своей коже, – я очень, до дрожи не люблю, когда мои игрушки ломаются слишком быстро. Мне нравится слушать их тихий, постепенный скрип. И к другой части деревни... Вару, едва оправившись после удушья, словно сорвал свой и без того недолгий предохранитель. Он стал ещё громче, ещё грубее, его шутки приобрели желчный, ядовитый оттенок, словно он пытался криком и хамством доказать себе и всем окружающим, что тот унизительный, страшный случай не сломил его, не оставил в душе незаживающей раны. А Зонтик, как немая, бледная тень, следовал за ним по пятам, его большие голубые глаза, казалось, были полны непроходящей, животной тревоги, готовые расплескаться слезами от любого резкого звука. Инцидент на рынке был закономерен. Какой-то здоровяк с шеей быка, неся тяжёлый тюк, не глядя оттолкнул Зонтика, чуть не сбив того с ног. Тот отлетел к стене, едва удержавшись на ногах, и замер, весь сжавшись от страха. И тут же, как разъярённый шершень, встрял Вару. – Эй, ты, гора мычащего мяса! – проорал он, подходя вплотную к здоровяку и задирая голову, чтобы встретиться с ним взглядом. – Ты куда прёшь, а? Ослеп, что ли, в своём свином жиру? Или у тебя там вместо мозгов одна сплошная мускулатура, не помещается простая мысль, что людей надо обходить? Здоровяк обернулся, его лицо налилось кровью, а кулаки сжались с таким хрустом, будто ломались кости. – А тебе какое дело, ядовитый сопляк? Ищет приключений на свою жопу? – А такое, что ты мою трясучку, мою личную паникёршу, чуть не уронил в лужу! – Вару ткнул пальцем в сторону Зонтика, который, казалось, готов был провалиться сквозь землю от стыда и унижения. – Он, может, и хрупкий, как стеклышко, и трясётся, как осиновый лист, но он... мой! Моё имущество! Понял, балбес? Так что смотри под ноги, а то не ровён час, споткнёшься обо что-нибудь очень острое. Например, о мой заточенный язык! Его «защита» была дурацкой, нелепой и привлекала к Зонтику ещё больше насмешливого и брезгливого внимания. Зонтик, пунцово краснея, с глазами, полными слёз, тихо и безнадёжно тянул его за рукав, словно пытаясь остановить лавину шёпотом. – В-Вару, п-пожалуйста, п-пойдём уже... п-просто пойдём... – Молчи, – резко отмахнулся Вару, отталкивая его руку, но когда здоровяк, что-то невнятно проворчав и плюнув, наконец ушёл, он обернулся к Зонтику, и его голос на секунду сбросил колючую скорлупу, став чуть менее язвительным. – Чего ты разнылся, а? Я же за тебя, балбеса, вступился. Хочешь, чтобы тебя походя, как щенка, сносили? Чтобы на тебе вытирали ноги? – Н-нет... – прошептал Зонтик, глядя на него снизу вверх, как преданный пёс на капризного хозяина. – Просто... не надо было. В-все смотрят. – Да ладно тебе, – Вару снова натянул на себя маску шута, его лицо исказилось в ухмылке. – Посмотри на себя! Тебя и ветер-то попутный с ног свалит! Кто же тебя, такую дрожащую кашицу, защитит, как не я? Ты же сам, как мокрая, перепуганная курица, никогда ни слова поперёк не скажешь. Он развернулся и зашагал прочь, громко и неестественно смеясь над своей же жестокой шуткой. Зонтик остался стоять посреди людского потока, одинокий и растерянный, чувствуя странное, согревающее тепло на душе от грубых, но обладающих странной силой слов «он мой», и одновременно – ледяной, пронизывающий ужас от мысли, что его единственный «защитник» был тем, кто сам причинял ему больше всего боли и унижений. Между ними зарождалась странная, болезненная, нездоровая связь, построенная на колючей грубости одного и отчаянной, рабской потребности в защите у другого, пусть даже эта защита была нелепой, унизительной и больше похожей на издевательство. А в своей затхлой, тёмной лачуге Пик, в редкие моменты затишья между приступами ужаса, слышал доносящиеся с улицы обрывки смеха, криков торговцев, чьи-то споры. Этот мир с его наивными флиртами, дурацкими ссорами и суетливыми заботами казался ему теперь чужим, плоским, как нарисованная декорация, и абсолютно нереальным. Единственной подлинной реальностью был холод земли под его босыми ногами, горький вкус тлена на языке, не смываемый никакой водой, и память о властных, безжалостных руках, которые рано или поздно, он знал это с непреложной уверенностью, снова придут за ним, чтобы вытащить из этого временного укрытия и утащить в очередную, ещё более глубокую бездну. Заходите заходите части выходят раньше и вы чувствуете тупость автора ТГ канал: https://t.me/Peak_and_Joker_porn/28