Боль, которую я полюбил...

Куромаку терпел достаточно. Терпел до тех пор, пока его внутренний барометр, откалиброванный годами научной строгости и личной привязанности, не зашкалил, указывая на аномалию, на катастрофу, разворачивающуюся прямо перед его глазами. Вид Пика, превратившегося в затравленную, безвольную тень, его неестественная, отупевшая покорность и пустой, выжженный взгляд не оставляли сомнений. Это было не просто подавленное состояние; это было систематическое уничтожение. И Учёный, чей разум был приучен искать причинно-следственные связи, видел единственную переменную в этом уравнении страдания – Джокера. Он подкараулил его на пустынной, продуваемой всеми ветрами улице на окраине города, где груды мусора и облупленные стены были немыми свидетелями бесчисленных мелких драм. Куромаку не стал прятаться. Он вышел ему навстречу из сгущающихся сумерек с прямой, как клинок, спиной и с холодной, кристаллизовавшейся яростью в глазах. Его тень, длинная и искаженная, легла между ними, словно вызов. – Я знаю, что ты делаешь с ним, – начал Куромаку, без предисловий, без обращений. Его голос был ровным, низким, но каждый звук в нем оттачивался, как лезвие на точильном камне. – Я не знаю, какое именно колдовство, какой именно метод ты используешь, но я вижу результаты. Они у меня перед глазами каждый день. Прекрати это. Немедленно. Оставь его. Джокер, который шел, насвистывая какую-то бесцветную мелодию, остановился, замедленно, почти театрально повернул голову. На его лице, будто по команде невидимого режиссера, расплылась широкая, застывшая, совершенно неестественная улыбка. Уголки губ тянулись к скулам, но глаза оставались мертвыми, как у дохлой рыбы. – О-о-о? – прозвучало мягко, почти шепотом, но этот шепот резал слух, как скрежет стекла. – И что именно, по-твоему, я делаю, мой дорогой Учёный? Играю с ним в шашки? Читаю ему на ночь сказки? Может, мы вместе вяжем носки? – Ты ломаешь его, – отрезал Куромаку, не поддаваясь на провокацию. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. – Целенаправленно и методично. Ты применяешь насилие. Все его виды, какие только могу представить. Психологическое, физическое... и не отрицай, что там замешана магия. Я требую, чтобы ты прекратил. Сейчас же. Джокер рассмеялся. Это был не весёлый, не искренний смех, а ледяной, металлический, бездушный хохот, от которого по спине даже у непоколебимого Куромаку побежали мурашки. Звук, казалось, не имел источника в человеческой глотке; он исходил отовсюду и сразу, заполняя собой грязное пространство переулка. – Требуешь? Ты? – он сделал один-единственный, плавный шаг вперёд, и его кошачьи зрачки сузились в тонкие, вертикальные щелочки, полные хищного веселья. – Милый мой зануда. Упрямый, глупый человечек. Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь? Ты – пылинка. Временная комбинация атомов. Мозг, напичканный никчёмными фактами, которые я могу переставить, как мебель в комнате. А я… – он широко раскинул руки, и тени на стенах зашевелились, повинуясь ему, – я – сила, которая может стереть эти факты вместе с твоим сознанием. Я – ластик для таких, как ты. Он щёлкнул пальцами прямо перед самым лицом Куромаку. Резкий, сухой звук. Тот не дрогнул, не отпрянул, но внутри, в самой глубине его существа, всё сжалось в тугой, леденящий узел ужаса. Это был не страх боли или смерти. Это был экзистенциальный ужас перед небытием, перед пустотой. – Я могу сделать так, что ты забудешь собственное имя, – прошептал Джокер, наклоняясь так близко, что Куромаку почувствовал его сладковато-горькое, неестественное дыхание. – Забудешь, что ты когда-либо знал Пика. Забудешь, что ты умеешь читать, что дважды два – четыре. Твое сознание станет чистым, белым листом, и я напишу на нем всё, что захочу. Хочешь попробовать? Прямо сейчас? Это не больно. Совсем. Просто… тишина. Сердце Куромаку бешено заколотилось, громко стуча в ушах, заглушая все остальные звуки. Он смотрел в эти глаза-щелочки и видел в них не шутку, не блеф. Он видел абсолютную, безразличную, всесокрушающую мощь. Впервые за всю свою жизнь его бесценная логика, его выверенный до мелочей разум столкнулись с чем-то, что не поддавалось никакому анализу, никаким законам. Это была стихия. Анти-логика. Он инстинктивно отступил на шаг назад, и его молчание, его потухший взгляд были красноречивее любых слов признания поражения. Джокер усмехнулся, коротко и презрительно, видя это молчаливое отступление. – Вот и умник. Сделал правильные выводы. Теперь проваливай. И если я ещё раз увижу, как ты смотришь в сторону моей игрушки, как ты пытаешься шептать ей слова поддержки… ты узнаешь, каково это – быть чистым листом. Новорожденным младенцем в теле взрослого мужчины. Это очень… освобождающе, я слышал. Он развернулся на каблуках, его плащ взметнулся, и он ушёл, растворяясь в сгущающейся темноте, оставив Куромаку стоять одного с огромным, комом ледяного страха в горле. Учёный понимал – он бессилен. Абсолютно и полностью. Он мог вычислять траектории звёзд, понимать язык сложнейших формул, но не мог защитить своего друга от существа, для которого законы мироздания были всего лишь рекомендациями. Джокер вломился в лачугу к Пику в отвратительном, шипящем настроении. Дверь с грохотом отлетела от косяка, заставив Пика, сидевшего на своём жалком тюфяке, вздрогнуть и съёжиться, словно улитка, почувствовавшая опасность. Он не поднял головы, лишь его плечи инстинктивно поднялись к ушам. – Вообрази себе! – начал Джокер, с силой захлопнув дверь и принялся расхаживать по крошечной, грязной комнатенке, как хищник в клетке. – Ко мне пристал твой ушастый друг! Твой личный защитник! С криками о «насилии» и «колдовстве»! Из-за тебя! Из-за твоего жалкого, потерянного, собачьего вида! Пик не ответил. Он просто сидел, прижавшись спиной к холодной, шершавой стене, и смотрел в пол, будто надеясь прожечь в нем взглядом лазейку для побега. – Он думает, что я тебя сломал! – продолжал Джокер, резко остановившись прямо перед ним и склонившись так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. – А знаешь, что я ему сказал? Я сказал, что ты всегда был таким. Жалким. Слабым. Трепещущим комочком страха. Просто теперь ты перестал это скрывать. Перестал носить маску крутого парня. И она ему, видите ли, не понравилась! Он наклонился еще ниже, впиваясь в Пика взглядом, пытаясь выжечь в той пустоте хоть какую-то реакцию. – Но мне это надоело. Надоели эти взгляды. Эти вопросы. Эта ненужная суета вокруг моей собственности. Слушай сюда внимательно, червь. Ты будешь вести себя как прежде. Понял? Будешь злиться. Будешь огрызаться. Будешь скалить зубы и пытаться меня ударить. Я ПРИКАЗЫВАЮ. Верни мне ту свою убогую, смешную злость! Пик медленно, с невероятным усилием, будто голова его была отлита из свинца, поднял на него глаза. В них не было ни искры былой ярости, ни даже привычного страха. Только плоская, бездонная пустота, выжженная земля, где ничего не могло прорасти. – Я... не могу, – тихо, почти беззвучно прошептал он. Это был не вызов, не отказ. Констатация факта. – НЕ МОЖЕШЬ? – Джокер взорвался. Его ярость, всегда находившаяся где-то близко к поверхности, вырвалась наружу сокрушительным потоком. Он не просто разозлился; он пришёл в ярость от этого непротивления, от этой абсолютной покорности, которая оказалась страшнее любого бунта. Он схватил Пика за волосы и с дикой силой ударил его головой о стену. Глухой, костяной звук – Бам! – прозвучал, как выстрел. – Я СКАЗАЛ – БУДЕШЬ! Пик ахнул, больше от неожиданности, чем от боли; в глазах у него потемнело, поплыли круги. Но Джокер не останавливался. Это не было изощрённой, продуманной пыткой, какой он обычно предавался. Нет, это был примитивный, животный, почти детский гнев. Он избивал его кулаками, ногами, снова и снова швыряя о стену, о пол, слыша лишь глухие звуки ударов по мягким тканям. Он бил не для того, чтобы выведать информацию, и не для получения удовольствия. Он бил, пытаясь выбить из этой куклы ту самую, желанную реакцию. – Покажи им! – рычал он, нанося удар за ударом. Его голос сорвался на визгливый, истеричный крик. – Покажи им свою ярость! Давай же! Злись! Ненавидь меня! Докажи этому ушастому идиоту, что ты ещё жив! Но Пик не злился. Он не ненавидел. Казалось, все эти чувства были навсегда вытравлены из него, оставив после себя лишь инертную материю. Он просто брал удары, тихо постанывая на каждом выдохе, его тело обмякло и было поразительно, ужасающе покорно. Он был как тряпичная кукла, которую швыряют в припадке ярости. Когда Джокер наконец остановился, тяжело и хрипло дыша, по его лицу струился пот. Пик лежал в углу, свернувшись калачиком, весь в ссадинах и начинающих распухать синяках, с окровавленной разбитой губой. Дыхание его было прерывистым, поверхностным. Джокер присел на корточки рядом, его гнев так же внезапно улёгся, как и начался. Он смотрел на результат своей работы с видом экспериментатора, оценивающего неудачный опыт. – Ну что, – выдохнул он, и в его голосе вновь появились привычные сладковатые нотки. – Готов вести себя как прежде? Готов показывать им свой оскал? Пик, с трудом фокусируя расплывшийся, затуманенный взгляд, кивнул. Малейшее, едва заметное движение. – Д-да... – его голос был хриплым, прерывистым, еле слышным. – Б-буду... злиться... буду... – Отлично, – Джокер удовлетворённо улыбнулся, словно ребёнок, получивший долгожданную игрушку. Он потрепал его по неповрежденной щеке, с нежностью, которая была отвратительнее любой жестокости. – Вот и умница. Мой хороший, послушный мальчик. На следующий день Пик попытался. С невероятным усилием воли, вытаскивая себя из трясины апатии, он заставил своё избитое тело подняться и выйти на улицу. Он знал, что должен встретить Куромаку. Он получил приказ. Он должен был изобразить себя прежнего. Увидев знакомую высокую фигуру вдалеке, он попытался изменить выражение своего лица, натянуть на него старую, привычную маску угрюмости, легкого раздражения, готовности к конфликту. Маску, которая когда-то была его второй кожей. Но получилось это ужасно, жалко, неестественно. Его лицо было испещрено синяками, один глаз заплыл, губа была рассечена. И сквозь эти физические следы насилия проступала такая всепоглощающая внутренняя пустота, что сама попытка нахмуриться выглядела как чудовищная, кощунственная пародия. Его взгляд, который он пытался сделать колким, оставался пустым и потухшим, будто выгоревшим. Это была не маска. Это была карнавальная страшилка, наспех слепленная из тряпок и палок. Караоке ярости, спетае безголосым, сорванным горлом. Пик видел, как изменилось лицо Куромаку. Он увидел не облегчение, не одобрение, а острую, неподдельную боль. Боль от этого зрелища, от этого жалкого зрелища разрушения. Он увидел, как его друг, его последняя ниточка к прошлой жизни, содрогнулся и отвернулся, не в силах больше смотреть. И в этот момент Пик понял окончательно и бесповоротно. Он потерпел неудачу. Даже в этом. Он не мог даже правдоподобно изображать того, кем он был когда-то. От того Пика, дерзкого, вспыльчивого, живого, не осталось абсолютно ничего. Ни клочка. Только вот эта кукла, которую дёргают за верёвочки, и которая не может даже убедительно, даже convincingly сыграть свою собственную, единственную роль. Он был не просто сломан. Он был стерт. И это осознание было последним, что осталось от его личности. Это последняя часть в этом году... 🔥 СПОЙЛЕР: Глава 18 уже вышла. ТЫ можешь прочитать её первым/ой. Секретная база с ранним доступом,эксклюзивными артами и чатом для избранных — здесь: →https://t.me/Peak_and_Joker_porn/270