Искра

Прохлада августовского утра, смешанная с туманом и обильной росой, как нельзя кстати бодрила. Спонтанная пробежка по периметру дачи, начатая скорее от скуки, чем от реальной нужды в физических упражнениях, неожиданно заставила думать ясно, трезво. Он теперь не просто фаворит, он любовник вождя. Персона, приближенная настолько, насколько ещё никто, надо полагать, в политических кругах не был. И по его здравому разумению было необходимо как-то отделить одно от другого. Не позволить личному вмешиваться в государственные дела и наоборот. Неправильно будет, пользуясь своим положением, влиять на его точку зрения, или позволять ему манипулировать собой… Как это сделать, Константин пока не знал. Пробежав вдоль всего забора дважды, по наполняющимся солнечным светом дорожкам он поворачивает к дому. Скоро впереди показывается тёмная вода. Выкопанный в непосредственной близи от жилых строений прудик, не привыкший к столь наглому вторжению в свои сонные берега, идет крутыми волнами от его мощных гребков. Константин с удовольствием переплывает его в обе стороны и только после этого решает, что с утренней зарядкой покончено. Уже почти одиннадцать. Возможно, есть ещё шанс разбудить Иосифа. Он шлепает босыми ногами в ближайшую ванную комнату, по пути обдумывая сумасбродную идею завалиться к нему в постель как есть, мокрым и холодным, и узнать, умеет ли вождь народов сквернословить и молить о пощаде. Воззвав к собственному благоразумию, хотя и ехидно посмеиваясь, принимает душ, вытирается и, обернувшись в полотенце, заходит на кухню за чашкой кофе. Недолго думая, заваривает ещё и чай: сладкий, с лимоном. Аккуратно несет чашки по коридору, боясь поскользнуться на гладком паркете, прислушиваясь к тишине дома. Проходя мимо дверей кабинета, к своему острому разочарованию понимает, что с приятным пробуждением опоздал: по коридору уже ползет табачный дух, а из рабочего помещения слышится приглушенный голос: — Хм… Дельно. Очень дельно. Упирает на легкую промышленность и восстановление сельского хозяйства в первую очередь… Сердце ëкает. Иосиф нашел те самые бумаги, которые Костя машинально привёз с собой и после неловкого поцелуя оставил валяться на парадных ступенях дома. Не желая подслушивать чужие мысли вслух, он предупреждающе прочищает горло и заходит в кабинет. — Не помешаю? Иосиф сидит за столом в своей домашней льняной рубашке и, кусая кончик трубки, с серьёзным видом читает его, Константина, наброски по плану восстановления Польши. Взгляд перебегает с бумаг на вошедшего, да там и останавливается на несколько долгих и весьма томительных секунд. — В таком виде? — ласково уточняет Иосиф, с некоторым усилием переводя взгляд вверх, на его лицо. — Что ты. Очень… Разгоняет кровь. Заходи так почаще. — Чай, — Костя ставит перед ним чашку, пряча довольную улыбку, и садится в кресло напротив, нога на ногу. — Еду не стал делать, я просто не знаю, чем ты завтракаешь… А сам пока не хочу. Это было не совсем так, он уже ощущал умеренное чувство голода, однако стеснялся хозяйничать на кухне, хотя и догадывался, что имел на это полное право. — Всё в порядке. Они недолго молчат, пробуя свои напитки. — Это… Мои документы? — Константин указывает на бумаги между ними на столе. — Да. Я с большим интересом изучил их. И у меня есть вопросы. Иосиф берет один лист и, не замечая неловкого молчания собеседника, ведёт по написанному мундштуком трубки. — Вот тут… Объясни мне один момент. Ты предлагаешь не восстанавливать старые военные заводы в полном объеме, а перепрофилировать их на выпуск тракторов и станков. Почему? Это твоя личная идея или советы Берута? Если вы с ним общаетесь, то почему я об этом не знаю? В его голосе нет резкости, но и привычного уже интимного тепла — тоже. Константин сразу понимает, что его опасения насчет сложности разделения их отношений на сугубо личные и деловые уже оправдались — и разделение это не пройдет без боли. Слишком тесно одно цепляется за другое. Он либо признаëт себя исключительно его партнёром по постели — и покидает личное пространство сразу после близости; либо остаётся маршалом и доказывает обоснованность своей политической позиции с риском для отношений. — Мы не общаемся с Берутом, — начинает он с самого просто и одновременно важного. Не дай бог, вождь решит, что за его спиной ведутся какие-то переговоры — и заключаются сделки. — Идея полностью моя. Это… здравый смысл, Иосиф. Польше не нужна сейчас гигантская армия. Ей нужен хлеб. Нужно, чтобы люди перестали бояться завтрашнего дня. А если дать им работу, дать им еду… — он делает паузу, собираясь с духом, — то и лояльность к новому правительству придет сама собой. Быстрее, чем от любых агитаторов. Сталин смотрит на него долгим, изучающим взглядом. В углу его губ играет подобие улыбки. — В общем, ты предлагаешь подкупить поляков колбасой вместо того, чтобы гнать их в светлое будущее штыками? Рокоссовский хоть и чувствует в этом вопросе провокацию, вызов на эмоции, отвечает резче, чем планировал: — Это не подкуп. Это базовая логика. Солдат, который сыт и знает, что его семья под защитой, воюет в десять раз лучше. Так и здесь. Сытый человек не пойдет на баррикады. Он будет строить свой дом. И свою… нашу общую страну. Он умолкает, понимая, что позволил себе слишком много раздражения в голосе, и что это не осталось незамеченным. Он все еще не знает, насколько глубоко простираются его новые полномочия — да и есть ли они вообще. Или он просто человек с полотенцем на бедрах, которого так долго хотел и наконец-то заполучил в своё безраздельное пользование вождь. А Сталин нарочито медленно возится с трубкой, явно понимая нервозность ситуации. Единственное, что заставляет Константина медленно выдохнуть — это его взгляд. Он не гневный, не раздражённый. Скорее, заинтересованный. — Любопытно. Маршал-победитель, которого все знают как блестящего тактика, оказывается, разбирается и в экономике. Ты продолжаешь удивлять меня. — Так и не раскурив трубку, он откладывает её и встает, чтобы пройтись до окна. Оборачивается. — Твои расчеты по поставкам угля из Силезии… они предварительные? Константин осторожно кивает. Вероятно, гроза обошла его стороной. И вместе с тем вопрос заставляет его напрячься. Иосиф не просто посмотрел от скуки его отчеты. Он вник в каждый пункт, даже в откровенно смелые прогнозы по наращиванию промышленного потенциала Польши, которая сейчас лежала в точно таких же руинах, что и Германия, и вообще мало на что годилась. — Это лишь наброски. Нужны точные данные от местных инженеров, отчеты о состоянии шахт… В конце концов, нужны деньги. Иосиф задумчиво разглаживает усы, кивает ему: подойди. Константин встает рядом, бросает короткий взгляд на сад за окном. — Хочешь сказать, все эти дни в Германии, вместо того чтобы почивать на лаврах, ты сидел и чертил эти графики? — Иосиф смотрит на него со смесью удивления и уважения. Константин смущенно отводит взгляд. — Это же… мои люди. Моя земля. Пусть и не моя уже страна. — Пришли эти наброски Поскрёбышеву. Официально. От себя. Я дам команду, чтобы тебе предоставили все необходимые данные из Совнаркома. Иосиф привлекает его к себе за талию, как бы невзначай находя пальцами границу между полотенцем и обнажённой кожей. — Знаешь, в чем твоя главная ценность, Костя? Не в том, что ты берешь города. А в том, что ты думаешь, что будет с ними после взятия. — Голос становится тише, интимнее. — Продолжай. Оформи это в полноценный доклад. Теперь это и твоя работа тоже. Константин закусывает губу. Стараясь не обращать внимание на отвлекающий манёвр у него на талии, на толпы мурашек, марширующих во все стороны, он заставляет себя сказать неприятное, но нужное: — Как раз о работе и я хотел поговорить. Делает паузу, собираясь с мыслями. Иосиф хмурится, но молча ждет продолжения. — Я не знаю, как отделить эту самую работу от личной жизни. — Я полагаю, — медленно говорит Иосиф с догадкой в голосе, — ты не о жене сейчас? — О нас. Как мне теперь понять, что моё очередное назначение не связано с… Он запинается, но Иосиф заканчивает за него: — С постелью? — И продолжает бегло, как будто заранее готовился к ответу: — Никак. Ты не сможешь отделить одно от другого. И не надо. Возможно, ты ещё не понял, так я скажу прямо: у тебя — и только у тебя — есть уникальное право спорить со мной, доказывать мне, что я не прав, гнуть свою линию. Если бы ты только знал, как давно мне не хватало такого оппонента. Кто не пресмыкался бы, стремясь единственно угодить, пусть даже в ущерб себе, стране, целому миру. Я устал от них. От их подобострастия. Ты другой. Ты смотришь на меня и видишь не икону, а карту. И мне интересно, какой твой следующий ход. Его рука перестает заигрывать с полотенцем и медленно тянет вниз. Узел с облегчением распускается, позволяя ненужной тряпке упасть им под ноги. — Это новая сделка? — с деланной невозмутимостью уточняет Константин, расправляя плечи, будто и не стоит перед ним нагой. — Это новый союз, — с лёгкой улыбкой поправляет Иосиф, бессовестно любуясь им. — Впрочем, тоже взаимовыгодный. Ты хочешь навести порядок на родине — так наведи. Не исподтишка, якобы случайно подсовывая мне эти бумажки каждую нашу встречу. А по-настоящему. Я наделяю тебя такими полномочиями. Что ещё ты хочешь? — он щедро обводит рукой комнату, а по ощущениям невзначай охватывает с ней и всю страну, если не мир. Константин понимает, что действительно может назвать что угодно, и это в том или ином виде будет исполнено. Кроме одного, чего не произойдет по щелчку пальцев, потому что над этим им придется работать. Вместе. — Спокойствия, — говорит он серьезно. — Возможности быть с тобой и не прятаться за спиной какого-то Власика. Простого человеческого уюта, тепла хочу… Чтобы сидеть вечером в библиотеке с книгами рядом, на одном диване, и просто молчать. Ты же не думаешь, что я здесь ради политики? — Нет, — соглашается Иосиф. — Ты — точно не ради неё. Именно поэтому тебе позволено так многое. Потому что именно ты не воспользуешься чем-либо сверх меры. Я же вижу тебя и твои помыслы. Они чисты… Ну, не считая тех, что были ночью, — с усмешкой заканчивает он. Константин фыркает, снова переключаясь на созерцание сада. — Даже не знаю, что сказать. Мне еще ни разу не дарили целую страну. — Занимайся тем же, чем и всегда. Но при этом смотри, слушай. И передавай мне объективную картину. С Польшей у нас были… промахи. Сейчас у тебя есть все шансы помочь им восстановить силы и заработать СССР сто очков вперед. — Вот она, значит, как происходит, — задумчиво тянет Костя. — Вербовка в двойные агенты. — Нет, — Иосиф закладывает руки за спину. — Обычно я вербую людей одетыми. — У тебя с ними тоже что-то было? — Только с женщинами. — Тогда ладно. — Вернемся в спальню, а потом позавтракаем? — Ну, раз уж я голый, — разводит руками Константин и отправляется в означенном направлении первым. — Иди помедленнее, — долетает следом. — Хочу насладиться картиной… *** Вечером, когда в означенное время машина забирает Рокоссовского и увозит обратно в Москву, на даче появляется как обычно молчаливый и компетентный Власик, который за несколько телефонных звонков призывает отстраненную охрану и прислугу вернуться к своим обязанностям. И пока никто ещё не появился, лично проверяет комнаты на предмет каких-либо нечаянно оставленных улик. Сталин никак не реагирует на эти поиски. Ему по большому счету плевать, насколько неловко Власику прибирать за ними и думать о том, что здесь происходило. На него наваливается тяжелая, гнетущая меланхолия, будто эхом отзывающаяся в мыслях Костиным вопросом про отведённое им время и его качественное наполнение. Он обещал ему что-нибудь придумать. Костя взаимно обещал, что думать они будут вместе. Но сейчас это кажется пустой постельной болтовней, которая никогда не сбудется. Дом постепенно наполняется привычной суетой и негромкими разговорами слуг. Власик надолго исчезает из поля его зрения, а когда возникает вновь, за окнами уже ночь. Начальник охраны по-деловому отчитывается о восстановлении постов по всему периметру, об успешно проведённых дежурных проверках связи и ещё о какой-то необходимой, но такой раздражающей ерунде. Закончив излагать, он в нерешительности замирает рядом с креслом вождя, надеясь, что хоть одно слово, каким бы оно ни было, наконец сорвется с его губ. Сталин упрямо молчит, не желая по-хамски выгонять его, но и не имея сил сказать банальное «спасибо». Сейчас ему вообще не хочется никого видеть, ни с кем разговаривать. — В общем… — решается на безрассудство Власик, — я считаю, схема отработана. Можем повторить по первому вашему требованию. — Я учту, — сухо раздаётся в ответ. Николай, пользуясь тем, что стоит к вождю боком, закатывает глаза и очень медленно выдыхает. Боги. Что там у них произошло? Он без спроса встает напротив и складывает руки на груди. — Так. Рассказывайте. Иначе я беру свои слова обратно. — Страх потерял? — рассеянно интересуется вождь, слишком погруженный в свои мысли, чтобы отреагировать на вопиющую наглость должным образом. — Я вас не о деталях спрашиваю, — вспыхивает Власик. — А о причине такого настроения. Если это я что-то не так сделал, то скажите сразу. Сделаю выводы и исправлюсь. — Ты всё сделал, как я просил. Претензий не имею. Исчезни. Николай сощуривается. Ну, раз он сделал всё, как надо, значит, это Рокоссовский сделал что-то не так… Власик краснеет ушами и быстро говорит, не думая о последствиях: — Если он вас чем-то обидел или оскорбил, дайте мне знать. Я с ним поговорю. На языке, который он точно поймёт. Тишина, последовавшая за этими словами, была страшнее любого крика. Она была густой, звенящей, как воздух перед разрывом снаряда. Сталин медленно, будто против воли, поднимает на Власика взгляд. Его лицо не искажено гневом — оно пустое, каменное, и оттого вдвойне жуткое. — Повтори, — тихо произносит он. Власик, осознав всю глубину своей ошибки, невольно отступает на шаг. — Товарищ Сталин, я просто… — Ты сказал «поговорю», — Сталин поднимается с кресла. Его движения плавные, как у большого хищника. Он не приближается, но этого достаточно, чтобы Власик почувствовал ледяной холод в животе. — Ты собираешься… разговаривать с маршалом Рокоссовским. Объясни мне свой план. Подробно. Я хочу его услышать. Голос вождя остается ровным, лишённым всякой эмоции. Это тот самый голос, который обычно предшествует самым страшным приказам. Власик понимает, что стоит на краю пропасти. Он видит, как пальцы Сталина сжимают мундштук трубки так, что костяшки белеют. И в этот момент, глядя на его сдерживаемое, холодное бешенство, на эту готовность уничтожить любого, кто посмеет коснуться Рокоссовского, Власика осеняет. Это не просто похоть или сумасбродный каприз всесильного вождя. Это что-то глубже и серьезнее. А Сталин смотрит в перепуганное лицо своего начальника охраны и видит совсем другое. Сквозь пелену отрицания и самообмана прорывается давно задавленный, забытый образ. (1936 год, декабрь) Воздух на Ближней даче был густым от табачного дыма, запахов явств и громких, подчеркнуто радостных тостов. Прием в честь очередной партийной победы был в самом разгаре. Иосиф стоял в стороне, делая вид, что наблюдает за общим весельем, а на деле изучая гостей. Так он всегда искал слабости, вычислял будущих предателей или, наоборот, тех, кого можно будет использовать. Его взгляд зацепился за незнакомого командира. Тот стоял у камина, непринужденно беседуя с Будённым. Высокий, статный, с каким-то несоветским, аристократическим изяществом в осанке. Темные, идеально уложенные волосы, и пронзительные, светлые глаза, в которых читался не страх, а спокойная, уверенная сила. Когда он улыбался в ответ на шутку Будённого, на его щеке прорезалась ямочка, и Иосиф почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. — Кто это? — мысль острая, как жало, бездумно была облечена в слова. — Товарищ Сталин, — из кучки гостей и приближенных, услыхав его, живо выступил Ворошилов, сияющий от того, что может сделать вождю приятное. — Разрешите представить? Сталин кивнул. Они с Климом подошли к Рокоссовскому и Будённому. Рокоссовский вытянулся в струну. Его взгляд был прямым, почти вызывающим, но свет этого взгляда подобно маяку манил к себе среди бущующего моря пустых разговоров и скучных людей вокруг. Ворошилов с излишним пафосом («Наша восходящая звезда… Кавалерист, орденоносец!») представил их друг другу. — Рад знакомству, — Рокоссовский первым протянул руку. Иосиф ответил на рукопожатие. Рука Рокоссовского была твердой, сухой, сильной. От него пахло не махоркой и дешевым одеколоном, как от других, а чистотой парадного мундира и свежим ветром. — Рокоссовский… — протянул Иосиф, делая вид, что припоминает. — Польские корни? — Так точно, товарищ Сталин, — ответил он, и в его бархатном голосе прозвучала мягкая, чуть свистящая нотка. Он не «Сталин», а «Сшталин», и слова «точно» и «товарищ» вышли у него с особым, шелестящим шармом. — Но служу Советскому Союзу. Иосиф замер на мгновение, застигнутый врасплох. Этот акцент… Он был не таким, как грубые просторечные говоры. Он был утонченным, музыкальным, чужим. Он царапал слух, но в этой царапине была какая-то дьявольская притягательность. Они обменялись парой ничего не значащих фраз — о службе, о подготовке кадров. Рокоссовский говорил четко, уважительно, но без тени заискивания. А Иосиф слушал и чувствовал, как привычный, холодный мир его власти начинает трещать по швам. «Смотрит мне в глаза. Не отводит взгляд. Как он смеет не бояться?.. И этот голос… Черт, этот голос.» Он проникал под кожу, согревал изнутри мягкими «пш-пш» на месте шипящих согласных. Иосиф поймал себя на том, что хочет его слушать еще и еще. Хочет снова пожать ему руку. Хочет… прикоснуться. Просто чтобы проверить, настоящая ли эта твердость, теплота. Это было ошеломляюще. Неприлично. Смертельно опасно. «Что со мной? Это слабость. Гниль. Разложение. Он… враг. Должен быть врагом.» — Хорошо, — резко оборвал он беседу. Его собственный голос, грубый и густо-кавказский, звучал чуждо после той мелодичной речи. — Продолжайте в том же духе, товарищ Рокоссовский. Он кивком отстранил его и отошел к столу, наливая себе коньяк рукой, которая, к его ярости, предательски дрожала. Он чувствовал на своей спине жар чужого взгляда и понимал, что обратной дороги нет. Весь остаток вечера он не смотрел в ту сторону, но каждым нервом чувствовал присутствие Рокоссовского в зале. Ночью, в своей спальне, он не мог уснуть. Перед ним стояло его лицо. Его спокойная, естественная улыбка. Ямочки на шеках. Лучащийся светом взгляд. «Мой.» Мысль была тихой, ясной и безумной. Он, Иосиф Сталин, никогда и никем не увлекавшийся до бессонницы и дрожи в руках, не мог выбросить его из головы. А Рокоссовский… он хотел, чтобы он был его. Не как солдат. Как нечто большее. Как тайна. Как слабость, которую он не имел права себе позволить. И тогда родилось другое, привычное, спасительное чувство. Страх. А за ним — гнев. Утром он вызвал Ежова. — Есть данные, — сказал он тихо, глядя в окно на покрытый низкими грозовыми тучами лес, — на комдива Рокоссовского. Он поляк. Выявить связь с иностранными разведками. Изолировать. Ежов ушел исполнять приказ. Иосиф остался один. Искра, упавшая в пороховой погреб его души, была затоптана. Он думал, что этим все и кончится. Он не знал, что пожар только отложен. И что, когда почти через три года Будённый, Тимошенко и Жуков подадут ему ходатайство на освобождение Рокоссовского, ему придется иметь дело не со сломленным узником, а с несгибаемой воли человеком — и с живыми демонами своего влечения к нему, горящими в его светлых глазах. (Настоящее) Он стоит, глядя в никуда, и в ушах у него звенит. От бархатного голоса с шелестящим акцентом. От грохота собственного сердца в ту далёкую ночь 1936-го. «Он — враг. Должен быть врагом…» Самый страшный приказ в его жизни. Приказ, который он отдал, пытаясь убить в себе эту «слабость». И вот, спустя годы, этим утром «враг» стоял перед ним в полотенце и просил «простого человеческого тепла». И он, Сталин, был готов растерзать Власика лишь за намёк на угрозу. Какая ирония судьбы… Он медленно переводит взгляд на Власика. Тот всё ещё стоит, не смея пошевелиться, и ждет своей участи. — Ты ничего не понял, Коля, — голос Сталина внезапно сникает, становится обычным, усталым, почти бытовым. Вся ярость из него уходит, оставляя лишь пустоту и горькое осознание. — Тебе же во благо. Забудем этот разговор. Уходи. Власик коротко кивает, не веря своему счастью, и быстро покидает его. Сталин подходит к окну, упирается руками в подоконник, а лбом — в холодное стекло. Да, Власик сделал всё, как надо. Всё, что от него требовалось. Проблема была не во Власике. Проблема была в нём самом. В том, что он, Иосиф Сталин, спустя почти девять лет после той злополучной вечеринки был по-прежнему безнадёжно влюблён в комдива с ямочками на щеках и взглядом ясным, как утреннее безоблачное небо. И эта любовь, которую он пытался сгнобить в подвалах Лубянки, оказалась сильнее решеток. Сильнее его воли. Сильнее его самого. Сейчас он готов был буквально целовать ему руки… Руку. Левую. Сломанную всего за месяц до освобождения с его молчаливого согласия. Вспышка отчаяния вырывает у него из груди протяжный стон. Как же некстати всплыло это воспоминание о собственной подлости. Как долго и тщательно он забывал о своём приказе Ежову, предпочитая помнить их с Костей историю лишь с сорокового. Но нет-нет, да и мелькнет в памяти гадкая правда. То Берия своими догадками потревожит, то Власик — заботой… Ужас от мысли, что Костя может узнать и все рухнет, держит в стальных тисках несколько мгновений, пока ему на смену не приходит ожесточённая решимость. Он подходит к телефону и вызывает свой кабинет в Кремле. — Товарищ Поскребышев… Почему вы еще не дома? В самом деле?.. Хорошая у вас интуиция. Дело чрезвычайной важности. Найдите в архиве приказ Ежова по Рокоссовскому от тридцать седьмого года с моей резолюцией… Да, тот самый… И сожгите. Он слушает потрясенное молчание в трубке две или три секунды, и конкретизирует: — Выполняйте немедленно и без свидетелей. На том конце коротко уточняют про доносы. — Нет, их оставьте. Уничтожьте всё, где есть моя подпись. В трубке после короткого согласия звучат гудки. Сталин удовлетворенно вздыхает. Вот так. В любви, Костя, как и в политике все средства хороши. (1936 год, декабрь) Константин Рокоссовский чувствовал себя немного не в своей тарелке. Воздух был густым от табачного дыма, громких тостов и скрытого напряжения. Он стоял у камина, ведя непринуждённую, в общем-то, беседу с Будённым, но внутренне был собран и насторожен. Эти приёмы были минным полем, где одно неверное слово могло стоить карьеры, а то и жизни. Он уважал Сталина. Тот вытянул страну из хаоса, провёл индустриализацию, создал армию, которой можно было гордиться. В его глазах Иосиф Виссарионович был воплощением той железной воли, в которой так нуждалась Россия. Была в нём какая-то мрачная, неоспоримая сила. И вот он его увидел. Сталин стоял в стороне от общего веселья, прислонившись к косяку двери. Невысокий, в простом кителе без единой награды и со своей знаменитой трубкой в руке. Он не шумел, не смеялся, а просто… изучал. Его тёмные глаза медленно скользили по гостям. И вдруг этот взгляд остановился на нём. Рокоссовский почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он инстинктивно выпрямил спину и в тот же миг подумал: «Какой пронзительный взгляд… Видно, что ничего от него не скроешь». Беседа с Будённым тут же ушла на второй план. В следующее мгновение к Сталину подскочил сияющий Ворошилов, и они направились прямо к нему. Сердце заколотилось где-то в горле от трепета, остро щекочущего нервы. — Товарищ Сталин, разрешите представить! — гремел Ворошилов. — Наша восходящая звезда, комдив Рокоссовский Константин Константинович! Кавалерист, орденоносец! Рокоссовский вытянулся в струну. Он смотрел прямо на Сталина, стараясь вложить во взгляд всё своё уважение. Но под этим почтительным фасадом шевелилось что-то ещё — подспудное желание понравиться, быть признанным не просто как офицер, а как личность. Он не смел отвести глаз — и не хотел. Это было бы проявлением слабости или, того хуже, неуважения. — Рад знакомству, — сказал он первым, протянув руку. Его собственный голос прозвучал для него чуждо, слишком громко. Рука Сталина была на удивление мягкой, но рукопожатие — коротким и сильным. — Рокоссовский… — протянул Сталин, и его губы под усами дрогнули в подобии улыбки. — Польские корни? Вопрос, заданный спокойным, бытовым тоном, упал, как камень в воду. Это была ловушка? Провокация? Или просто констатация факта? — Так точно, товарищ Сталин. Но служу Советскому Союзу. Он видел, как тень какого-то странного выражения мелькнула в глазах Сталина. Не гнев, не подозрение… что-то другое, доселе неизведанное. И в этот миг Рокоссовский с необъяснимой остротой почувствовал исходящую от этого человека мощь, будто магнитную силу. Ему захотелось, чтобы разговор продолжился, чтобы этот тяжёлый, изучающий взгляд не отпускал его. Они обменялись ещё парой фраз. Рокоссовский говорил о службе, но всё его существо было сосредоточено на стоящем перед ним человеке. Он ловил каждое движение его губ, каждый отблеск света в глазах, смутно сознавая, что это внимание выходит за рамки субординации. — Хорошо, — внезапно, почти резко оборвал его Сталин. — Продолжайте в том же духе, товарищ Рокоссовский. Кивок. Отстранение. Вождь развернулся и отошёл. Рокоссовский остался стоять, чувствуя странную пустоту внутри и досаду. Сказал ли он что-то не то, или просто вождю наскучило его слушать, но разочарование от первой встречи можно было мазать на хлеб. Вождь едва успел дойти до графина с коньяком, а Константину уже снова хотелось того пристального внимания и пронизывающего взгляда. «Понравился ли я ему?» — пронеслось в голове, но он тут же отогнал эту мысль как неуместную и абсурдную. Позже, возвращаясь домой, он анализировал встречу. «Принял хорошо. Пожал руку. Выслушал. Значит, оценён», — пытался он убедить себя, разбирая всё по полочкам служебного этикета. Но глубоко внутри, под слоем логичных объяснений, шевелилось другое, смутное чувство. Он не мог его назвать, но оно было связано с теплотой в месте рукопожатия и с немым вопросом, который теперь жил в нём: «Что же во мне такого, что заставило его смотреть именно так?» Он не мог и предположить, что в ту самую ночь его судьба уже была предрешена. Что искра, которую он принял за профессиональный интерес, была тем самым огнём, который вождь счёл для себя оскорбительным и потому — подлежащим уничтожению. (Настоящее) Сентябрь в Легнице выдался теплым, душным. Рокоссовский просыпается среди ночи от жажды и проходит босыми ногами на кухню. Трет заспанные глаза. Снилось что-то такое… Смутно приятное, наполняющее тело томлением. Жаль, никак не вспомнить. Штаб выделил ему приличную квартиру, однокомнатную, но обустроенную всем необходимым. Была здесь и небольшая кухонька, в которой тарахтел верный «харьковчанин», едва ли на одну треть наполненный простыми продуктами. Рядом с ним на столе стоит кувшин с водой, к которому Константин жадно припадает. Из подвесного шкафчика тянет запахом кофе: не сдержался вчера, потратил прилично злотых на это буржуйское излишество. Впрочем, вот у вождя на кухне тоже есть кофе, хотя сам он его не пьет… Да и в целом наполнение холодильника не пролетарское. Константин машинально улыбается, вспоминая их последнюю встречу. Запах кофе ли помог, или ощущение нагревающегося от босых ног паркета — но в голове уже цветёт буйным цветом фантазия о следующей встрече, хотя они даже не договорились о дате. Он откидывается затылком на благоухающий кофейным духом шкаф и закрывает глаза. Тепло дерева, густой аромат, тишина польской ночи — всё это сплетается в один смутный клубок ощущений, уводя сознание куда-то вглубь, в те самые закоулки памяти, куда днём нет хода. И тогда, откуда ни возьмись, приходит воспоминание о сне, казалось, безнадёжно утраченное. А снился-то не абстрактный абсурд, как это обычно бывает во снах, а нечто вполне конкретное: их первая встреча… Не в кабинете в подвалах Лубянки, где он прятал за спиной покалеченную руку. А та самая. До тюрьмы. …Ближняя дача. Гул голосов, смех, звон бокалов. Он молод, полон сил и скрытой гордости от того, что его заметили. И вот он видит Его. Стоит в стороне, и его тёмный, тяжёлый взгляд, будто магнит, притягивает к себе. Всё в Константине вдруг напрягается, подчиняясь этому взгляду — не только выправка, но и всё нутро. И странное дело, сейчас, сквозь дымку лет, он ясно различает в том воспоминании не трепет, а… предвкушение. Словно что-то важное, давно обещанное, должно было случиться в тот вечер. Та самая искра, которую он тогда не позволил себе разглядеть, опалила его снова, сквозь время… Он медленно открывает глаза, глядя в потолок, и беззвучно смеется. Вот оно что, оказывается. То смутное приятное чувство, с которым он проснулся, было эхом не сна, а того самого, давнего увлечения, которое он поначалу не смог распознать. Оказывается, все началось ещё тогда. Вернее… могло бы начаться, если бы не абсурдный донос и два года семь месяцев заключения. Черт возьми, как много времени они потеряли! Как долго ходили потом вокруг да около. От досады хочется выть в голос. Но вместо того, чтобы пугать соседей, он решает сам назначить встречу. Он более чем имеет на это право. Константин пишет короткую записку, состоящую из одной даты, и оставляет ее на столике у входной двери. Завтра первым делом отправит её прямиком Власику. Раз товарищ генерал сам в это вписался — пусть выполняет.