сеннен қалған күйік

Февраль. Вечно холодные коридоры, мрак за панорамными окнами школы. На улице сегодня очень темно, а погода — очень неважная. Морозная вьюга уже как второй день. Я сворачиваю куда-то, и случайно сталкиваюсь с ним плечом. Уже готовая вылить свой негатив, переворачиваясь боком, но заметив доброжелательный взгляд Саята — отступаю. Он улыбнулся уголками губ, встав в задумчивой позе: — Ты опять витаешь в облаках, мадам? Я бурчу про себя, шутливо закатывая глаза. — Там тише. — друга мой ответ мгновенно позабавил. Он кашляет, и притворно строго выдает: — Тише будет, когда я тоже туда приду. — я делаю вид, что попытка вышла несмешной. Но потом иду рядом, когда он тронулся с места. Всегда рядом. Март. На место самого скучного урока, пожалуй, претендует география. Ну или нудная географичка с осипшим голосом, которой уже давно пора на пенсию. Но я ещё не до конца решила. Скучающе рисуя каракули на черновике, я бросаю взгляд в окно, останавливаясь на не самом благоприятном виде за окном: грязные лужицы, смешавшиеся со снегом; в некоторых уголках — огромные горстки снега; до жути унылые крыши домов. Как вдруг, краем уха подслушиваю шептание одноклассниц. И я бы не пыталась разобрать их разговор, если бы там не промелькнуло упоминание моей фамилии. Точнее, моей семьи. Похрустывая пальцами, я громко проговариваю: — Скажите ещё слово — и стул полетит в ваши разукрашенные лица. — и следом наступает умиротворенная тишина, будто этого бурого обсуждения с их стороны и не было. Апрель. Я сижу на старой, потёртой лавочке возле секции по боксу, болтая ногами. Время 21:02. Еще около двадцати минут назад должна была закончиться их тренировка, но почему-то именно его решили задержать. Все его соокомандники давно уже прошли мимо меня, одаряя странным взглядом. Для меня подождать больше положенного времени не было проблемой, если бы мама не беспокоилась, начиная названивать. Я убедила её, что возвращаюсь с надёжным другом. Она неодобрительно цокнула, но ничего не смогла сказать. Резко оторвавшись от своих мыслей, я вижу, как дверь здания двигается, открываясь, и оттуда выходит мой друг. Он доходит до меня, и первым делом молча накидывает свою куртку на мои плечи, случайно дотронувшись кончиками пальцев. От конечностей проходит заряд тока, и я тяжело выдыхаю. — Замёрзнешь, не смотри на меня так. — Не замёрзну. — Уверена? — Более чем. Саят устало протягивает улыбку, чуть оголяя свои ровные зубы. Хоть и тренировался он до упора, но глаза его заблестели, как только я попала в его поле зрения. Естественно, это не прошло мимо моих внимательных глаз. От его бережности и чуткой заботы моё сердце сбивается с ритма, а дыхание слегка учащается. Саята это позабавило, и он залился своим элегантным, басистым смехом. Я неловко смущаюсь, отводя глаза. Мои мысли путаются большой неразборной паутиной: я уже знаю его шаги; я узнала его дыхание; почти что предсказываю каждый его шаг. Да уж, что это со мной? В сопровождении друга я благополучно оказалась дома, и у входа квартиры взор сразу бросается на небольшой конверт. Его наспех положили между щелью во входной двери, даже не беспокоясь, что он может кому-то быть пригодным. Наощупь он шершавый, официальный. Снаружи исписано одно предложение: «Для Гульшат Айбергеновы.» — Хм, имя мамы. От кого? Когда я обувалась, попутно объясняла маме, что и откуда это письмо. Она бережно забрала его себе, спешно раскрывая. Я стояла рядом, притаившись. Надпись. «Переведён на лечение. Психиатрическое отделение.» Я перечитала ещё раза три, но буквы всё равно жгли кожу. Яростно протерев глаза, прохожусь по почерку в четвертый раз. Мама медленно оседает на стул, прикрывает рот ладонью: — Он… живой. — она словно не ведала об этом раньше; её голос дрогнул, глаза заблестели. Я просто смотрю. Не плачу, не кричу. Я замерла, потому что чувствовать что-либо слишком страшно. Одно неверно пробужденное чувство внутри — и всё остальное что так щепетильно строилось ничего не значит. «Он там, а я здесь. И это правильно. Правильно?…» Май. Солнечный ветер забавно поднимает мои волосы. Качели на моём районе тихо скрипят — как корабль в старом борту. Я накинула джинсовую рубашку поверх белого лонгслива. Думала, что на улице прохладно, хотя оказалось совсем наоборот. В руках начало таять двухъярусное мороженое: снизу шарик с фисташкой, а сверху шоколадное. Не лучшее сочетание, но, как я думала — странное притягивает странную. Рожок медленно стекал по пальцам и, ловко ухватив струю языком, я облизнула палец. Саят болтает без умолку, стараясь отвлечь меня от всего: — …И представляешь, этот бесстрашный пошел на намеченную стрелу один! — Серьезно? — я впервые за долгое время хохочу в голос. Он внезапно замолкает. Просто безотрывно пялит на меня, и во взгляде его ни грамма жалости — только победоносная радость. — Күлкің әдемі екен, өзіңе сай, (у тебя красивый смех, прямо как ты), — шепнул он. — Қойшы (Перестань), — на улице будто стало ещё жарче, и я принялась махать рукой у лица. — Это правда. Твой смех — доказательство. Что тебя не сломали, дорогая. — последнее слово он нарочно акцентирует, одновременно перехватывая мою ладонь. Я в ступоре, но осознаю, что в безопасности. Вдвоём. Через пару месяцев мне снится сон. Наше школьное поле, небо ясное. Газон аккуратно пострижен; наконец трудовики занялись этим, ну или переняли помощь у учеников. Биржан стоит повернувшись ко мне спиною, прямо в центре. Стоит и ровно дышит, но никак не повернется. — Биржан! — мой голос срывается. Я плюю на правила и срываюсь с места, летя к нему наперегонки с собственной надеждой. Он слышит. Прекрасно всё услышал. Но не оборачивается. Я едва дотронулась до его рукава — но пальцы проходят сквозь воздух, растворяясь в невидимой темноте. Просыпаясь с комом в горле, вся покрытая липким потом. Хрипло шепчу в темноту, всхлипывая: — Можно я буду жить дальше, Біржантай?… Летние каникулы. На улице +33 градуса, пахнет духотой и песочным ветром. Я весь день лежу дома, не отходя от работящего кондиционера ни на шаг, буквально вцепившись в него руками. Мой телефон вибрирует. Я, будучи в полусонном состоянии, лениво проверяю его. Звонок от неизвестного номера; заинтересовавшись, поднимаю трубку: — Алло? — Мы из клиники. Ағаңыз... із-түссіз жоғалып кетті. (Ваш брат бесследно исчез.) Я немею. Каждое слово падает мне на грудь, словно камень. Словно что-то колючее воткнулось мне в самую чувствительную зону. — Сабыр сақтауыңызды сұраймыз (Мы просим вас сохранить спокойствие). «Каким образом, глупые?!» — хотелось закричать мне. Но я воздержалась от истерик и нелестных реплик. Звонок нелепо оборвался. Но я уже не реагирую, а по старой традиции ухожу копаться в своих догадках. Мир снова стал чем-то крошечным в моих глазах, по сравнению с новой объявленой проблемой. Я выхожу из этого состояния, когда вижу, как экран телефона засветился снова. Уведомление. Неизвестный. Я словила ужасное чувство дежавю, в горле встал тошнотворный ком. неизвестный — Я же обещал, что вернусь. Мои конечности похолодели, телефон с глухим стуком упал на пол. Я беззвучно вздыхаю, обхватывая колени. Он не уходил. Он всегда был рядом, наблюдал.