Падение звезд

— Это боги, — провозгласил старый годи, обведя совет горящими глазами, в которых была непоколебимая уверенность в происходящем. Старые главы родов или недоверчиво покачали головами, или переглянулись между собой. Ярл Ульфрик сохранял молчание, а его сын беспокойно поглядывал по сторонам. Фрёйдис, сидевшая рядом с отцом, сжала руки так, что ногти впились в ладони. — Или посланники богов, которые пришли известить нас о наших неугодных поступках.        — Или это посланники Харальда, которые пришли нас известить о начале войны, — заметил Бьёрн, встретившись глазами с Ульфриком. В его голосе слышалась заметная ирония, хотя его взгляд был тверд и оценивал реакцию каждого на смысл его слов.        — Викинги так не поступают, — возразил один из старейших участников совета. — Они не прячутся по лесам, когда можно выйти к врагу и встретиться к нему лицом к лицу.        — Раньше так и было, — ответил Бьёрн. — Но кто готов поручится за то, что происходит сейчас?              Среди участников совета поднялся гул, который можно было трактовать и как одобрение, и как негодование. Эйнар потянулся к поясу, где когда-то висел нож, а теперь были пустые ножны: отец благоразумно отобрал оружие у всех участников сходки, чтобы не допустить кровопролития. Ярл Ульфрик, сидя во главе стола, оставался неподвижен, хотя все чувствовали тяжесть его молчания.        — Будь то духи, нам надо знать, что им надо от нас. Будь то люди, нам надо знать то же самое, — Бьёрн встал с места, привлекая к себе внимание старейшин. — Отправим отряд воинов в лес: пусть они посмотрят, какого Одина в нем творится.        — А если они не вернутся? — с подозрением спросил один из присутствующих.        — Если они не вернутся, мы будем знать, что нам пора собирать дружину и идти на лесных духов войной.              Слова Бьёрна разожгли еще большие споры; на этот раз гул голосов был гораздо менее дружелюбным. Бьёрн сел с непроницаемым выражением лица: он сказал все, что хотел, и дальше его мнение изменить было трудно. Вместо него теперь встал годи: высохший старик, который, несмотря на свой маленький рост, будто возвышался над остальными. Его слушали, несмотря на то, что он был стар, хотя Ульфрик чаще всего и имел над ним некую власть; теперь же его слова могли изменить многое в жизни общины. Годи обвёл собравшихся тяжёлым, испытующим взглядом, и гул постепенно стих. Все глаза устремились к нему. Даже Бьёрн нахмурился, чувствуя, что сейчас прозвучит нечто важное.        — Прежде чем метать копья в ночь, — произнес он громко, так, чтобы его слышали все, — нам следует послушать ту, чьи глаза видели то, что скрыто от нас. Фрёйдис, дочь Ульфрика. Встань и поведай совету то, что ты узрела в лесу, осквернив покой духов.              Старейшины повернулись к девушке, а она посмотрела на отца, ища в нем опоры. Ульфрик медленно кивнул, понимая, что отказ будет неприемлемым, и Фрёйдис встала, чувствуя себя так, словно оказалась на суде богов.        — Я… я видела не человека, — Фрёйдис выпрямилась, вспоминая вчерашнюю ночь. — Он был высок, бледен, как лунный свет на снегу. Его лицо было не человеческим — у него были острые уши, и он… он был необычным. Он говорил со своими сородичами, но его голос был бесстрастным, он ни гневался, ни испытывал радости, — Фрёйдис пожала плечами. — Я бросила в него кинжал, но он, кажется, увернулся. Или лезвие прошло сквозь него, не причинив вреда. Но я не слышала крика боли.              В зале повисла гробовая тишина. Даже Бьёрн перестал ухмыляться. Описание было слишком конкретным и подробным, чтобы остальные могли принять его за выдумку.        — Он не напал на тебя? — переспросил Ульфрик, и его голос прозвучал громче, чем он того хотел.        — Нет, отец. Он лишь смотрел на меня. Не как на девушку, но как… как охотник смотрит на неведомого зверя.              Годи глубокомысленно возвел глаза к небу, указывая на идола Одина, стоявшего в правом углу дома. Все обернулись, но увидели только грубо вытесанную деревянную статую с выпученными глазами.        — Дева говорит о духах леса, которых мы не тревожили веками и которые наблюдали за нами все это время. Главная опасность исходит не от Харальда и его воинов, а от них, ведь мы потревожили их покой, — годи указал пальцем на Фрёйдис, которая, все еще стоя на ногах, неотступно следила за ним. — А она своим женским любопытством и своей дерзостью заставила духов обратить на нас свой взор! Она — причина их гнева!              Слова годи были приговором, и Ульфрик вскочил с места, гневно ударив кулаком по столу.        — Молчи, старик, — грозно прорычал ярл, но его уже было не остановить.        — Я буду говорить, чтобы мое молчание не погубило нас! Они пришли не за нами — они пришли за ней. Они явили ей себя и позволили ей вернуться. Зачем? За тем, чтобы она принесла нам весть? Нет! Чтобы мы поняли! Они требуют то, что им приглянулось! Они требуют ее! И есть лишь один способ вернуть их благосклонность — принести им в дар то, что они избрали сами.        — Это безумие! — возразил Ульфрик, едва не переходя на крик.        — Это — спасение, — как какое-то заклинание, повторил старик. — Ты готов пожертвовать воинами, женщинами и детьми ради своей дочери? У нас нет оружия против тех, кто живет в других мирах. Наш дар — это единственное, что мы можем им предложить.              Бьёрн, не вмешиваясь в спор, посмотрел в глаза каждого, кто был на этом совете. В них он видел только страх и уверенность в том, что причина всех их бед — хрупкая девушка.        — Трусы, — медленно проговорил он. — Трусы, которые верят в слова обезумевшего старца. Посмотрите на себя — на кого вы похожи? На испуганных детей? Что вы готовы будете отдать им завтра? Своих жен? Сыновей?        — Возможно, годи обезумел, — возразил ему один из старейшин. — А может быть, и нет. Что ты будешь делать, Бьёрн, если он окажется прав?              Бьёрн промолчал, а Ульфрик, несколько успокоившись, сел обратно. Фрёйдис взяла его за руку, а Эйнар грозно посмотрел на годи так, будто хотел испепелить его взглядом.        — Тронь мою сестру, старик, и твои боги не спасут тебя от моего оружия, — яростно сказал он, хватаясь за невидимый нож.              Ульфрик поднял руку, останавливая сына и поднявших было шум глав родов.        — Решение откладывается. Мне нужно многое обдумать.              Старейшины начали расходиться, а годи, вышедший последним, загадочно обернулся на оставшихся Бьёрна, Ульфрика и его детей. Его взгляд не был полным ненависти: возможно, он и сам верил в свою правду. А возможно, он просто хотел вернуть ускользающий от него контроль над общиной.        — Сделай правильный выбор, ярл. Пусть мудрость Одина будет с тобой.       

***

— После того, как аборигенка встретила в лесу Толариса, они уже трижды пытались установить с нами контакт, — заметила Т’Кин на очередном вечернем обсуждении. — Кажется, они приняли его за духа или бога и начали проводить ритуалы, чтобы умилостивить нас.        — Вначале была просто еда, потом примитивное оружие, амулеты и статуэтки, а после — редкие ткани и одежда, — инженер Солкар выгнул бровь, что у него означало едкую иронию. — Когда они придут к вам в следующий раз, Толарис, попросите их принести немного сплава железа и дилития. Его можно будет использовать для починки инжекторов плазмы.        — Принцип невмешательства явно запрещает вступать в контакты с расами, не достигшими варп-технологий, — ответил Толарис. — Когда они придут ко мне в следующий раз, Солкар, можете поделиться с ними нашими технологиями, чтобы контакт стал возможен.              Солкар сделал вид, что не слышал последней фразы, а капитан Салок резко поднялся с капитанского кресла. Все семь членов экипажа, стоявшие на мостике, непроизвольно выпрямились под его изучающим взглядом.        — Ваш спор нелогичен. Следует обсуждать не то, из-за чего мы пришли к такой ситуации, а способы ее мирного разрешения. Можем ли мы попытаться угадать их следующий шаг?        — Мы ничего не знаем об их верованиях, капитан, — сказала Т’Кин, решив, что у нее все же больше опыта в этом вопросе, чем у остальных. — Вполне вероятно, что они будут и дальше повышать ценность предлагаемых нам даров. А когда это не возымеет результата, они могут попытаться выйти на насильственный контакт.        — Что окончательно сделает соблюдение нами принципа невмешательства бессмысленным, — продолжил за нее Толарис. — Верховное командование приняло его не просто так, а в результате нескольких неудачных контактов, когда исследуемые нами цивилизации останавливались в развитии.        — У вас есть предложения, первый помощник? — прямо спросил капитан Салок. Толарис промолчал.        — Строго говоря, мы оказались в такой ситуации из-за вас, Толарис, — Солкар скрестил руки на груди, его поза выражала не столько вызов, сколько устойчивую позицию, основанную на его собственных расчётах. Толарис ощутил внезапный прилив тепла к кончикам ушей — физиологическую реакцию, которую он тут же подавил. Логика Солкара была безупречна и потому невыносима. Капитан принял эмоциональное решение, но именно он, Толарис, оказался тем, кто допустил эту встречу.        — Капитан Салок изначально принял неверное решение, приземлившись на эту планету, — возразил Толарис, начиная терять самообладание.        — Толарис, — капитан едва повысил голос, но в небольшом пространстве мостика это выглядело весьма угрожающе. — Перечислите всех членов экипажа и нашу миссию в этой части пространства, — Толарис удивленно посмотрел на капитана, ожидая подтверждения приказа, но капитан повторять его не стал, ожидающе смотря на первого помощника.        — Салок, капитан исследовательского челнока, специалист по физике поля, — начал перечислять он. — Толарис, первый помощник, физик-теоретик. Солкар, главный инженер, специалист по варпу. Сев, помощник инженера. Т’Кин, ксенобиолог и врач. Ве́лик, научный сотрудник, геолог. Менос, лингвист, специалист по связи. Т’Рел, рулевой и навигатор. Наша миссия — изучить гравитационную аномалию в этой области космоса, проанализировать данные и сделать доклад перед научным советом о возможных причинах ее возникновения и гипотетических последствий для вулканских кораблей.        — На моем месте вы были бы готовы рискнуть восемью жизнями экипажа и бесценными собранными данными ради соблюдения принципа невмешательства? — вопрос капитана Салока был прямым и требовал немедленного ответа. — Или, по вашему мнению, принципы учитывают все возможные ситуации?        — Нет, капитан. Не учитывают, — вынужденно согласился Толарис.        — Тогда стоит прекратить этот спор раз и навсегда, — сказал Салок. — Это мешает нашей способности работать в команде. Надеюсь, в этом вы со мной солидарны.              Толарис кивнул. Солкар, поразмыслив, тоже. Теперь им предстояло придумать, что же им делать с надвигающейся на них проблемой так, чтобы не разрушить цивилизацию аборигенов, при этом формально хотя бы попытавшись соблюсти принцип невмешательства.       

***

— Ульфрик, — в дом вошел Бьёрн, мрачно закрывая за собой дверь. — Это случилось снова. Нескольких овец Рейгольда нашли с высосанной кровью, — он помолчал немного, смотря на склонившегося над столом ярла. — Ты же знаешь, что годи не отступит. Он добьется своего. Он уже склонил практически весь совет на свою сторону.        — Совет трусов и лжецов, — глухо ответил Ульфрик.        — Нет, — безжалостно поправил Бьёрн, подходя ближе. — Совет людей, которые боятся голодать. Кто отдаст последнего барана духам, если можно отдать одну девушку? Для них это очевидно. И слишком просто, чтобы задумываться над другим.              Ярл резко поднялся, и его тень темным пятном легла на стену. В его жилах закипела знакомая ярость — та, что звала когда-то рубиться на кораблях и жечь чужие хутора, но теперь не было врага, в которого можно было вонзить топор. Враг был в головах его же людей.        — Они требуют, чтобы я принес в жертву собственную дочь. Свою плоть и кровь. Ради чего? Ради стада овец?        — Не ради овец, — голос Бьёрна стал тише и жестче. — Ради порядка. Они видят причину и следствие. Дочь потревожила лес — духи гневаются — скот гибнет. Убери причину — исчезнет и следствие. Это логично.        — Логично?! — Ульфрик с силой ударил кулаком по столу. — Это не логика, это безумие!        — Для нас — да. Для них — нет. Они видят знамения. И последнее знамение — это мертвые овцы Рейгольда.              Ульфрик тяжело дышал, пытаясь сохранить ясность ума. Он отвернулся от Бьёрна и уставился в щель между ставнями, в узкую полоску ночного леса. Того самого леса, где обитали существа, похитившие покой его дома.        — Я могу силой заставить их замолчать, — прошипел он. — Прижать их головы к земле и показать, где их место.        — И тогда ты станешь тираном, которого свергнут во имя богов, — отрезал Бьёрн. — Ты сам учил меня: вождь силен волей народа. Если народ отвернется — твоя сила станет прахом.              В горле Ульфрика встал ком. Он снова видел перед собой Фрёйдис — не испуганную, а окаменевшую, с глазами, в которых читался немой вопрос: «Ты защитишь меня?» И он, никогда не знавший страха, не находил ответа.        — Что же мне делать, Бьёрн? — в его голосе впервые за многие годы прозвучала беспомощность, которую он не позволял себе даже в самые страшные битвы. — Отдать ее? Или обречь всех на голодную смерть из-за упрямства?              Бьёрн подошел вплотную и положил руку на его плечо — тяжелую, мозолистую руку воина. — Я не знаю, Ульфрик. Но я знаю одно: если ты примешь решение под давлением страха — это будет не твое решение. Дождись утра. Выслушай Рейгольда. Посмотри в глаза его жене, когда она будет рассказывать о своем скоте. А потом… потом реши. Но не как ярл перед советом. А как отец. И будь готов заплатить цену за любой свой выбор.              Бьёрн ушел, а Ульфрик ушел в свои думы, смотря на разгоравшийся огонь очага. Как бороться с духами, которых никогда не видел и которым оружие смертных не причиняет вреда? Как бороться со своим же народом, который упрям в своей вере и не хочет видеть другого пути? Обе войны были обречены на поражение, это ярл осознавал с щемящей, жестокой грустью. А еще он понимал, что не в силах защитить дочь от богов, которые всесильны перед маленьким человеком. Так или иначе, решение оставалось только за ним, и он был должен принять его до завтрашнего утра.       И, так или иначе, это решение должно быть верным.