Падение звезд

      Фрёйдис стояла перед отцом, одетая в льняное белое платье, богато украшенное золотом и мехом. Пояс платья был расшит дорогим бисером, но все эти богатства не прельщали ее: это были приготовления. Приготовления к тому, что годи назвал жертвоприношением богам, а отец — безумием. Дорогие меха казались ей камнем на плечах, а ритуальные сережки впивались в нее как когти. — Пусть боги получат то, что требуют, и не станут винить нас в неразумности одной девы, — пафосно сказал годи собравшимся перед домом ярла жителям. Его голос, громкий и скрипучий, резал слух. — Пусть Один будет свидетелем: мы поступили честь по чести и почтили законы наших предков.       Фрёйдис не смотрела на него. Она смотрела на отца. Он стоял неподвижно, его лицо было подобно высеченной из гранита маске. Лишь в глубине глаз, куда она одна умела заглядывать, бушевала немая буря. Ярость, гнев, страх, отчаяние — все это смешалось в одно чувство, которое Фрёйдис надеялась увидеть, но которое чрезмерно ее пугало.       Ярл сделал шаг вперед, и гул голосов стих так резко, что Фрёйдис услышала, как где-то в лесу поет соловей. — Пусть лесные духи узнают в тебе Фрёйдис, дочь Ульфрика, — мягко сказал он, положив руку ей на плечо. — Пусть боги укажут тебе путь даже во тьме.       Она не расплакалась. Не попыталась вырваться и убежать. Не встала на колени, моля о пощаде. Но Фрёйдис почувствовала, что с этого момента она перестала быть самой собой — она стала вещью, откупом, самым ценным даром разозлившимся богам. Какая-то всепоглощающая пустота разлилась по телу, не давая сердцу почувствовать даже злость или обиду. Ей уже было все равно, что с ней будет — почему-то для нее это было не так важно в этот момент.       Провожать ее вызвалось несколько воинов, годи и отец с братом. Эйнар в бессильном гневе сжимал рукоятку ножа, хотя и понимал, что использовать его бессмысленно. До леса нужно было дойти пешком — годи сказал, что так они проявят больше уважения к богам и их посланникам. Люди не могут быть выше богов, как и боги не могут быть ниже людей. Таков закон мироздания, который не в силах человеческих было разрушить.       Солнечные лучи освещали дорогу сквозь поле, по которой они шли; скоро должна была прийти зима: Фрёйдис чувствовала ее дыхание у себя на лице. Скоро жители уберут остатки урожая, наполнив амбары зерном; дети будут играть в снегу, а взрослые грозно посматривать за стены, ожидая нападения соседних ярлов. Если она останется в живых, она больше никогда не услышит смех детей; она станет пленницей или таким же лесным духом, бесплотно скитающимся по миру.       Когда ее довели до опушки леса, годи опустился на колени и возвел руки к небу. — Внемлите, властители чащоб, хранители древних знаний! — произнес он величественно, вкладывая в слова какой-то магический смысл. — К вам идёт дева королевской крови, Фрёйдис, дочь Ульфрика. Волосы её — словно спелая пшеница, душа — чиста, как родниковая вода. Примите её как знак нашего почтения и нашей верности. Пусть её шаги по вашим тропам станут мостом между мирами. Возьмите этот дар — и отведите от нас свою тень! Да услышат нас Один-Всеотец и могучий Фрейр, чья это земля! — Дальше я пойду одна, — полуутвердительно, полувопросительно сказала Фрёйдис. Годи в ответ только кивнул. Его глаза блеснули странным удовлетворением. — Дальше мы идем своим путем, — произнес он, — а ты — своим.       Фрёйдис сделала шаг. Потом еще один. И снова, и снова, до тех пор, пока и годи, и брат, и даже отец не скрылись за кронами деревьев. Не зная, куда идти, она пришла к тому месту, где видела духа; там было ожидаемо пусто, поэтому она села на мох и, не выдержав, заплакала. Не от страха, такие слезы были бы позором, а от отчаяния. Ей стало невыносимо одиноко от того, что все, кого она знала достаточно давно, ее предали. Ей пришла в голову мысль, что если бы она промолчала о своей ночной вылазке, если бы отец не собрал совет старейшин, все могло бы быть по-другому. Она могла бы сидеть дома, с семьей, и вышивать новую рубашку брату. Так она просидела весь день; ей не дали ни еды, ни воды — зачем же давать ее тому, кто отдан на волю богов, — и к вечеру ей стало очень холодно и плохо. Она попыталась подняться с земли, чтобы так просто не умирать от голода, но ноги сами подкосились, едва только она на них встала, и Фрёйдис упала в обморок. Последнее, что она помнила, — как ветви деревьев склоняются над ней, хороня ее заживо.

***

— Капитан Салок, — голос Толариса был ровным, без тени прежнего раздражения. В последнее время у него было слишком много работы, чтобы отвлекаться на эмоциональные реакции: в противном случае это бы повлияло на работоспособность экипажа. — Вы просили доложить, если аборигены снова подойдут к нашему кораблю.       Капитан Салок, не отвечая, пытался от энергии фазера воспламенить собранный хворост; решено было экономить энергию на случай крайней необходимости, пока они не починят основной реактор, а тем временем на улице становилось все холоднее. Без огня они бы могли замерзнуть, так и не дождавшись спасения. Правда, хворост упрямо не хотел разгораться даже при поданной на фазер максимальной мощности. — Я слушаю, Толарис, — сказал капитан, оставив безрезультатные попытки согреть себя и экипаж. — Сколько их? — Один, капитан. Биосигнатура совпадает с той, что мы засекли раньше. Это та же девушка-аборигенка, — Толарис помолчал немного, наблюдая за показателями ручного сканера. — Биосигнал неустойчив; возможно, она ранена или на грани истощения. — Логичный шаг, — вмешалась Т’Кин, выйдя из герметичного люка корабля и держа в руках портативную аптечку. — Они предложили самое ценное, что у них есть, или то, что по их мнению нарушило наш покой. Теперь они ждут, что мы примем этот дар. — Любопытно. Они могли намеренно ранить ее? — холодно поинтересовался капитан Салок.       Т’Кин отрицательно покачала головой, одновременно активируя свой собственный трикодер и направляя его в сторону леса. — Это дар, капитан. В подобных культурах порча дара перед тем, как отдать его адресату, считается неприемлемой. Думаю, они оставили ее там… В надежде на то, что «боги» сами решат ее судьбу: взять ее к себе или же оставить умирать. Они навязали нам роль богов и заставляют выбирать, жить ей или нет, — сказала Т’Кин. — Перекладывание ответственности на других — весьма иррациональное поведение, — она несколько мгновений наблюдала за сигналом трикодера, а потом подняла на капитана взгляд и сказала: — Показатели указывают на сильное переохлаждение, обезвоживание и резкое падение уровня глюкозы в крови. Без нашего вмешательства её системы начнут отказывать в течение нескольких часов. — Если мы спасем ее, мы нарушим принцип невмешательства, — медленно проговорил Толарис. — Если дадим ей умереть, то с моральной точки зрения это будет непростительно. — Ваши предложения, Толарис? — Спасти, изучить язык и культуру. После полного выздоровления, возможно, отпустить, но только в том случае, если мы будем уверены в том, что она не приведет сюда своих сородичей, — капитан Салок слегка кивнул, давая разрешение на операцию. — Будет логично, Т’Кин, если вы пойдете со мной.       Когда Толарис и Т’Кин ушли, капитан Салок снова попытался поджечь дрова, перенастроив фазер. Теперь он добился результата, правда, не совсем такого, какой он ожидал: хворост просто испарился.       Девушку-аборигенку они нашли примерно на том же месте, где Толарис встретил ее в прошлый раз; теперь можно было разглядеть этот вид получше: округлые уши, брови дугами, и самое главное — длинные золотые волосы, заплетенные в какие-то сложные ритуальные косички. Девушка была без сознания, наверное, уже давно; Толарис сделал знак Т’Кин, и она подробно просканировала ее. — Обморожение, обезвоживание. Странный выбор для подарка духам, — заметил Толарис, слегка приподняв бровь. — Вы мыслите в наших категориях, — возразила Т’Кин. — Попробуйте понять их мышление. Если вы дух, то вы или сразу отвергнете дар, или сразу возьмете к себе. Маловероятен случай, когда дух как-либо не отреагирует на подобное. Нам нужно взять ее с собой.       Толарис пожал плечами и взял девушку на руки. Она безвольно, как детская игрушка, повисла в его объятиях, и почему-то первому помощнику пришла мысль о том, что только что он взял на себя ответственность, которую предпочел бы не брать совсем. Девушка пробормотала что-то невнятное, но так и не пришла в себя. — Патогенов, которые угрожали бы нам, у нее нет. Тем не менее я бы советовала установить карантин. Хотя бы на несколько дней. Если мы оставим ее с нами… приспособление к нашему обществу может оказаться болезненным.       Толарис отнес девушку в челнок под холодно-любопытный взгляд Солкара и неодобрительный — нескольких других вулканцев, где оставил ее в медотсеке под присмотром Т’Кин. Теперь у них появился новый член их «общины», и этот член был не вулканцем, а человеком, и первый помощник абсолютно не знал, что они собираются с этим делать.

***

      Фрёйдис пришла в себя от достаточно яркого света, который больно бил ей по глазам. Она зажмурилась и прикрыла их рукой, пытаясь оглядеться по сторонам, но пока единственное, что она видела, — это белую, совершенно белую комнату с какими-то непонятными предметами, стоявшими вдоль стен. Когда ее глаза привыкли к свету, она подняла их и увидела перед собой двух мужчин.       Оба стояли на достаточном удалении и, видимо, наблюдали. У обоих была та же внешность, что так испугала ее в лесу; а одного, того, что стоял справа, она узнала: это и был тот самый лесной дух, которому ее преподнесли в жертву. Впрочем, по его лицу было трудно понять, что он чувствует в этот момент — оно было словно вытесано из камня и больше похдилое на идолов Одина, обычно стоявших в доме в почетном углу. — Я Фрёдис, дочь Ульфрика, ярла нашего народа, — сказала она, и ее голос принял угрожающий тон. Оба мужчины остались неподвижны, никак не отреагировав на ее слова. — Кто вы? Духи? Боги? Или люди?       Тот, знакомый ей, указал на себя и отчетливо произнес: — Толарис, — после чего он показал на своего соседа и сказал: — Менос. — Это имя, но не ответы, — возразила Фрёйдис. — Зачем я вам? Что вам нужно от меня и от моего племени?       Они помолчали немного, и только сейчас она увидела в руках того, кого назвали Меносом, небольшую коробочку, в которую оба напряженно смотрели. Когда Толарис, знакомый дух, заговорил на своем языке, коробочка вдруг начала произносить слова на языке Фрёйдис, что заставило ее забраться на кровать с ногами и отползти подальше. — Говори, — сказал Толарис голосом коробочки. — Мы… нужны больше, чтобы понять тебя.       Фрёйдис с недоверием оглядела его, и, хотя подозревала, что в этом что-то не так, она все же заговорила. Просто так, ни о чем — о том, какие красивые цветы в полях, о том, как она в лесу собирала грибы и ягоды, о том, как вышивала рубахи брату. Духи слушали ее с каменными лицами, не перебивая и ничего не говоря в ответ. — Достаточно, — произнес Толарис. — Теперь мы имеем достаточное представление о грамматике и лексике твоего языка, чтобы говорить с тобой.       Слова «грамматика» и «лексика» прозвучали для Фрёйдис как заклинание, отчего она сжала в руках простыни, как рысь перед прыжком. Если духи и заметили это, то не подали виду. — Кто вы? — повторила вопрос Фрёйдис. — Мы — вулканцы с планеты Вулкан, — бесстрастно ответил Толарис. Видя, что та его не понимает, он поднял указательный палец вверх и сказал: — Оттуда.       Фрёйдис подняла голову, но увидела лишь белый потолок. — Со звезд? — с неуверенностью переспросила она. — Можно сказать и так. Я мог бы объяснить подробнее, но твое понимание этого мира… весьма ограниченно. Мне будет нелегко это сделать. — Так вы не духи? — снова спросила Фрёйдис. — Нет, — Толарис отрицательно покачал головой. — Мы так же реальны, как ты и твои сородичи. — Что вам от нас нужно? — Фрёйдис посмотрела в глаза этому существу в глаза и увидела там только пустоту. — Ничего. Когда мы путешествовали между звезд… наш корабль… повредился. Нам пришлось высадиться рядом с вашим поселением, чтобы попытаться починить его. Мы не желаем вам зла. Мы хотим починить свой корабль и улететь.       Фрёйдис с вызовом смотрела на чужаков, но не видела ни ответного вызова, ни гнева, ни радости, ни печали. Это ее пугало и заставляло оглядывать комнату в поисках пригодного для обороны оружия. Такового вокруг не имелось: здесь было много всего такого, чему она даже не знала названий. — Я вам не верю, — в конце концов сказала она. Толарис едва заметно пожал плечами и хотел что-то ответить, но Фрёйдис его опередила: — Если бы вы желали нам добра, вы бы не стали обрекать нас на голодную смерть. С тех пор, как вы упали с неба на своем корабле, кто-то убивает наш скот и выпивает из него всю кровь.       Духи, называвшие себя вулканцами, переглянулись между собой. — Мы постараемся найти этому причину, — сказал Менос, до этого хранивший молчание. — Мы не питаемся кровью животных, для нас это было бы… кощунством, так что обвинять в этом нас — бессмысленно. Мы не желаем вам смерти, это было бы не этично, — он перевел взгляд на Толариса и продолжил: — Нам нужно идти, у нас есть некоторые обязанности, которые мы должны выполнять. Скоро сюда придет наш врач, Т’Кин, она тебя осмотрит. Если у тебя будут какие-либо просьбы, ты можешь обращаться к Толарису или к Т’Кин.       Глаза Фрёйдис зажглись огнем надежды, и она осторожно, очень осторожно, словно боясь сдуть пламя свечи, спросила: — Вы меня отпустите домой? — Не сейчас, — ответил Толарис. Надежда Фрёйдис на освобождение немедленно увяла. — Мы бы хотели избежать… контактов с твоими сородичами. Мы отпустим тебя тогда, когда починим наш корабль и улетим. Если у тебя больше нет просьб, то мы пойдем — думаю, нас уже ждут.       Фрёйдис кивнула, и, оставшись наедине, с размаху уткнулась носом в подушку. Это было не так ужасно, как думала она до этого; но при этом это было настолько невероятно, что… она запуталась в том, верить ли этим существам или нет. Так или иначе, для нее было ясно одно — людьми они не были. И только из-за этого надо было быть предельно осторожной. И наблюдательной. И ждать своего часа.