Падение звезд

      Фрёйдис аккуратно вышла из того, что вулканцы называли «кораблем», и огляделась. Она жила с «духами» несколько дней и действительно убедилась, что они никакие не «духи», хотя точно и не люди. Они почти не говорили с ней, кроме Толариса и Т’Кин; Т’Кин была врачом, и все их разговоры сводились к тому, как Фрёйдис себя чувствует или что викинги привыкли есть за обедом. С Толарисом она разговаривала гораздо чаще: видимо, капитан вулканцев приставил его к ней, чтобы она не сбежала. Он сопровождал ее почти везде за пределами корабля и, в отличие от Т’Кин, он спрашивал у нее абсолютно все — о их культуре, вере, представлениях о мире. Фрёйдис пыталась объяснить ему все, хотя не понимала, зачем ему это нужно знать — ей не казалось, чтобы это было ему очень любопытно. В конце концов она прямо спросила о причине его расспросов, на что он уклончиво ответил, что это нужно для их интересов. После этого Фрёйдис поняла — они не хотели никак контактировать ни с ее селением, ни с кем-либо еще, и для этого хотели окутать себя ореолом тайны, чтобы отпугнуть всех от себя.       Она прошлась по пустой поляне — в первый раз она вышла из корабля, обнаружив, что никого рядом нет; скорее всего, вулканцы отправились пополнять запасы воды или еще чего-нибудь, пока она спала, и еще не вернулись. Вставали они рано, еще до восхода солнца, чего Фрёйдис понять не могла, и, когда она просыпалась, они уже успевали сделать половину дневных дел. Сейчас она встала раньше, и теперь, когда она осталась одна, мысль сбежать была такой соблазнительной… — Живи долго и процветай, — сказал голос Толариса у нее за спиной. Она резко обернулась и увидела вулканца, стоявшего прямо у нее за спиной. Он показал ей странный жест, которым иногда обменивались его сородичи. Фрёйдис попыталась повторить его, но у нее ничего не получилось. Толарис слегка выгнул бровь, но ничего на это не сказал. — Тебе нельзя ходить одной. — Я знаю, — ответила Фрёйдис. — Ты знаешь и сознательно нарушаешь запрет, — заметил Толарис. — Это нелогично и может повлечь… некоторые санкции с нашей стороны. — Санкции? — переспросила Фрёйдис, услышав незнакомое слово. — Да. Например, тебе запретят выходить из челнока. Думаю, лучше соблюдать правила, чем не соблюдать их, рискуя своим нынешним положением.       Толарис неподвижно смотрел на неё, и Фрёйдис, всматриваясь в его холодные карие глаза, поймала себя на мысли, что за этой каменной маской скрывалось не просто бездушие. Её попытка сделать что-то не так была точно вычислена, её намерения — предсказаны. Эти «духи» видели ее, как рассказчик видит следующую строчку своей истории. — Ты наблюдал за мной с самого начала, — не спросила, а констатировала она. — Наблюдение — базовая процедура безопасности, — парировал Толарис. — Твое желание сбежать наиболее логично, оттого предсказуемо.       Фрёйдис не стала этого отрицать. Вместо этого она скрестила руки на груди, копируя его собственную закрытую позу. — Ты спрашиваешь меня о наших богах и обрядах, но сам не даёшь ничего взамен. Разве это логично? — в её голосе прозвучала умышленная насмешка. Она намеренно пародировала его, стараясь получить в ответ хоть какую-нибудь эмоцию — пусть даже ярость или раздражение. — Ты хочешь знаний, но предлагаешь только стены. Даже скупой торговец знает: чтобы получить, нужно дать.       Толарис в замешательстве помолчал несколько мгновений: он не ожидал, что Фрёйдис применит столь любимое им слово «логика» против него же. — Наши знания могут навредить твоему народу. Я говорил тебе о нашем принципе невмешательства, и он… — …уже нарушен, — резко прервала его Фрёйдис. — Я здесь. Вы спасли меня. Вы задаёте вопросы. Вы уже вмешались. Теперь вопрос лишь в том, во что это вмешательство превратится: в новую легенду о гневных духах… или во что-то иное.       Она сделала шаг навстречу, нарушая привычную для вулканцев дистанцию. Толарис не отступил, но его поза стала ещё более собранной. — У тебя есть определенное предложение? — спросил он, и в эта фраза впервые прозвучала не как подготовленный ответ, а как вопрос, заданный с настоящим любопытством. — Обмен. Ты отвечаешь на три моих вопроса — честно. А я расскажу тебе то, что не стану рассказывать даже годи. Возможно, это поможет понять тебе мой народ.       Она видела, как в его глазах мелькают невидимые расчёты, как взвешивается необходимый риск против получаемой пользы. — Я не уполномочен делиться стратегически важными данными, — начал он. — Я не спрашиваю о твоих звёздах или оружии, — парировала Фрёйдис. — Мои вопросы будут о тебе.       Это застало его врасплох. Личный вопрос был для вулканца самой сложной формой атаки. — Обоснуй необходимость этого обмена, — потребовал Толарис, пытаясь вернуть контроль над беседой. — Как твои личные вопросы повысят безопасность экипажа? — Потому что вы для нас — духи. А духам не доверяют, от них только ждут гнева или милости. Но если я пойму, что ты… реальный, — она искала нужное слово, — что у тебя есть свои причины и правила, которые ты не нарушаешь просто так, тогда, возможно, если вы позволите, я смогу найти слова, чтобы объяснить это другим. Чтобы они не пришли сюда с факелами и топорами, думая, что имеют дело с демонами. Ваша лучшая защита — не быть богами, а быть понятыми.       Толарис замер. Эта логика была безупречной, хоть и исходила из абсолютно иррациональных предпосылок. Он медленно кивнул. — Согласен. Задавай свои вопросы.       Фрёйдис глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Её первая стрела должна быть пущена очень метко. — Первый вопрос: почему ты, а не кто-то другой, всегда рядом со мной? Ваш ярл не доверяет другим? Или… ты сам согласился на это?       Вулканец ответил не сразу. Вопрос, который он считал тактически незначительным, оказался направлен в самую суть его личной ответственности. — Капитан Салок считает мое присутствие наиболее логичным, — начал он, подбирая слова с нехарактерной осторожностью. — Именно я вступил в первый контакт. Именно мое решение привело к твоему нахождению здесь. Следовательно, моя ответственность за последствия является максимальной.       Фрёйдис внимательно следила за его лицом, ловя малейшие изменения. — Это звучит как приказ. Но я спрашиваю не о приказе, а о тебе. Ты хотел этого? Быть моим… стражем?       Наступила пауза, столь продолжительная, что Фрёйдис уже решила, что он не ответит. — Желание не является фактором при выполнении долга, — наконец произнес Толарис. — Однако… признаю, что наблюдение за тобой представляет определенный научный интерес. Твои поведенческие паттерны непредсказуемы. Они бросают вызов логическим моделям.       Уголки губ Фрёйдис дрогнули в подобии улыбки. — Значит, я для тебя как сложная загадка? — Аналогия примитивна, но функциональна, — согласился Толарис. — Если выражаться образно, то ты — переменная с неизвестными параметрами в уравнении, от которого зависит безопасность экипажа. Мой долг — найти тебе определение. Второй вопрос?       Фрёйдис почувствовала странное удовлетворение. Она была для него не просто дикаркой, а проблемой, требующей решения. Это было лучше, чем быть просто пленницей. — Хорошо. Второй вопрос: что вы на самом деле ищете? Ты говорил, что ваш корабль сломался. Но когда Т’Кин спрашивала о растениях, а ты — о наших границах и соседях… это не похоже на поиск сломанной детали. Вы чего-то ждете. Или кого-то.       Толарис оценивающе посмотрел на нее. Её проницательность вновь превзошла ожидания. — Наш сигнал бедствия мог быть не услышан, — тщательно подбирая слова, сказал он. — Вероятность длительного пребывания на планете возросла. Сбор данных о флоре, фауне и… социальной структуре местного населения является стандартной процедурой выживания. Мы должны оценить все потенциальные угрозы. — И ресурсы? — мягко вставила Фрёйдис. — И ресурсы, — подтвердил он. — Третий вопрос.       Фрёйдис немного подумала, прежде чем задать этот вопрос, который очень интересовал ее. — Тебе страшно? — Страх — это эмоция, — холодно ответил Толарис. — Вулканцы… — …отрицают эмоции, я поняла, — перебила Фрёйдис. — Но вы не сделаны из камня. Ты говоришь о долге, об угрозах, о выживании. Когда ты смотришь на этот лес, полный неизвестности, когда думаешь, что твои сородичи не услышали тебя… что-то же ты чувствуешь? Холодную пустоту? Тяжесть? Что-то, что заставляет тебя быть еще более бдительным, как воин перед битвой?       Он смотрел на нее, и впервые за все время Фрёйдис увидела не расчетливого стража и не ученого-жреца, а… растерянность на его лице. Его ум, привыкший оперировать фактами и логикой, столкнулся с вопросом, не имеющим рационального ответа, но затрагивающим саму суть его существования здесь и сейчас. — Мы испытываем… осознание риска, — медленно произнес он, и слова показались ему неадекватными. — Это не эмоция, а когнитивная оценка потенциально негативных исходов. Она… требует концентрации.       Фрёйдис кивнула, как будто этого было достаточно. — Спасибо за твою честность, Толарис. Теперь моя очередь, — она склонила голову и озорно улыбнулась. — Вы неправильно разжигаете костер. Нужно найти кремень и огниво и высечь искру на старую ткань или листву. Потом, когда они разгорятся, можно зажигать костер из дров.       Толарис нахмурился, поняв, что его одурачили. — Ты обещала рассказать то, что не расскажешь даже вашему жрецу. То, что поможет мне понять вас. — Годи я не стала бы говорить такое, потому что он и так это знает, — возразила Фрёйдис. — А прежде, чем научиться понимать нас, вам нужно хотя бы согреться. Скоро здесь станет гораздо холоднее.       Вулканец хотел было возразить, что это не входило в условия их сделки, но внезапно перед кораблем появился Солкар. Его лицо, обычно выражавшее лишь циничную отстраненность, было непривычно бледным. Фрёйдис этого не заметила, но Толарис увидел, что инженер очень взволнован. — Вам следует увидеть это, Толарис, — сказал Солкар без привычной иронии, подойдя ближе, так, чтобы не услышала Фрёйдис. — Кажется, мы нашли это. Я провожу девушку в челнок.       Толарис кивнул и скрылся в лесу, чувствуя на себе обеспокоенный взгляд Фрёйдис. Он ощущал легкое раздражение, что позволил аборигенке провести его, но при этом он не мог не заметить остроту ее ума. Однако он отбросил от себя мысли, которые посчитал сентиментальными, и вспомнил выражение лица, с которым Солкар сказал это. Он не хотел строить предположения. Любая гипотеза, способная вызвать такую реакцию у Солкара, с вероятностью в девяносто четыре процента сулила крайне негативные последствия.

***

      Ночь была темной, листва глухо шелестела над их головами, а Эйнар вел небольшой отряд воинов вглубь леса. Он так и не смирился с тем, как его отец просто отдал свою дочь на милость лесным духам, и через несколько дней, когда годи перестал следить за строгостью запрета не искать Фрёйдис, вместе с друзьями пробрался через стены деревни и, вооружившись боевыми топорами, решил обыскать лес в поисках девушки.       Впрочем, сейчас их храбрость испытывалась на прочность: никто не хотел драться с посланниками богов, особенно когда у них в заложниках была дочь ярла. Эйнар надеялся, что им будет достаточно только грозного вида людей, чтобы отдать им девушку или хотя бы выйти к ним. Умереть в честном бою, даже без шанса на победу, было гораздо благородней, чем сидеть за крепкими стенами и под опекой отца. — Слышите? — один из молодых воинов, Лейф, остановился и перехватил топор поудобней. Все остальные остановились, прислушиваясь к звукам вокруг. Кроме шороха крон они ничего не заметили. — Нет, — Эйнар сурово нахмурился, показывая свое недовольство. — Ты страшишься всего, как испуганная женщина? — Нет, Эйнар, — возразил Лейф. — Но я действительно…       Он не договорил, потому что из леса донесся звук настолько ужасный, что заставил бы даже бывалых воинов вздрогнуть и послать молитву Тору. — Приготовьтесь, — Эйнар правой рукой сжал топор, а левой достал боевой нож. — Это духи.       Юноши замерли, стараясь почти не дышать; через несколько минут они заметили, как рядом с деревом выросла гигантская тень. Лейф, не сдержавшись, кинул в нее топор, но тот только отскочил от существа с таким звуком, как будто на нем была одета железная броня. После этого существо с быстротой молнии подскочило к нему, и Эйнар услышал страшный, нечеловеческий крик друга. Товарищи попытались помочь ему, закрываясь щитами, но то, что произошло после этого, едва ли можно было назвать битвой. Это было бойней.       Один за другим воины становились жертвами непонятной твари. От нее невозможно было защититься, и теперь Эйнар понял, кто был виновен в падеже скота: она в мгновение ока выпивала кровь у убитых, после чего начиная охотиться за следующей жертвой. Когда Эйнар остался один на один с существом, он несколько раз увернулся от его ударов, но в конце концов оно повалило его на землю, и он увидел четыре темных глаза, смотревших на него с животной ненавистью. Он попытался ударить тварь топором, но она отбила его удар, и он ощутил, как сквозь кольчугу пробилось нечто, причинившее сильную боль, и как после этого жизнь медленно начала уходить из него.       Последнее, что он увидел, — несколько вспышек, похожих на молнии, и людей, из-за которых тварь была вынуждена оставить его. Или не людей? Эйнар был слишком слаб, чтобы размышлять, ему слишком хотелось спать, и он воспользовался этой возможностью, теряя сознание.

***

— Что с аборигенами? — спросил капитан Салок, оглядывая поле битвы. — Все, кроме одного, мертвы, — ответила Т’Кин. — Существо скрылось. Наши фазеры нанесли ему несущественный урон или испугали, — она склонилась над молодым человеком, который быстро умирал от потери крови. — Он погибнет без переливания крови. — Нужно отнести его к челноку в медотсек. Нужно спасти его, — сказал капитан Салок. — Если он умрет, то в бойне снова обвинят нас, и тогда нам придется сражаться и с аборигенами, и с этим существом. — И тем самым мы нарушим принцип невмешательства еще больше, — возразил Толарис, рассматривая лицо человека. Своими чертами он удивительно напоминал Фрёйдис. — Впрочем, я вижу, что мы уже давно не соблюдаем его. Быстрее, Т’Кин, нужно доставить его на корабль.       Т’Кин подняла юношу на руки и, пока капитан и первый помощник с помощью сканеров старались не допустить, чтобы к ним подобралось существо, она пыталась придумать, что делать с раненым аборигеном. Когда они вошли в лагерь, их встретил явно нервничающий инженер Солкар и Фрёйдис, с ужасом увидевшая тело на руках у Т’Кин. — Эйнар! — приглушенно вскрикнула она. — Он твой брат, — не вопросительно, а утвердительно сказал Толарис, подходя к ней. — Ему нужно переливание крови, твоя, скорее всего, не вызовет у него отторжения. — Что случилось? — с ужасом спросила Фрёйдис, провожая глазами Т’Кин и брата. — Сейчас это неважно, — ответил Толарис, и сквозь маску холодности пробилось скрываемое раздражение, удивление и… страх? — Идем, ему срочно нужна медицинская помощь.       Фрёйдис зачарованно пошла за ним в медотсек, где Т’Кин уже готовилась к операции. Насколько вулканка успела изучить физиологию аборигенов, Эйнар умирал — кровеносное давление было гораздо ниже нормы, пульс замедлился, дыхание стало неровным. Она подозвала Фрёйдис ближе к себе и приказала закатать рукава выше локтя. — Он выживет? — тихий, искренний вопрос Фрёйдис едва не сбил Т’Кин с сосредоточенных мыслей. Обычно вулканцы не спрашивали что-то под руку другим, чтобы не мешать работе. Но для аборигенов это было нормой — возможно, из-за отсутствия природного такта или эмпатии. — Я не знаю. Но чем меньше ты говоришь, тем больше у него шансов, — Т’Кин бросила взгляд на жизненные показатели юноши. Пульса не было, как и дыхания. Она стиснула зубы, но поклялась себе, что спасет его. Пусть даже весь Вулканский научный директорат будет против этого.