eternally gentle

У них с Лестером всё было... странно. Много лишней тактильности, много странных взглядов, много едких подколов, которые почему-то никак не хотелось прекращать. Ноа старался об этом не думать. Куда там: апокалипсис, культисты, расколотая Луна и прочие прелести их нынешней жизни отбивали напрочь любое желание думать. И вся эта их странность воспринималась как неотъемлемая, даже нужная им обоим часть жизни. Хотя, конечно, Ноа себе в этом не очень любил признаваться. Всё отмахивался от этого, убеждал себя в том, что его просто сжирают тоска и ужас после всего, что он пережил в Роткове, вот мозг и пытается найти решение такой огромной лавине проблем. Но каждый раз, когда Лестер опаздывал на общие собрания или просто вдруг не оказывался там, где быть должен, Ноа, признаться, переживал. Он не давал этому название, не хотел конкретики. Любовь – очень и очень громкое слово, дружба... Нет, не дружба. Возможно, эту черту ещё можно было провести где-то там, в заснеженной Сибири. Нажать вовремя на тормоза, оттащить себя за шкирку от лишних мыслей и изолироваться друг от друга. Желательно в разных концах поместья. Сейчас уже поздно. Ноа даже примерно обозначил для себя момент, когда именно стало «поздно». *** После освобождения из лап культистов, он вообще мало что мог нормально делать. Его словно вывернули наизнанку, знатно встряхнули, хаотично двигая внутренности, словно это тетрис, и ввернули обратно. Такие себе ощущения, честно признаться. Вечно напряжённый и расчётливый мозг тогда совсем отказывался работать. Ноа чувствовал себя бесполезным овощем, балластом и обузой. Хотелось сжаться до микроскопических размеров, а затем и вовсе исчезнуть, чтобы не чувствовать на себе все эти жалостливо-подозрительные взгляды от отряда. А Лестер был рядом. Его приставучесть даже, казалось, увеличилась вдвое и сначала это Ноа знатно раздражало, но он быстро привык. Отвечать на чужие крайне неуместные подколы было до странного приятно. Получалось даже чувствовать себя человеком. Долгая дорога выматывала всех, не приходивший в сознание генерал и вовсе пугал. Им нужен был отдых, хотя бы минимальный, иначе они бы начали бросаться друг на друга от нарастающего безумия. Привал на заброшенной электростанции стал шансом немного выдохнуть. И возможно даже ознаменованием чего-то нового. Или у Ноа тогда просто была повышенная впечатлительность. Уже не так важно. — Спишь? – тихо интересуется внезапно вернувшийся Лестер, и даже не с издёвкой в голосе, а как-то осторожно... заботясь? — Нет, – шепчет Ноа. Он не мог сомкнуть глаз с того самого момента, как Лестер ушёл на дежурство. Всё ворочался и считал минуты. Нормальный сон в целом был роскошью в последнее время, но сейчас... — Мне показалось, ты опять ворчишь чего-то во сне, – тихо хихикает, судя по всему усаживаясь на свой спальник. Ноа не видит, но предполагает. Мозг рисует перед глазами образ потрёпанного уставшего и скорее всего замёрзшего Лестера, который, несмотря на всё это, улыбается. — Это я ворчу во сне? – выгибает бровь и придаёт своему шепоту максимально угрожающий тон, хотя сам давит улыбку. – А кто-то храпит так, словно я рядом с двигателем самолёта сплю. — Это твоя личная колыбельная, – слышно, что Лестер улыбается. Ноа улыбается в ответ, в груди почему-то щемит. — Мог бы что-то получше исполнить, умник. Я от таких колыбельных ещё хуже спать буду, чем обычно, – хотя, признаться честно, ему до странного спокойно спалось под храп Лестера. Видимо, организм подстроился под раздражитель. Или... Нет, не или. — Если очень хочешь, спою колыбельную. Разбужу весь отряд и получу знатных оплеух от Анны за моё ангельское пение, – Ноа слышит, как Лестер вертится в своём спальнике. Всё не может устроиться. — Замёрз? – отчего-то без ошибок считывает причину чужого беспокойства. Наверное, слишком хорошо выучил чужие привычки ещё в Роткове. — Замёрз, – как-то безразлично соглашается Лестер. — Опять без капюшона бегаешь по улице? — Не ворчи. Отдыхай лучше, восстанавливайся. И эта неподдельная взаимная забота, приправленная короткими подколами, трогает до боли в сердце. Ноа молчит пару секунд, думает. Впервые за пару дней ощущает, как мозг начинает гудеть, словно старый системный блок, чтобы принять решение. А затем неловко двигается ближе к Лестеру, игнорируя здравое замечание разума о том, что так храп будет ещё громче. И вообще, вряд ли это сильно согреет хоть одного из них, но почему-то Ноа кажется, что это не бесполезно. Может, только кажется. — А может тогда я к теб- — Молчи. — Ну или- — Спокойной ночи. Ноа слышит тихий смешок Лестера и ответное пожелание спокойной ночи, растворяющееся шепотом где-то под кожей. И, кажется, им обоим правда спится спокойнее, когда они лежат совсем вплотную в своих потёртых спальниках. И кошмары им почти не снятся, и храп почти не мешает. И сердце стучит о рёбра как-то по-особенному. *** Ноа путался. Всё больше поддавался тактильностям Лестера, сдавал позиции и сдавался сам. Не было необходимости давать этому название, не было необходимости думать. Они просто продлевали случайные касания, просто залипали друг на друга долгие минуты и просто переживали друг за друга так, как ни за кого больше. Стоит ли упоминать, что Ноа сходил с ума, когда Лестера ранило отродье? Нашагивал круги около палаты, ругался себе под нос, иногда даже есть и спать отказывался. И старался не думать. Лестер просто... близкий ему человек. Без ярлыков, без названий. Да и какие тут могут быть названия, если им обоим страшно зайти дальше коротких прикосновений и неловких взглядов. Те ещё трýсы. И пусть. Так проще. Но когда Ноа сообщают, что Лестера можно навестить, он пулей летит к нему, лишь бы своими глазами видеть – всё в порядке. Уже с порога он готов был кинуться к койке и рыдать от сносящей с ног бури эмоций, но, к счастью, самообладание всё ещё оставалось с ним, пусть и заметно барахлило в присутствии этого несносного рыжего. — Ты... Как ты? – Ноа не мог найти баланс между своей привычной ядовитой маской и ужасным, разъедающим внутренности, волнением. Приходилось отчаянно хвататься за слабую возможность совмещать и то и другое. — Прекрасен и почти полон сил, – Лестер улыбается, но не так, как обычно. Не самодовольно, не хитро. Искренне и немного грустно, словно ему жаль. Только вот он тут вообще ни в чем не виноват. — Идиот, – Ноа ругается и обзывается, но делает это так осторожно и нежно, что кажется, будто в комнате вот-вот запорхают бабочки и зацветёт сирень. – Раны твои как? — Всё нормально, – заверяет Лестер хотя, конечно, врёт. – Ты выглядишь уставшим, опять не спишь? И эта забота опять сносит с ног. Он едва не умер, встретился лицом к лицу с тварью, что могла его спокойно на части разорвать, а теперь вдруг переживает за сон Ноа. И хочется вмазать ему, разозлиться, объяснить, что он ведёт себя совсем не рационально, но выходит лишь тяжело вздохнуть, подбирая слова. Уязвимым местом Ноа был Лестер. И чем больше времени проходило, тем запущеннее становилась ситуация. *** У них с Лестером всё было странно. Оба это знали и оба предпочитали молчать. Ноа всё думал и думал, анализировал без конца, пытаясь выяснить, что с этим всем делать. Только слепой бы не понял, что что-то происходит. Лестер вечно тянул свои лапища к Ноа, так и норовя лишний раз обнять или просто потрогать. Ноа же в свою очередь едва ли сопротивлялся. Раздражённо фыркал для вида и показательно ворчал. А что думает отряд? Они всё понимают? Лэйн точно понимает. Она, конечно, не отрывается от своей ненаглядной Книги, но всё равно очень наблюдательна. А остальные? Что, если отношения с отрядом у Ноа совсем испортятся, если они обо всём догадаются? Почему вообще в условиях апокалипсиса чужое мнение настолько имеет вес? А Лестер? Чего вообще хочет Лестер? Почему упорно следует неизвестно кем установленным правилам? И он ведь сам подливает масла в огонь! Отпускает неоднозначные шутки, иногда проскальзывает спать в комнату Ноа и смотрит так, что сердце перестаёт нормально работать от слова «совсем». И самое страшное – Лестер не встречает практически никакого сопротивления. Минимально выставленные границы, максимально размытое «можно». — Тук-тук, – стук в дверь сопровождается озвучкой. Не очень сложно догадаться, кого ноги принесли в такой поздний час в чужую комнату. Ноа жмурит глаза и пытается много не думать. Это его к хорошему не приводит. — Нет. — Что нет? – почти обиженно слышится из-за двери. — Я не буду спрашивать «кто там», я морально не готов к твоему очередному дурацкому каламбуру, – Ноа вздыхает и закатывает глаза, но поворачивается лицом к двери. – Заходи. Моментально повеселев, Лестер проходит внутрь, уже по-хозяйски устраиваясь на кровати рядом с Ноа. Они оба к такому привыкли. Рядом почему-то спалось спокойнее и ни одного из них не терзали кошмары. Может, эта привычка и правда пошла от той ночи на заброшенной электространции. Может, им просто нравился их маленький повторяющийся ритуал. — Я чуть не наткнулся на Дмитрия, – начинает Лестер, вырисовывая рукой в воздухе какие-то фигуры. – Забываю, что он тоже не любитель здорового сна. — Зато ты прямо фанат, – Ноа переводит взгляд на чужую руку. Хочется провести пальцами по каждому витку татуировки, выучивая их наизусть. – Настолько любишь поспать, что шатаешься по чужим комнатам, чтобы это сделать. — Между прочим шатаюсь только до тебя, с остальными мне не спится, – важничает Лестер. – Да и не хочется, чтобы спалось, если честно. Ноа вздыхает. В их ночных диалогах было куда больше откровений, чем в дневных. И слышно было, как у обоих кипит мозг от желания что-то решить с этими их странными взаимоотношениями. Только вот ни один из них не решается на первый шаг. Страшно. Почти как прыжок в пропасть без парашюта. Почему-то с человеческими чувствами всегда так: проще совершить что-то опасное для жизни, чем обговорить то, что терзает душу. — Не подлизывайся, – в итоге заключает Ноа и, вопреки своим же словам, закидывает руку на Лестера, приобнимая. Чувствует, как чужое сердце тут же ускоряется. — Как всегда не веришь в мою искренность, – Лестер театрально вздыхает он и двигается ближе, устраиваясь на плече Ноа. – Зря, – звучит уже серьёзнее. Поговорить? Обсудить? Почему именно сегодня? А может, завтра они уже не смогут этого сделать? Много вопросов, мало ответов. Ноа снова вздыхает и хмурится, откладывает свои очки на тумбочку. Собственное сердце тоже ухает где-то в районе шеи, призывая наконец к нему прислушаться. Что это? Любовь? Любовь – слишком громкое слово, Ноа не готов был им разбрасываться. Любовь это ведь... Какое-то возвышенное чувство, что-то неопознанное, далёкое, ценное. А разве у них не так..? Совсем не так? — Тебе просто нравится приходить греться, – фыркает и отмахивается от вопящего где-то в голове здравого смысла. – А ещё ты эксплуатируешь мою замечательную комнату. — А ты каждый раз пускаешь, – довольно урчит Лестер, задевая носом скулу Ноа. — Всё забываю закрыться от тебя, надеюсь, что совесть проснётся. — Не знаю такой. Они лежат молча ещё какое-то время. Ноа мысленно считает минуты, Лестер, не являясь ярым фанатом математики, занимается более приятным делом – вслушивается в чужое сердцебиение. Приятно. Когда рядом кто-то есть, когда можно вот так шутя острить друг с другом, когда нет нужды одиноко кутаться в холодное одеяло. Им хорошо, до невозможности хорошо, и всё же страшно. Взрослые люди, видевшие смерть и боль, всё равно боятся озвучить свои чувства. Ну не абсурд ли? — Ноа, – полушепчет Лестер. — М? – подстраиваясь под чужую интонацию мычит Ноа. — Я тут думал... знаешь... – тяжело вздыхает и заметно медленно выбирает слова. – Мы... О господи, нет, я не могу, – почти отчаянно воет и закрывает оба глаза руками. Сердце пропускает пару ударов, Ноа на секунду кажется, что он уже умер, раз слышит подобные неловкие заминки в чужом голосе. Он же правильно понимает, о чём Лестер говорит? — А обычно такой острый на язык, – Ноа язвит, но мягко накрывает чужие руки своими. – Если ты хочешь сейчас об этом поговорить, давай поговорим. — Да ты же слышишь, как у меня превосходно получается говорить на эту тему, – было слышно, как Лестер пытается себя пересилить, в чём-то убедить. – Ты же... я ведь... Блять! Ноа хихикает и усаживается на кровати, снова надевая очки. Да, ему тоже страшно, да, мысли тоже путаются, но, видя Лестера таким растерянным и смущённым, он словно начинает черпать дополнительные силы из неизвестного источника. Ноа хлопает рукой напротив себя, приглашая Лестера тоже сесть, что тот и делает. Теперь они глупо пялятся друг на друга в тусклом лунном свете. Романтика. — Итак, что т- — Ноа, – Лестер не даёт ему закончить фразу, порывисто хватает обе его руки и сжимает, взглядываясь в глаза за очками, – Я сколько угодно могу шутить и кривляться, но то, что у нас происходит, – он замирает на секунду, но, получив одобрение в виде чужого кивка, продолжает, – Я хочу, чтобы так всегда было. Ну, насколько возможно. Я не знаю, как ты это воспринимаешь, мне, если честно, кажется, что я вообще нихера рядом с тобой не знаю, кроме того, что меня к тебе тянет, – В полумраке Лестеру проще быть честным, слова слетают с его языка, как пули. Хочется говорить глупости, обнажать сердце, надеясь, что его не пошинкуют на мелкие кусочки. – Я пойму, если ты не захочешь конкретики и- — Лестер. — И если ты вдруг захочешь прекратить это всё, потому что я... — Лестер, – уже настойчивее. — Да мне ведь до тебя так сильно парни не нравились и... — Лестер! – Ноа обхватывает его лицо двумя руками, взглядываясь прямо в глаза. Собственное сердце одновременно бьётся нигде и повсюду. – Ты такой глупый идиот. — А? – он сейчас немного напоминал нашкодившего пса, терпеливо ожидающего своего приговора. — Я за тебя переживаю, я о тебе забочусь, я пускаю тебя спать со мной, несмотря на твой чудовищный храп. Дураку очевидно, что что-то я к тебе явно испытываю. И я не хочу, чтобы это всё прекращалось. Ладно? – Ноа вздыхает, осторожно выбирая следующие слова. Он вообще не умел признаваться в любви, его единственной страстью всегда оставались расчёты и компьютеры, а им не нужно было никакого красноречия. А тут... этот. – Если ты хочешь дать этому официальное название, я не против. — Правда? – всё его волнение исчезло, как по щелчку пальца. – Это значит, что у тебя теперь самый прекрасный парень на свете? – улыбается во все тридцать два. — Избавь, – Ноа фыркает и наклоняется, чтобы поцеловать своего новоиспечённого парня. Дурацкое слово, отдающее сопливыми романами для подростковой аудитории, но что поделать, раз уж Лестеру нравится. Сначала им обоим немного страшно и неловко. Чужое тепло привычное, но по-новому приятное. Ноа осторожно сминает чужие губы, чувствуя, как быстро плавится под чужим разрастающимся напором. Язык Лестера (который, очевидно, теперь времени терять не собирался) скользит в рот Ноа, проходясь по зубам и дёснам. Жарко, ново, до странности необычно. Обоим нравится. Ещё бы им не нравилось. — Лес, – Ноа тяжело хватает воздух, отстраняясь первым. Короткая форма имени на Лестера действует как пуля в сердце, только до ужаса приятная. – Надо поспать. — Будешь всегда меня так звать, и я сделаю всё, что хочешь, – почти мурчит, утыкаясь холодным носом в чужую шею. — Фу, никогда больше, – шутливо отмахивается Ноа и ложится обратно на излюбленную подушку, утягивая за собой Лестера. – Отдыхай. В комнате слышится тихое ворчание, шелест одеяла, а затем наконец спокойное дыхание. Они засыпали как обычно, но по-другому. Переплетаясь руками и ногами, греясь друг о друга, но по-новому. Теперь без груза на сердце, без тонны мыслей и догадок, без невысказанных чувств и опасений. Оба отчаянно нуждались в этом хрупком, но таком важном человеческом тепле. И оба нашли именно то, что искали.