De profundis. Мусины волшебные плюшки

Сознание вспыхнуло, как искра во мраке, но не озарило светом – оно врезалось в тесноту, вонь и осязаемый, липкий ужас. Маруся не открыла глаза; она утонула в них. Непроглядная тьма давила на веки, тяжёлая, влажная, пропитанная запахами, от которых сводило желудок. Навоз. Кислый пот. Плесень. И что-то ещё… сладковато-тошнотворное – немытое человеческое тело. Её тело? Да как такое может быть… она... она же… Кааак?! Паника, острая и холодная, как лезвие, пронзила грудь. Она попыталась вдохнуть глубже, но воздух был густым, спёртым, обжигал ноздри. Тело подчинилось с запозданием, с непривычным усилием. Грудь поднялась медленно, с трудом, будто на ней лежал камень. И с этим движением пришло осознание массы. Она лежала на чём-то жёстком и колючем – соломенный тюфяк? – но ощущала не его, а собственные бёдра, живот, руки, огромные, неповоротливые, чужие. Кожа под грубой тканью ночнушки (если это можно было так назвать) была влажной от пота, но казалась… толстой, плотной, как старая кора. Почему… она… такая?! Она зажмурилась сильнее, пытаясь отогнать кошмар. Маруся. Её звали Маруся. Это – её имя. Она помнила… что? Свет. Лёгкость. Уверенность в каждом движении. Учебники. Смех подруг. Планы. Ароматы выпечки и пряностей… Затем – резкая боль, визг тормозов, вспышка… и вот это. Это что? Где? Как? Страх заставил её наконец открыть глаза. Темнота была не абсолютной. Слабый, грязно-серый свет пробивался сквозь щель под низкой, покосившейся дверью. Этого хватило, чтобы различить очертания каморки. Она лежала в крошечном пространстве, больше похожем на клетку или чулан. Стены – грубо сколоченные доски, местами покрытые пятнами плесени. Потолок низкий, давящий. Воздух висел неподвижной, зловонной пеленой. На ней – грубое, колючее одеяло из какой-то некрашеной шерсти, пропахшее пылью и потом. Она попыталась приподняться на локтях. Движение было мучительно медленным и тяжёлым. Мышцы вяло откликались, суставы скрипели и ныли. Казалось, она управляла не телом, а неуклюжим, набитым, как мешок, манекеном. Когда она, наконец, села, голова закружилась от усилия и вони. Волосы, жирные и спутанные, прилипли к щеке. Она инстинктивно попыталась откинуть их – рука, толстая, с короткими пальцами и грязными ногтями, поднялась с трудом, словно сквозь вязкую патоку. Прикосновение к лицу было шоком. Щека была не просто полной – она была огромной, мягкой, обвисшей. Нос казался шире, губы – толще. Это было не её лицо! Паника переросла в чистый ужас. Она судорожно ощупала лицо, шею, грудь под грубой тканью. Всё было чужое. Большое. Тяжёлое. Неуклюжее. Она попыталась встать, опираясь на стену. Доски были холодными и липкими под пальцами. Ноги, как чугунные колонны, дрожали под незнакомым весом. Она едва удержала равновесие, шатаясь в тесноте. Взгляд упал на ведро в углу – очевидно, ночной горшок, от которого исходил едкий запах мочи. Рвотный спазм сдавил горло. И тогда в голову хлынули обрывки. Не её воспоминания. Чужие. Яркие, болезненные, как удары кнутом. Резкий смех. "Веяна-дура! Опять уронила ведро!" Девчоночий голос, злой и насмешливый. Толчок в спину. Падение в грязь. Хохот. Свист кнута. Резкая боль по бедру. Суровое, вечно недовольное лицо женщины с жёсткими глазами. "Шевелись, туша! Нечего глазеть!" Голодная дрожь в животе. Крадучись к кухне. Рука, хватающая за волосы. "Опять воруешь, жирная свинья?" Удар по голове. Темнота. Одиночество. Долгие часы в этом самом чулане. Плач в подушку. Мысль: "За что?" Веяна. Это имя прозвучало в её сознании с болезненной ясностью. Это было её имя здесь. Её проклятие. Веяна-дура. Жирная свинья. Туша. Чужая ненависть, отчаяние и унижение впитывались в её новое сознание, как вода в сухую землю. Тётя Драгана. Кузина Любоца. Хозяева этого ада. Скотный двор. Рабство. Она прислонилась лбом к холодной, шершавой доске, пытаясь перевести дух. Каждое слово из чужих воспоминаний било по ней как кулак. Ненависть тёти Драганы была холодной и практичной – Веяна была обузой, лишним ртом, неуклюжим работником. А насмешки и жестокость кузины Любоцы – острым, ядовитым шипом, вонзавшимся в самое уязвимое место. Любоца была всем, чем Веяна не была – проворной, ловкой (по крайней мере, в глазах Драганы), обладательницей аппетитной фигурки и острого языка. Маруся сжала кулаки, но даже это движение в новом теле требовало усилия. Кости скрипели. Она была заточена в эту плоть, в эту грязь, в эту ненависть. Где она? Где Маруся? Что случилось с её телом, её жизнью? Отчаяние подкатило комом к горлу. Она хотела закричать, разбить эту дверь, сбежать… но куда? Кто она здесь? Веяна. Дура. Свинья. Она зажмурилась, пытаясь сосредоточиться, отыскать хоть что-то знакомое внутри. Свои мысли, свои знания. Они были там – островок ясности в океане чужого отчаяния и физической немощи. Она помнила алгебру, стихи Пушкина, как кататься на велосипеде… Но как это применить здесь? Как кататься на велосипеде в теле, которое с трудом удерживало равновесие стоя? Как решать уравнения, когда единственная задача – не умереть с голоду и не получить пинка? Внезапно в голове мелькнул другой образ, тихий, почти стёртый: мужчина с добрыми, усталыми глазами. Рабочие руки. Ласковое прикосновение к голове. Голос, тихий и тёплый: "Не слушай их, Вейо. Ты моя умница". Отец? Сердце в груди Веяны (Маруси?) дрогнуло, отозвавшись знакомой, но давно забытой болью. Где он? Умер? Ушёл? Этот обрывок был единственным проблеском чего-то светлого в мраке её новых воспоминаний, но он лишь подчёркивал глубину нынешнего падения. Она медленно опустилась обратно на тюфяк, солома кололась сквозь тонкую ткань ночнушки. Грубое одеяло казалось единственной защитой от этого мира. Слёзы подступили к глазам, жгучие и горькие. Она не плакала о потере прежней жизни – тот шок был ещё слишком оглушающим. Она плакала от ужаса перед настоящим. Перед этим телом, которое было одновременно тюрьмой и источником ненависти окружающих. Перед этой каморкой, пахнущей смертью и отчаянием. Перед предстоящим днём, который нёс только боль и унижение. Подняв руку к лицу, она сглотнула тугой комок. Толстая, неуклюжая, нелепая… Не такая, как её аккуратные ручки, так умело делавшие прекрасные вещи. Но… пальчики, хоть и толстые – довольно приличной формы. А значит, если согнать лишние воду и жир – с этим можно будет работать… если… если… Если у неё будет это “если”. В груди словно лопнул горячий колючий шарик, из глаз потоком хлынули слёзы. Она уткнулась лицом в колючую подушку, стараясь заглушить рыдания. Запах немытого тела, её собственного теперь, смешался с запахом соломы и плесени. Она была Веяной. Заточена. Беспомощна. Одинока. Именно в этот момент, когда отчаяние достигло предела, за дверью раздался резкий, пронзительный звук – не стук, а удар кулаком или чем-то твёрдым по дереву. — Веяна! Вставай, тунеядка! Солнце давно встало, а ты сопли размазываешь? — Голос был как скрежет железа по камню – жёсткий, лишённый всякой теплоты, пропитанный раздражением и презрением. Голос тёти Драганы. — Живо на двор! Свиней кормить, навоз чистить! Не вылезешь через пять минут – кнута получишь! И воды на себя не лей, ушат последний! Шевелись, дура безмозглая! Слова обрушились на Веяну-Марусю, как ведро ледяной воды. Паника сменилась животным страхом. Кнут. Она помнила боль кнута по чужим воспоминаниям. Тело содрогнулось само по себе, мышцы напряглись в ожидании удара. Инстинкт самосохранения, примитивный и мощный, заглушил на миг отчаяние и ужас от осознания себя. Она отбросила одеяло. Каждое движение давалось с трудом, преодолевая вес тела и сопротивление почему-то плохо тренированных мышц. Движения были всё ещё медленными, скованными, но теперь ими управлял страх. Нужно встать. Нужно выйти. Нужно работать. Иначе будет больно. Очень больно. И голодно. Возможно, останешься без еды. Маруся, пошатываясь, поднялась. Голова закружилась, но она упёрлась ладонью в стену. Что-то с этим тело всерьёз не так. Память подбросила воспоминание – круглолицый, крепко сбитый мужчина, подвижный словно капля ртути. И рядом девочка – крепенькая, тоже кругленькая, но тоже очень подвижная. Вопрос: болезнь, или что-то пошло не так? Но об этом она подумает потом. В темноте нащупала грубую, засаленную юбку и кофту, висевшие на гвозде. Одежда была огромной, мешковатой, пропахшей потом и землёй. Надевание превратилось в мучительную борьбу с непослушными конечностями и тканью. Каждое движение отзывалось ноющей болью в неразработанных мышцах, каждый вдох приносил новую волну вони. За дверью послышался другой голос, молодой, звонкий, но с той же ноткой ядовитой насмешливости: — Мама, она там опять, наверное, уснула? Или объелась вчерашней похлёбкой? Ха-ха! Любоца. Кукла в платье победнее хозяйского, но всё равно чище, чем тряпьё Веяны, с острым язычком и вечно презрительным взглядом. — Не шуми, Люба. А то ведь сама коров доить побежишь, если эта туша сдохнет от лени, — отрезала Драгана, и в её голосе не было шутки. Веяна была не человеком, а рабочей скотиной. Неэффективной, но пока необходимой. Пока. Маруся-Веяна нащупала в темноте деревянную дверную щеколду. Рука дрожала. Она сделала глубокий вдох, пытаясь втянуть в себя не вонь, а тень былой решимости Маруси. Но в лёгкие ворвался только спёртый, гнилостный воздух каморки. Решимости не было. Был только страх, отчаяние и чудовищная тяжесть чужого тела. Девушка толкнула дверь. Она открылась с противным скрипом, впуская в чулан серый, тусклый свет раннего утра и струю холодного, но всё же более свежего воздуха снаружи. Воздух пах дымом, навозом и влажной землёй. На пороге, заливаясь светом, который резал непривычные глаза, стояли две фигуры. Драгана – высокая, костлявая, в грубом тёмном платье и фартуке, с лицом, изборождённым морщинами и вечным недовольством. В её руке был не кнут, пока, но тяжёлая деревянная ложка, которой она только что колотила в дверь. Рядом, ехидно ухмыляясь, вертелась Любоца – пухленькая, фигуристая, зато с насмешливыми и светлыми, как у матери, жёсткими глазами. Её платье было и наряднее, и гораздо чище, чем у Веяны. Ну да. Любимая дочка, а не дура-толстуха… — Ну наконец-то, гора сдвинулась, — процедила Драгана, окидывая Марусю-Веяну взглядом, полным нескрываемого отвращения. — Глаза протри, дура. И живо на скотный двор. Ушат для навоза возле свинарника. Счистить всё до блеска. Потом корм свиньям мешать. Любоца покажет. И смотри у меня, чтоб без лени! Любоца фыркнула: — Да она и мешать-то едва умеет, мама. Всё разольёт, как обычно. Маруся-Веяна стояла, прижавшись спиной к косяку, пытаясь осознать масштаб катастрофы. Скотный двор. Навоз. Свиньи. Корм. Кнут. Всё это было не в книге, не в фильме. Это было её реальностью. Её новой жизнью. В теле Веяны. В мире грязи, пота и ненависти. Она попыталась что-то сказать – протестовать, объяснить, что это ошибка, что она не она… Но из горла вырвался только хриплый, нечленораздельный звук. Чужой голос. Глухой и низкий. Это тело, что – не умеет говорить?! Ужас… Оказаться запертой в теле умственно отсталой толстухи посреди… средневековья?! Да лучше башкой об камень! — Чего мычишь? Пошевеливайся! — рявкнула Драгана, делая шаг вперёд. Угроза в её движении была очевидна. Инстинкт выживания снова пересилил. Маруся-Веяна неуклюже шагнула вперёд, из темноты чулана в серый свет утра. Холодный ветерок обдул лицо, но не принёс облегчения, лишь усилил ощущение грязи на коже. Она споткнулась о высокий порог, едва удержав равновесие. За спиной раздался презрительный смешок Любоцы. Перед ней открывался двор – грязный, утоптанный, заваленный разным скарбом. Дальше виднелись покосившиеся постройки: хлев, свинарник, курятник. Воздух гудел от мух и был пропитан стойким, удушающим запахом животных и их отходов. Это был центр её нового мира. Её тюрьма без решёток. — Ну! — ткнула ложкой в сторону свинарника Драгана. — Люба, смотри за ней. Чтоб не ленилась! И не воровала! Любоца кивнула с важным видом надсмотрщицы. — Иди, Веяна-дура. Видишь, ушат стоит? Лопата рядом. Начинай копать. Маруся-Веяна посмотрела на огромный деревянный ушат, на тяжёлую лопату с обломанным черенком, на тёмную, липкую массу навоза перед свинарником. Желудок снова сжался. Она медленно, как в страшном сне, сделала шаг вперёд. Каждый шаг в этом новом теле был испытанием. Каждое движение требовало огромных усилий. Наклонившись, чувствуя как страшно мешают живот и огромная грудь, схватила черенок лопаты. Дерево было шершавым и холодным. Попыталась вонзить лопату в навоз. Лезвие вошло с чавкающим звуком. Девушка потянула на себя. Тяжесть… Невероятная тяжесть наполненной лопаты в сочетании с непослушными мышцами спины и рук. Лопата дрогнула, навоз свалился обратно, большая часть – ей на ноги и на грубые башмаки. Раздался радостный, прямо-таки заливистый от восторга смех. — Ооо! Опять! — завопила Любоца, прыгая на месте и хлопая себя руками по бёдрам. — Мама! Смотри! Она даже лопату держать не умеет! Совсем дура! Маруся-Веяна стояла, опустив голову, глядя на грязь на своих башмаках. Навозная жижа медленно просачивалась сквозь дыры в обуви. По щекам текли горячие слёзы, смешиваясь с потом и грязью. Это было не просто падение. Это был символ. Она была в грязи. Буквально и метафорически. Она была Веяной. И путь из этой грязи казался бесконечно долгим, почти невозможным. Стоя перед свинарником, с лопатой в непослушных руках, под насмешливым взглядом кузины и угрюмым – тёти, она поняла только одно: выжить здесь будет каторгой. А выбраться… О мыслях о побеге или возвращении домой сейчас не могло быть и речи. Сейчас нужно было просто не сломаться под тяжестью лопаты, тела и ненависти. Она снова вонзила лопату в навоз, стиснув зубы, чтобы не зарыдать. Первая битва в чужой коже была проиграна. Впереди был только тяжёлый труд и борьба за каждый глоток воздуха и корочку хлеба. Путь из Грязи только начинался. И первым шагом на нём была эта самая грязь под ногами и вонь навоза, въедающаяся в кожу.