De profundis. Мусины волшебные плюшки

Свинарник остался позади, пропитав Веяну-Марусю своим зловонием до мозга костей. Казалось, запах въелся в поры, въелся в волосы, стал частью её нового, ненавистного естества. Она шла по двору, волоча ноги, каждая мышца горела от непривычной нагрузки и унижения. Руки дрожали, в глазах стояли непросохшие слёзы, смешавшиеся с грязью. Любоца, брезгливо отойдя подальше, всё ещё постреливала в её сторону колкими замечаниями. — Гляди, мама! Совсем как свинья после купания! Ха! Только свиньи хоть поросят приносят, а эта… Одно слова – дурища! Драгана, выйдя из кухни с ведром помоев, бросила на дочь острый взгляд: — Хватит языком молоть, Люба. Иди, цыплят покорми. И чтоб яйца все собраны были! Затем её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по девушке, губы чуть брезгливо дрогнули. — А ты… Поди вон… утрись хоть, чушка неумытая, да иди на кухню, картошку чистить. Да шевелись, колода! Ну что ты глаза вытаращила, бестолочь? Ступай давай… Махнув рукой, женщина пошла кормить свиней, а девушка, подумав, шагнула к коровнику, черпанула воды из поилки и кое-как обтёрла руки и лицо. Стало полегче. Кухня показалась островком относительного тепла и сытости после вонючего холода скотного двора, но и здесь ощущалось какое-то давление, тяжесть. Тяжёлый запах старого жира, тушёной капусты и дрожжей. Веяна-Маруся молча опустилась на низкую табуретку у ведра с картофелинами, покрытыми землёй. Процесс чистки в огромных, непослушных пальцах превращался в мучение. Нож то и дело выскальзывал, оставляя на толстой кожуре глубокие зарубки и вырезая куда больше мякоти, чем требовалось. Каждое неловкое движение заставляло её внутренне сжиматься от ожидания окрика. Странно – подумалось ей. Руки, ноги, да и тело в целом – непослушные, словно хозяйка болела чем-то, так бывает после инсульта, долгой комы… А что, если… В памяти всплыло, как две ручки, пусть и пухленькие, но умелые, с ловкими пальцами, что-то плели, вязали узелки. Куда всё делось? Отчего она стала такой? Внезапно за окном послышался скрип колёс и фырканье лошади. Не обычный воз с сеном или дровами – звук был более… весомым. Веяна вздрогнула, инстинктивно втянув голову в плечи. Драгана, замешивавшая тесто у стола, резко подняла голову. На её обычно хмуром лице промелькнуло что-то странное – не радость, а скорее азарт и напряжённое ожидание. — Быстро! — шикнула она на Веяну. — Брось это всё! Умой лицо! Чего сидишь? Ох, бестолковая! Приказ прозвучал так резко, что Веяна едва не уронила нож. «Умыть лицо» в условиях, где вода была на вес золота и предназначалась в первую очередь для скота и готовки, означало лишь одно – вытереть его какой-то мокрой тряпкой. Хотя чего умывать – она вроде не грязная. С чего вдруг такая суета? Драгана уже скинула засаленный фартук, наспех поправила волосы, стянутые в тугой, пышный узел. Её движения стали резкими, деловитыми. — Любоца! Иди сюда! Платок накинь! Да поярче возьми! — крикнула она вглубь дома. Затем недобрый тяжёлый взгляд снова упёрся в Веяну: — Ну-ка, поди сюда. Да шевелись же! — когда девушка с трудом поднявшись, подошла, Драгана критически осмотрела её, поджала губы. Последовала новая команда. — Стой здесь. У двери. Не выпячивайся, коровища – но чтоб видать было. Ясно тебе? В её глазах горел неприятный, расчётливый огонёк. Сердце Веяны-Маруси забилось чаще, тревожно и тяжело. Кто? Зачем? Почему это её должно быть видать? И умываться… Сама Драгана принялась суетиться – достала из небольшого шкафчика тяжеловесный, грубой работы, массивный кубок, бутылку с чем-то прозрачным, налила почти до краёв, водрузила это на извлечённый откуда-то поднос – потемневший от времени, но должно быть, серебряный – рядом положила несколько ломтей хлеба, сольницу с солью. — Любка! Да где ж ты там?! Гость на пороге, а ты всё вошкаешься! — Иду, мамонька, иду! Любоца наконец явилась, Веяна только глаза вытаращила – та нарядилась, словно её сватать будут. Ленты в волосах, нарядное платье, платок. — Ты ж моя лапушка… Ну идём… Женщины двинулись в сени. Встречать. Чужие воспоминания подкинули лишь смутные, тревожные обрывки: тяжёлые шаги в сенях, низкий голос, от которого сжимался живот. Но имени не было. Только смутный, животный страх. В сенях послышались голоса. Голос дядьки Добромира – низкий, привычно угрюмый, но сегодня в нём звучали какие-то непривычно почтительные, даже где-то подобострастные нотки. И другой голос – густой, сытый, с влажными нотками и оттенком привычной власти. Голос человека, который не привык, чтобы ему перечили. — …ну, значит, как договаривались, Добромир. Заглянул по пути, деловое… — А проходите, проходите, сюда вот… Драга! Люба! Несите угощение гостю дорогому! — Вот, испейте, дорогой вы наш Станойло Караджич… Имя почему-то вызвало волну паники. Дверь в кухню была приоткрыта на палец. Веяна-Маруся, затаив дыхание, прильнула к щели. Она видела часть сеней. Добромир, его широкая спина в неожиданно новой рубахе да волчьем жилете, крытом красной тканью, казалась ещё массивнее, чем обычно. И перед ним – гость. Станойло Караджич. Он не был высоким, но казался… плотным. Очень плотным. Дорогой, но небрежно надетый кафтан из темно-синего сукна едва сходился на его выдающемся брюхе. Лицо – широкое, краснощёкое, с густыми, нависающими бровями и водянисто-серыми, навыкат, глазами, которые по-крысьи бегали по сторонам. Редкие, жирные волосы были зачёсаны в тщетной попытке скрыть лысину. Пальцы, украшенные массивными перстнями с тусклыми камнями, перебирали толстую, окованную серебром трость. Он источал запах дорогого табака, конского пота и чего-то ещё – затхлого, как подвал, где долго хранилось зерно. Сердце ёкнуло, проваливаясь куда-то в область коленей. Мелькнула мысль – не хочу, не надо… Станойло толстыми пальцами сгрёб чарку, опрокидывая её в пасть – ртом назвать это язык не поворачивался. После чего с чавканьем заел выпитое куском хлеба, крякнул и довольно выдохнул. — Теперь и о деле можно… — Драга, приглашай гостя к столу. Драгана закивала, лицо её преобразила слащавая, неестественно широкая улыбка. — Господин Караджич! Какая честь! Какая нежданная радость! Проходите в горницу, прошу покорно! Любоца, самовар ставь, лучшего чаю! Она засуетилась, пытаясь помочь гостю снять кафтан, но Станойло лишь фыркнул и отстранил её жестом, полным снисходительного пренебрежения. — Полноте, Драгана Исторовна. Дело недолгое. В горницу идти незачем. Здесь осмотрим. — И то верно. Люба! Веди сюда… эту. Любоца хихикнула и вернулась к кухне. — Пошли! Пошли, дура! Ухватив Веяну за руку, она буквально выволокла её в сени. — Вот. Гость повернулся к ним. Взгляд его выкаченных глаз скользнул мимо хозяйки, пронзил полумрак сеней и упёрся прямо в лицо Веяне-Марусе. Она отпрянула, как от удара, сердце замерло. Он увидел. — А вот и предмет нашего… разговора, — произнёс Станойло густым голосом, с оттенком неприкрытой насмешки. Он сделал несколько тяжёлых шагов, подходя к девушке, пути отступления ей перекрыли тётка с дядей и их дочка, жадно глядя на происходящее. Веяна застыла, подавленная его мощью. Она чувствовала себя загнанным зверем под прицелом охотника. Станойло не спеша обвёл её взглядом. С головы до ног. Нет, не так – как мясник оценивает тушу на рынке. Взгляд его был лишён даже намёка на человеческое любопытство. Это был холодный, расчётливый осмотр. Он задержался на её огромной, плохо скрытой груди под грубой кофтой, скользнул по широким бёдрам, обтянутым дешёвой, вылинявшей юбкой, оценил толщину рук, даже смерил взглядом ступни в рваных башмаках. Каждый миг этого осмотра был пыткой. Девушка чувствовала, как жар стыда и унижения заливает её лицо, а внутри всё сжимается от леденящего страха. Она пыталась опустить голову, но его взгляд, тяжёлый и неумолимый, словно пригвоздил её к месту. — Хм, — протянул Станойло наконец, почёсывая жирный подбородок. — Неожиданно. Тяжеловата. Очень тяжеловата. И вид… запущенный. Совсем неухоженная. В свинарнике она у вас спит, что ли? Он хохотнул своей шутке. Драгана, стоявшая возле двери, заверещала, не теряя слащавой улыбки: — Да полноте, господин Караджич! Да она у нас крепкая! Здоровая! Как бык! Работящая! И молодая ещё, цветущая! Грудь – молоко будет рекой! Бёдра – хоть троих выносит без труда! Её слова, такие циничные, такие откровенно торгашеские, резали слух. Веяна почувствовала, как её тошнит. Станойло усмехнулся, обнажив жёлтые, кривые зубы. — Здоровье… это ваше "здоровье", Драгана Исторовна, ещё вопрос. Толщина – не всегда сила. А что до послушности? Говорят – дурная она? Он повернулся к Добромиру, который стоял чуть поодаль, опершись о косяк, его лицо было непроницаемо, как каменная глыба. Ни тени эмоций. Только глубоко запавшие глаза смотрели куда-то мимо происходящего. — Ну, Добромир? Твоё слово. Твоя кровь, вроде бы? Родня ж… Добромир медленно перевёл взгляд на Станойло. — Кровь. Братова кровь. Родня… — глухо подтвердил он. — Только дурная кровь. Как помешалась с братовой смерти – так вот и есть. Колода колодой. Одно только – сила есть. Работать может. Его слова прозвучали как приговор, как констатация факта о рабочей лошади. Ни капли родственной теплоты или защиты. Веяна поняла: он продаёт. Продаёт её. — Работать… — протянул Станойло, снова окидывая Веяну оценивающим взглядом. — На то и берём. Для хозяйства. Для… продолжения рода. Мой Митар – парень крепкий, но простоват. Ему бы бабу выносливую, плодовитую. Красота – не главное. Он хмыкнул, и в его глазах мелькнуло что-то непристойное. — Главное – чтоб ложилась и вставала по команде. И чтоб потомство давала. А ум… ум для бабы ж не главное, да, Добр? Добромир лишь кивнул, Драгана и Любоца подобострастно заулыбались. Торг начался. Грубый, циничный, лишённый всякого прикрытия благородных слов. Станойло тыкал тростью в пол, приводя аргументы: «Дурная», «Некрасивая», «Объедает вас, наверное», «Придётся откармливать для дела», «Риск большой». Драгана парировала, визгливо расписывая «достоинства» товара: «Сила!», «Молода!», «Безропотная!», «Приданое… о, мы не с пустыми руками!» Она начала перечислять: мешок овса, две овцы зимнего окота, шкуру годовалого бычка… Веяна слушала, и мир вокруг неё терял краски и звуки. Она превращалась в вещь. В скот. В «приданое». Ледяной ком страха в груди рос, сковывая дыхание, сжимая горло. Она боялась пошевелиться, боялась заплакать, боялась даже дышать громко. — Мешок овса – смешно, Драгана Исторовна, — фыркнул Станойло. — За такую… кулёму? Да я вам двух девах долговых здоровых приведу за эту цену! Овцы… ладно, беру овец. Но шкуру – нет. И ещё… полсотни яиц сейчас добавьте. И чтоб она у вас тут до весны не околела от вашей скупости. Подкормить надо. Для дела. — Господин Караджич! Да мы её как родную! Сами не доедим – так этой дадим! — запричитала Драгана, но в её глазах блеснул расчётливый огонёк. Она торговалась, как за старую клячу. — Полсотни… Да это же… Ладно! Согласна! Ради такого родства! Но шкуру… шкуру мы приберём. Для вас же! На добрую память! Станойло задумался, постукивая перстнем по набалдашнику трости. Его взгляд снова упал на Веяну, задержался на её бёдрах. — Ладно. Шкуру оставляйте. Но яиц – сотню. И чтоб к весне в форме была. Не разжиреть ещё больше. — Он сделал паузу, и его голос стал жёстче. — И ещё одно. Говорят, отец её… тот столяр… был не от мира сего. Не передалось? Не буйная? При упоминании отца – того самого мужчины с добрыми глазами из обрывочных воспоминаний – в Веяне-Марусе что-то дрогнуло. Не страх. Гнев. Короткая, яростная вспышка. Она неосознанно сжала кулаки, и её огромное тело слегка напряглось. Этот едва заметный жест не ускользнул от Станойло. Его глаза сузились, губы искривились в насмешке. — Вижу, что кобылка-то с норовом, — процедил он. — Ничего… Ну, мой Митар норов-то пообломает. Он у меня… настойчивый. Он отвернулся, как от надоевшей мухи. — Договорились, Добромир? Овцы, сотня яиц к Рассветодню. И она. — Он кивнул в сторону Веяны, словно указывая на мешок с картошкой. — Весной пришлю за ней. До той поры – ваша головная боль. Добромир молча кивнул. Его каменное лицо не дрогнуло. Сделка была заключена. Цена – две овцы и сотня яиц. Товар – её жизнь, её будущее. Станойло повернулся, чтобы уйти. Проходя мимо Веяны, он остановился. Его жирная, перстнем украшенная рука протянулась и грубо ущипнула её за предплечье, проверяя мякоть. Веяна вскрикнула от неожиданности и боли. — Мясо есть, — констатировал он с отвратительным удовлетворением. — Дойдём до весны – окрепнет. Главное – дурость вытравить. Или сломать. Он бросил на неё последний оценивающий взгляд, полный собственнического цинизма, и тяжело зашагал к выходу, не прощаясь. Драгана бросилась провожать, сыпля благодарностями. Добромир молча проводил его до телеги. В сенях наступила гнетущая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Веяны-Маруси и да звуками скотного двора с улицы. Она стояла, внутренне дрожа от омерзения и страха. Место, где Станойло ущипнул её, горело. Но горело сильнее внутри. Ледяной ком страха теперь был огромным, сдавливающим всё внутри, но к нему добавилось новое чувство – полное, беспросветное отчаяние. Её продали. Как скотину. Назначили цену. Определили будущее: Митар, «продолжение рода», работа до изнеможения в новом, чужом доме. И весна. Весна была не пробуждением жизни, а сроком казни. Дверь хлопнула. Драгана вернулась. Слащавая улыбка исчезла без следа, лицо исказила злоба. Она подошла к Веяне и, не говоря ни слова, резко, со всей силы, ударила её по щеке. — Дура несчастная! Мерзавка! — зашипела она. — Чего глаза таращила, колода немтырная? Чего кулаки сжимала? Испортила всё! Ещё бы – и овец бы не дали! Сволочь жирная! Да лучше б ты сдохла… с этим… Не пришлось бы возиться с тобой! Слюна брызнула из её перекошенного рта. Женщина яростно вцепилась Веяне в волосы. — Слушай меня хорошенько! С весны – ты у Станойло. Пропадёшь там – твоё счастье. А до той поры – работать будешь вдвое! За себя и за тех овец, что за тебя отдадим! Поняла? А сейчас – на колени! Пол в сенях мыть! Всю грязь, что этот барин нанёс! Чтоб до блеска! Драгана оттолкнула девушку. Удар по лицу и унижение оглушил Веяну-Марусю физически и морально. Она не плакала. Слёзы, казалось, замёрзли где-то внутри, рядом с тем ледяным комом страха. Она молча опустилась на колени. Тяжёлое тело с трудом подчинялось. Рука сама потянулась к тряпке рядом с ведром с грязной водой. Пол в сенях был грязным от сапог Станойло. Каждое движение тряпкой, каждый сантиметр вымытого пола был теперь символом её проданной свободы, её униженного существования. Она мыла пол, чувствуя, как горит щека от пощёчины, и леденящий взгляд Драганы. Весна. Слово звенело в её ушах, как похоронный колокол. До весны – рабство здесь. После весны – рабство там. И никакого выхода. Никакой надежды. Только грязь, страх и тяжёлая, чужая плоть, ставшая её тюрьмой и товаром. "Благодетель" Станойло определил её судьбу. И путь из грязи внезапно обернулся дорогой в ещё более глубокую, беспросветную трясину.