De profundis. Мусины волшебные плюшки

Страх, леденящий и всепоглощающий, жил в Веяне-Марусе постоянным спутником с того дня, как Станойло Караджич оценил её, как корову на ярмарке. Он сжимал горло по ночам, когда тело ныло от непосильной работы, придуманной Драганой "ради тех овец, что за тебя отдадим". Он шелестел в ушах при каждом скрипе колёс за окном – не он ли? Он пульсировал в висках при каждом презрительном взгляде Любоцы, которая теперь смотрела на неё как на обузу, временно пристроенную, но уже помеченную чужим клеймом. Понемногу просыпалась чужая память – несчастной девочки Веяны, жизнь которой была искалечена из-за жадности одной гадкой бабы. Драгана была женой её дяди – Добромира. Славут – её отец, славился как отличный столяр, жили они даже весьма неплохо. А Драгана, приехав с мужем к ним в гости, захотела эти богатства себе. Вот и вышло так… Весна, когда-то далёкий срок, с каждым днём приближалась с неумолимой скоростью. Воздух уже не резал ледяным дыханием, а пах сырой землёй и талым снегом. И с каждым тёплым днём страх Веяны-Маруси кристаллизовался в твёрдое, неопровержимое знание: она не может. Не может отправиться к Станойло. Не может стать собственностью Митара. Не может родить детей человеку, который будет "сминать" её характер. Не может умереть в этом рабстве, которое только сменит место. Мысль о сопротивлении казалась безумием. Чужое тело было тяжёлой тюрьмой, Драгана – надзирательницей, Добромир – крепостной стеной, а Любоца – ядовитым стражем. Но отчаяние – страшная сила. Оно подпитывалось крошечной искрой, зажжённой в кухне у печи, когда идеальная лепёшка легла в грязь. Искрой осознания: она может что-то. Пусть маленькое, пусть неоценённое, но может. И это "может" касалось не только теста. Однажды вечером, после особенно изматывающего дня, когда Драгана, замученная хлопотами о "приданом", была чуть менее злобна, чем обычно, а Добромир молча ковырял щепкой грязь с сапог у порога, Веяна-Маруся сделала шаг. Не физический. Словесный. Голос, глухой и чуждый, сорвался с её губ, прежде чем страх успел снова заткнуть ей рот: — Я… я не пойду. К Станойло. — слова дались с трудом, словно после долгого молчания. Впрочем, так оно и было. Тишина, воцарившаяся в горнице, была гулкой, звенящей. Даже треск поленьев в печи на мгновение стих. Драгана, чинившая Любоце платье, замерла с иглой в воздухе. Любоца, ковырявшая зубочисткой в ногтях, застыла с открытым ртом. Добромир медленно, очень медленно поднял голову. Его каменное лицо не выражало ничего, кроме ледяного изумления. Казалось, он не поверил своим ушам. — Чего? — выдохнула Драгана, её голос был тихим, шипящим, как змея перед ударом. — Что ты сказала, неумойка тупоумная?! Веяна сглотнула комок, перекрывавший дыхание. Всё внутри сжалось в один сплошной узел страха. Но отчаяние толкало вперёд. Она повторила, чуть громче, глядя не на Драгану, а на Добромира. В нём, в этом молчаливом исполине, она инстинктивно искала хоть каплю родственной… если не жалости, то хоть разума. Ведь она же его племянница! Родная кровь! Дочь его брата! Неужели он…? Но Добромир молчал, опустив взгляд. Веяна повторила. — Я не пойду к Станойло. Не хочу. Не буду этому Митару… его… Она не смогла произнести "жена". Это слово обжигало. — АХ ТЫ НЕБЛАГОДАРНАЯ ДУРА!!! — визг Драганы разорвал тишину, как нож холстину. Она вскочила, сметая со стола иголки и нитки. Её лицо исказилось гримасой чистой, неразбавленной ярости. — Ты что сказала?! Ты, туша безмозглая, мразь никчёмная, ОСМЕЛИЛАСЬ?! После всего, что я сделала для тебя, мерзавка?! Она метнулась к Веяне, но не ударила. Вместо этого она повернулась к мужу, тряся кулаками, картинно причитая, словно удивляясь неблагодарности девушки. — Слышишь, Добромир?! Слышишь, что эта тварь неблагодарная несёт? Я-то думала, вырастим, как свою кровиночку! После того как я выхаживала эту дрянь, ночей не спала?! После нашей милости, когда стало ясно что девка ополоумела! После того как Станойло, благодетель, согласился взять эту… ЭТО! Она отказывается! Да за что мне это? Женщина картинно бухнулась на пол на колени, закрыв лицо руками, при этом зорко наблюдая через растопыренные пальцы за реакцией мужа. Добромир поднялся. Медленно, как гора, сдвигаемая подземным толчком. Его тень накрыла Веяну-Марусю, леденя душу. В его глубоко запавших глазах не было ни изумления, ни гнева. Было что-то страшнее – абсолютная, безжизненная пустота. И в этой пустоте – решение. Он сделал один шаг. Огромный, тяжёлый. Веяна инстинктивно отпрянула, спина упёрлась в холодную стену. Она подняла руки в немом, жалком жесте защиты. Удар был коротким, страшным в своей простоте и мощи. Не кулаком. Открытой ладонью. Но ладонью человека, привыкшей валить лес и ломать хребты непокорным быкам. Он пришёлся по щеке с такой силой, что Веяна-Маруся не упала – её отбросило. Она ударилась затылком о стену, мир взорвался белыми искрами и оглушительным звоном. Боль – острая, жгучая, сковывающая – пронзила щёку, челюсть, вонзилась в мозг. Она не закричала. Воздух вырвался из лёгких хриплым стоном. Она сползла по стене, не в силах удержаться на дрожащих ногах, мир плыл и темнел. Кровь – тёплая, солёная – наполнила рот, сочась из разбитой губы. Звон в ушах заглушал визг Драганы: — Вот! Вот как надо с дурью! Неблагодарная тварь! Мы тебя приютили, кормили, а ты… ты смеешь отказываться от такого счастья?! От такого будущего?! Да тебя на помойке Станойло из милости берёт! Да ты в ножки ему сама кланяться должна! Веяна-Маруся сидела на полу, прижимая окровавленную ладонь к распухающей щеке. Глаза, залитые слезами боли и унижения, смотрели сквозь Драгану, сквозь Любоцу (которая хихикала, прикрыв рот рукой), на дядю. На того, кто позволил её отравить и покалечить. На того, кто позволил превратить её в скотину. На того, кто предал родную кровь. Он стоял над ней как скала. В его глазах не было ни капли сожаления. Только холодное подтверждение: она – вещь. Вещь, которая осмелилась заговорить. Вещь, которую нужно поставить на место. — Запри её, — прозвучал его голос. Глухой, безжизненный, как скрип камня. — В чулан. До свадьбы. Чтобы дурь выветрилась. Слово отрезвило ледяным ужасом. — Свадьбы? — прошептала Веяна сквозь кровь и слёзы, не веря ушам. Срок! Он наступил? Драгана ухмыльнулась, злорадство смешалось с торжеством. — Да, дура! Небось думала, весна ещё не скоро? Господин Караджич не стал ждать! Приданое почти собрано – овцы отобраны, яйца скоро будут. Через три дня Митар приедет за тобой! Через три дня ты станешь его женой! А пока – сиди и подумай о своём счастье! Через три дня. Слова ударили сильнее пощёчины Добромира. Конец. Абсолютный и бесповоротный. Веяна не сопротивлялась, когда Драгана и Любоца, брезгливо ухватив её под мышки, потащили по полу, как мешок с картошкой. Её ноги волочились, не слушаясь. Боль в лице пульсировала в такт бешеному стуку сердца. Мир сузился до тумана боли и ужаса. Старый чулан. Её первая тюрьма в этом теле. Дверь с громким скрежетом захлопнулась. Щёлкнул тяжёлый железный засов снаружи. Темнота. Густая, почти осязаемая, как чёрная вата. Знакомый, удушающий коктейль запахов: прелая солома тюфяка, плесень, её собственный немытый пот, и теперь – резкая, едкая нота свежей крови на губах. А ещё… глубже, под всем этим – острый, тошнотворный запах крысиного помёта. Он всегда был здесь, но сейчас, в полной темноте, с обострившимися от страха чувствами, он врезался в сознание с новой силой. Она осталась сидеть на полу у двери, спиной к грубым доскам. Слёзы текли ручьями, смешиваясь с кровью на подбородке, капая на грубую ткань платья. Боль в щеке была огненной, но она меркла перед болью в душе. Три дня. Всего три дня. И конец. Продана. Как скот. Передана из одних рук в другие, более жестокие. Мысли о Митаре, о его "настойчивости", о будущем в доме Станойло вызывали панический ужас, от которого хотелось биться головой о стену. Отчаяние было бездонным. Безвыходным. Она была заперта. Физически – в этом вонючем чулане. Метафорически – в этом огромном, ненавистном теле. Социально – в положении бесправной девки, проданной за овец и яйца. Кто поможет? Отец? Его добрые глаза были лишь призраком в чужих воспоминаниях. Он мёртв. Дядя? Даже не смешно – его умом крутит Драгана. И кто поможет? Никто. Абсолютно никто. Она просидела так, не зная, сколько времени. Минуты? Часы? Темнота и тишина давили, как саван. Боль немного притупилась, сменившись глухой, ноющей пульсацией. Слёзы иссякли, оставив после себя жгучую сухость и опустошение. Она уткнулась лбом в колени, обхватив голову руками. Руки… Эти огромные, неуклюжие руки… Они были сильными. Она помнила, как с трудом, но месила тяжёлое тесто, как таскала полные ушаты воды. Сила была. Но что толку? Вышибить дверь? Её тут же поймают, изобьют до полусмерти, а потом всё равно отдадут Станойло. Или убьют. А ещё эти странные приступы слабости первое время, головокружения… И вкус – горький, вяжущий вкус травяного отвара. Слащавый, противно-сюсюкающий голос тётки: “Выпей, Веюшка… Выпей…”. И чернота, вязкая, тяжёлая – потом. Что если… и сейчас тётушка решит подпоить её? А потом будет не сбежать – окрутят, подложат… Ужас отрезвил. Запах крысиного помёта снова ворвался в ноздри, настойчивый, отвратительный. Она машинально потёрла нос. Крысы… Они всегда были здесь. Шуршали по ночам в углах. Она их боялась. Но сейчас… сейчас этот запах вызвал не страх, а странную, горькую ассоциацию. Даже крысы были свободны. Они приходили и уходили. Как? Где их лаз? Мысль мелькнула, как слабая искорка в кромешной тьме. Она отогнала её. Безумие. Но запах не отпускал. Он был вездесущим напоминанием о том, что в этой каменной и деревянной тюрьме есть щели. Дыры. Пути наружу. Веяна-Маруся медленно подняла голову. Глаза, привыкнув к темноте, начали различать смутные очертания. Полуразвалившийся соломенный тюфяк в углу. Ведро. И стены. Грубо сколоченные доски. Со щелями. Она знала, что у задней стены, за тюфяком, щели были шире. Туда, в тёмный угол, редко добирался свет, и запах крысиного помёта оттуда шёл самый сильный. Сердце забилось чаще, но уже не только от страха. От чего-то другого. От зарождающейся, безумной надежды. Она встала. Медленно, осторожно, прислушиваясь. Снаружи было тихо. Дом, казалось, заснул. Она пробиралась на ощупь вдоль стены, спотыкаясь о неровности пола. Запах усиливался. Вот он, угол. Вот тюфяк. Она отодвинула его, подняв облако пыли и усиливая вонь. Пол здесь был земляной, утрамбованный, холодный. Она опустилась на колени. Руки, дрожа, ощупали доски стены. Да, здесь. Щели. Не просто щели – в одном месте, в самом низу, где доска почти сгнила, было отверстие. Небольшое, размером с её кулак, но… отверстие. Она сунула в него пальцы. Холодный ночной воздух снаружи! И запах свободы – запах мокрой земли и далёкого леса, смешанный с той самой отвратительной вонью крысиного гнезда где-то рядом. Отсюда. Через это отверстие крысы ходили на волю. Значит… где-то снаружи, у самого фундамента, должно быть продолжение. Лаз. Не для человека, конечно. Но… лаз. План родился не как чёткая схема, а как серия вспышек в темноте сознания. Вспышка первая: Нужно сделать лаз больше. Вспышка вторая: Чем? Её глаза упали на ведро в углу. Железное ведро, с острым, хоть и зазубренным краем. Им можно копать. Подрывать землю под досками. Вспышка третья: Когда? Только ночью. Когда все спят. Когда шорох земли и скрежет металла могут быть приняты за крыс. Вспышка четвёртая, самая страшная и самая яркая: Куда бежать? Она не знала этого мира. Помнила только скотный двор, дорогу в село да бескрайние леса и поля вокруг. Но знала одно: Лучше умереть в лесу, чем жить у Станойло. Вспышка пятая: Еда? Вода? Украсть. Перед побегом. Хлеб. Сало. Лук. Что-то из припасов в сенях. Риск огромный. Но риск остаться – верная погибель. Три дня. Всего три дня. И три ночи. Первая ночь – подготовка. Нужно ослабить доски, подкопать землю. Вторая ночь – расширить лаз, проверить, можно ли протиснуться. Третья ночь – побег. С едой. В темноту. Навстречу неизвестности. Это был план самоубийцы. Шансов почти не было. Её поймают. Заблудится. Умрёт от голода или холода. Съедят волки. Но эти риски казались ничтожными по сравнению с судьбой, уготованной ей через три дня. Страх не исчез. Он сжимал сердце ледяной рукой. Но теперь к нему примешалось другое чувство – азарт загнанного зверя. Ярость. Решимость. Она снова ощупала края отверстия. Острый край гнилой доски вонзился ей в палец. Боль была острой, реальной. Хорошей. Она не отдёрнула руку. Эта боль была её болью. Её решением. Её бунтом. Веяна-Маруся отползла от стены, вернулась к двери, на своё место. Она прижала окровавленный палец ко рту, вновь ощущая солёный вкус собственной крови. В темноте чулана, среди вони крысиного помёта и прелой соломы, родилась не надежда. Родилась безумная, отчаянная воля к свободе. Запертая птица нашла щель в клетке. Теперь предстояло расширить её – зубами и ногтями, если понадобится – и вырваться на волю. Пусть в ночь. Пусть навстречу гибели. Но вырваться. Она прислушалась к тишине дома. Скрипнула половица. Чей-то храп. Все спят. Первая ночь её тайной войны началась. Она взяла холодное, тяжёлое ведро. Её руки, большие и неуклюжие, сжимали ручку с новой силой – силой решимости. Птица начала клевать стену своей тюрьмы.