De profundis. Мусины волшебные плюшки

Три ночи. Три ночи каторжного труда в кромешной тьме, под аккомпанемент собственного прерывистого дыхания и далёкого храпа из горницы. Три ночи, когда страх быть пойманной заставлял сердце биться так громко, что казалось, его стук разнесётся по всему дому. Веяна-Маруся копала. Железным краем ведра, ногтями, которые ломались и кровоточили, куском отколовшейся доски. Она подрывала землю под прогнившей нижней доской чулана, расширяя вонючее крысиное отверстие в щель, а затем – в лаз. Работа была мучительной и медленной. Каждый скрежет металла о камень или корень заставлял её замирать, прислушиваясь к малейшему звуку снаружи. Каждая пригоршня выброшенной земли казалась горой, которую могли заметить. Запах сырой земли и крысиного помёта въелся в кожу, смешался со страхом и потом. Руки и спина горели от непривычного напряжения, мышцы кричали протестом. Но мысль о Митаре, о его «настойчивости», о доме Станойло, придавала её движениям яростную, отчаянную силу. К утру третьего дня – последнего перед тем, когда за ней должен был приехать Митар – лаз был готов. Небольшой. Очень небольшой. Ей предстояло протиснуться, как той самой крысе, на брюхе, под низко висящей балкой фундамента. Земляная осыпь под досками говорила о том, что снаружи тоже нужно будет копать, но уже на свободе. Последний день прошёл в гнетущем ожидании. Драгана сияла злорадным торжеством, принарядив Любоцу и заставляя Веяну с удвоенной силой драить полы и чистить медную посуду – «чтоб не осрамила род перед женихом». Добромир молча точил топор во дворе, его каменное лицо было непроницаемо. Каждый его взгляд, брошенный в сторону чулана (теперь уже не запертого, ибо зачем запирать то, что завтра отдадут?), заставлял Веяну-Марусю внутренне сжиматься. Видела ли она подозрение в его глазах? Или это был лишь ужас, рисующий монстров на стенах? Она работала, как автомат, мыслями уже в предстоящей ночи. Ей нужно было украсть припасы. Нож. Соль. Сухари. Всё остальное – роскошь. Риск был огромен. Кладовая находилась в сенях, рядом со спальней Драганы и Добромира. Малейший шорох – и всё. Наступила ночь. Последняя ночь в этом аду. Дом затих, погруженный в тяжёлый, усталый сон после хлопот предсвадебного дня. Даже Любоца не ворчала во сне. Веяна-Маруся лежала на своём соломенном тюфяке в чулане, не дыша, слушая. Счёт времени шёл на удары её собственного сердца, гулкие в тишине. Полночь. Пора. Она поднялась беззвучно, как призрак. Каждое движение было выверено мысленно за последние часы. Шаг. Пауза. Прислушаться. Ещё шаг. Темнота была её союзником и врагом одновременно. Она знала каждую скрипучую половицу, каждый угол. Но знало ли её тело? Неуклюжесть могла погубить всё. Она выскользнула из чулана в сени. Холодный ночной воздух ударил в лицо. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щели ставен, рисовал на земляном полу призрачные полосы. Справа – дверь в горницу, где спали тётка с дядей. Странно было называть теперь так предавшего родную кровь человека. Ну да бог ему судья… или в кого тут верят. Слева – выход во двор. Прямо – кладовая, завешанная грубым половиком. И там же, у порога, спали псы. Два лохматых, злобных сторожа, чей сон был чутким, а нрав – свирепым. Знание троп от старой Веяны... Мысль мелькнула, неосознанная. Но ноги сами понесли её не прямо к кладовой, а вдоль стены, в самый тёмный угол, где тень от печной трубы ложилась густой полосой. Старая Веяна, вечно голодная, знала этот путь к укромной щели в полу кладовой, куда иногда падали крошки. Маруся использовала эту память тела. Она прижалась к стене, сливаясь с тенями. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и застучит по полу, как глупая птица в клетке. Тише, тише! Псы заворчали во сне. Один из них, Буян, более чуткий, поднял голову, уши насторожились. Чужой запах? Или просто крыса? Веяна замерла, не дыша. Буян обнюхал воздух, фыркнул и снова опустил голову на лапы. Девушка беззвучно выдохнула. Пронесло. Она двинулась дальше, крадучись, как кошка, которой не место в доме. Вот кладовая. Половик. Она осторожно, миллиметр за миллиметром, приподняла его. Под ним – знакомый, едва заметный глазу выступ доски. Старая Веяна подпилила его годами тайных визитов. Маруся нажала пальцем. Доска с тихим скрипом поддалась. Открылась узкая щель, ведущая в подполье под кладовой. Запах земли, мышей и… еды. Она просунула руку. Нащупала полку. Хлеб! Чёрствый, но целый каравай. Сухари в холщовом мешочке! Мешочек с солью! И… о, удача! Зазубренный кухонный нож, забытый кем-то после разделки мяса. Она схватила всё это, дрожащими руками сунула в заранее приготовленный узел из старой тряпки. Нож пристроила за пояс, под кофтой. Острый холодок стали у бедра одновременно страшил и обнадеживал. Последний раз оглянулась в тёмную щель кладовой. Больше ничего. Бежать! Обратный путь вдоль стены казался ещё страшнее. Каждый шорох собственных ног, каждый стук сердца был громоподобным. Но псы не проснулись. Тень поглотила её снова у входа в чулан. Теперь самое трудное. Сама лазейка. Она сбросила верхнюю грубую кофту – в одной тонкой рубахе будет легче пролезть. Узел с припасами привязала к поясу. Нагнулась, заглядывая в чёрную дыру под доской. Запах свободы и крысиных экскрементов ударил в нос. Сердце опять забилось бешено, птица в клетке рвалась на волю, разбиваясь о прутья рёбер. Страшно. Безумно страшно. Темнота. Неизвестность. А если лаз завален снаружи? Если псы поднимут лай? Если дя… Добромир проснётся? «Лучше умереть в лесу, чем жить у Станойло». Мысль пронеслась, чёткая и холодная. Она вползла головой вперёд в узкое земляное горло. Теснота была ужасающей. Грубые доски скребли спину и плечи, земля сыпалась за воротник. Она двигалась, отталкиваясь локтями и коленями, чувствуя, как узел с припасами цепляется за корни. Воздуха не хватало. Паника сжимала горло. Выберусь! Должна выбраться! Она ползла, царапаясь, задыхаясь, отчаянно работая локтями. Впереди – мгла. Земляной потолок давил. И вдруг – холод! Резкий приток свежего, влажного воздуха! Она высунула голову наружу. Свобода! Ночь! Звёзды, бледные в предрассветном небе! Она была снаружи! У самого фундамента дома, в густых зарослях лопухов и крапивы. Но лаз был мал. Торс прошёл, а широкие бёдра застряли. Отчаяние ударило с новой силой. Она извивалась, как червь, царапая кожу о края дыры, отталкиваясь руками от мокрой земли снаружи. Земля осыпалась. С глухим чавкающим звуком она вырвалась, вывалившись на сырую траву лицом вниз. Грязь. Холодная, мокрая, живительная грязь свободы. Она лежала, задыхаясь, прижимаясь к земле, слушая. Ничего. Только стрекотание последних сверчков и далёкий крик ночной птицы. Дом молчал, тёмный и угрюмый, нависая над ней. Теперь – прочь. Крадучись мимо цепного пса... Он спал у себя в будке, на другой стороне. Но путь к лесу лежал мимо него. Веяна поднялась на четвереньки, потом медленно, очень медленно встала во весь рост, прислонившись к холодным брёвнам дома. Тело дрожало от напряжения, холода и адреналина. Она выглядела жалко: в грязной, порванной в нескольких местах рубахе, с лицом, перемазанным землёй и кровью от царапин, с узлом за поясом. Осторожно, шаг за шагом, она двинулась вдоль стены, противоположной от крыльца. Каждый хруст веточки под ногой заставлял её замирать. Вот угол дома. Она заглянула. Пёс! Тёмная, лохматая куча у забора. Он шевельнул ухом – услышал? Или снится что? Она прижалась к стене, не дыша. Прошла вечность. Пёс засопел и затих. Теперь – открытое пространство. От дома до леса – метров пятьдесят утоптанного двора. Самый опасный участок. Веяна сделала глубокий вдох, запахнула рубаху потуже, сжала в руке рукоять ножа за поясом – не для псов, для самоуспокоения – и побежала. Не грациозно, а тяжело, неуклюже, как бежит медведь, но изо всех сил. Каждый шаг грохотал в её ушах. Она ждала лая, крика, топота ног с крыльца. Ничего. Только её собственное хриплое дыхание и стук крови в висках. Трава под ногами сменилась тропинкой, потом – первыми кустами у опушки. Она вбежала под сень деревьев, как в объятия спасителя, и рухнула за густой куст орешника, обнимая холодную землю. Оглянулась. Дом Добромира стоял тёмным силуэтом на фоне чуть светлеющего неба. Безмолвный. Ничего не подозревающий. Псы не лаяли. Они не увидели её. Не услышали. Она сделала это. Выбралась. Но это был лишь первый шаг. Она была на воле. Без тёплой одежды. С жалкими припасами. В незнакомом, враждебном мире. Предрассветный туман уже стелился по низинам, как молочная река, скрывая тропы и тая невидимые опасности. Холод пробирал до костей. Она встала. Ноги дрожали, но держали. Знание путей от старой Веяны... Оно всплыло само собой. Не карта, а ощущение. Вон там, за кривой берёзой – протоптанная звериная тропка. Она ведёт не в село, а вглубь леса. К старому болоту. А за болотом – река. И дальше – неизвестность. Но подальше от людей. Подальше от Станойло. Она ступила на тропинку. Туман окутал её, скрыв от ненавистного дома, от прошлой жизни. Сердце всё ещё колотилось, как та самая птица, но теперь – не о прутья клетки, а от страха и невероятного, головокружительного ощущения свободы. Она скользнула в серую, влажную пелену, оставив позади запах навоза, ненависти и крысиного помёта. Впереди был холод, голод, страх и бескрайний, незнакомый мир. Но это был её путь. Её побег. Её рассвет. Она шла, растворяясь в тумане, шаг за шагом углубляясь в лес. За спиной, на востоке, небо начинало алеть. Первый рассвет Веяны-Маруси на свободе. Рассвет, окрашенный не в розовые тона надежды, а в серые краски выживания. Но это был её рассвет. И этого было достаточно. Пока достаточно. Она шла навстречу холоду, туману и неизвестности, с ножом у бедра и мешочком сухарей на поясе. Птица вырвалась. Теперь предстояло научиться летать. Или умереть свободной.