De profundis. Мусины волшебные плюшки

Лес, сначала казавшийся спасением, быстро превратился в новую преграду. Тело Веяны, доставшееся Марусе, пусть и было довольно выносливым, не было приспособлено к долгим переходам. К тому же девушка всё больше утверждалась в мысли, что “тётушка” и потом подпаивала Веяну всякими “травками”. Потому что симптомы были прямо-таки характерными. А ещё неровная дорога, корни, камни, ночной холод, да и солнце днём. Это было трудно, но желание жить свободно, без страха, без давления чужой воли гнало её вперёд. Дни сливались в монотонную череду шагов по бесконечным тропам, переходившим в колеи просёлочных дорог. Ноги, привыкшие к тяжёлой работе, но не к долгим переходам, горели и ныли, натираемые грубыми, рваными башмаками, найденными брошенными у покосившейся лесной сторожки. Тело Веяны-Маруси, эта громоздкая крепость, которую она ненавидела, теперь было её единственным капиталом – источником выносливости, пусть и медленной, упорной. Она шла, подчиняясь инстинкту выживания, пригнув голову, как загнанный зверь. Страх стал её тенью. Страх погони (хотя разум говорил, что вряд ли Добромир или Станойло бросятся в погоню за одной сбежавшей «дурой» – слишком унизительно, проще найти другую). Страх голода – мешочек с сухарями и солью таял с угрожающей скоростью. Страх людей. Каждая встреча на дороге заставляла сердце замирать. Мужик с топором за поясом, гнавший пустую телегу? Не из их ли села? Старуха с клюкой, косившая на неё подслеповатые глаза? Не сообщница ли Драганы? Она научилась прятать лицо в капюшон из грубой мешковины, сшитый наспех из старого мешка, стыдясь и своих черт, и своей неуклюжей полноты, выдававшей крестьянское происхождение. Первое чудо случилось на третий день, у разбитой дождями дороги. Она присела отдохнуть под огромным вязом, сжимая в кармане рукоять ножа, когда увидела его. Странник. Не нищий, не крестьянин. Человек в длинном, выцветшем от солнца и дорожной пыли плаще, с посохом из причудливо изогнутого дерева. Лицо скрывал капюшон, но руки, сложенные на коленях, были тонкими и жилистыми. Перед ним тлела маленькая, глиняная жаровня. Веяна-Маруся наблюдала из-за дерева, затаив дыхание. Странник не разводил костра, не искал хворост. Он просто сидел, глядя на угли в жаровне. И угли… горели. Ровно, ярко, без единой струйки дыма. Без треска. Без пламени. Как маленькие, самоцветные солнца, вмурованные в глину. Тепло от них исходило ощутимое, даже на расстоянии, сухое и чистое. Веяна впилась в это зрелище. В её мире – мире Драганы, навоза и грубой силы – такого не было. Магия? – пронеслось в голове Маруси. Настоящая магия? Но странник не шевелился, не произносил заклинаний. Он просто… сидел. И огонь слушался его молчаливого приказа. Она увидела, как он протянул руку и погладил один из угольков. Тот вспыхнул чуть ярче, как котёнок, которого почесали за ухом. Огонёк? Дух? – металась мысль. Но она не смела спросить. Чудо было слишком хрупким, слишком чужим. Она ушла, когда странник поднялся, аккуратно погасив угли лёгким движением ладони – они просто потухли, без пепла, без запаха. Жаровня стала холодным куском глины. Мир оказался шире и страннее, чем она думала. И в этой странности таилась не только опасность, но и… возможность? Но если это – редкий дар, который не афишируют? Это всё стоит обдумать. Если у неё и не будет такого дара – у неё есть знания, умения и упорство. Казавшаяся бесконечной дорога вывела её к перекрёстку, где стоял покосившийся верстовой столб. Здесь, под навесом из жердей, обтянутых рваным полотном, ютилась придорожная харчевня – «У Ставра». Запах пережаренного сала, кислых щей и чего-то приторно-сладкого витал в воздухе, смешиваясь с запахом конского пота и дёгтя. В животе заурчало предательски громко. Сухари кончились два дня назад. Она постояла в нерешительности, перебирая в кармане последние медяки, выменянные у проезжей торговки на горсть лесных орехов. Голод и любопытство победили страх. Она вошла. Шум, гам, чад. Мужики в пропотевших зипунах, возницы, пара солдат с усталыми лицами. Все орали, хлебали щи деревянными ложками, играли в кости. Веяна прижалась к стене, стараясь быть незаметной. Хозяйка, дородная баба с лицом, как печёное яблоко, окинула её оценивающим взглядом. — Чего, девка? Щей? Каши? Али сласти отведать? — крикнула она через гул. «Сласть». Слово прозвучало как насмешка. Но пустота в желудке была сильнее. Веяна кивнула, сунув в потную ладонь хозяйки один медяк. Та фыркнула, но сунула ей в руку что-то тяжёлое и липкое на грубом листе лопуха. Это был «пирог». Вернее, его жалкая пародия. Толстая, жёсткая, как подмётка, лепёшка из серой муки, обильно, до неприличия, залитая чем-то темно-коричневым и липким. Сироп. Медовый, судя по запаху, но до одури приторный, с оттенком жжёного сахара и дешёвой патоки. Он блестел, как смола, и тут же прилипал к пальцам, к губам, ко всему, чего касался. Веяна-Маруся откусила. Жёсткое тесто с трудом поддавалось зубам, сироп тут же облепил язык, нёбо, зубы сладкой, удушающей плёнкой. Это была не еда. Это была атака на вкусовые рецепторы. Грубая, примитивная попытка обмануть голод сладостью, не давая ни насыщения, ни удовольствия. Она вспомнила «шедевр» Любоцы. Тот был отвратителен, но хоть претендовал на статус. Это… это было просто топливо. Грубое, дешёвое топливо для тела. Но голод заставил откусить ещё раз. И ещё. Сироп тёк по подбородку, прилипая к мешковине. Она ела, глядя в пол, стыдясь своей жадности и этого жалкого подобия пищи. И вдруг, сквозь эту липкую слащавость, сквозь горечь некачественной патоки, ударило воспоминание. Яркое, как вспышка. Её кухня. Тонкий блинчик, только что снятый со сковороды. Она смазывает его тонким слоем настоящего, душистого, цветочного мёда. Тёплый мёд, впитавшийся в нежную пористую текстуру… Потом – щепотка крупной морской соли. Хрусткие кристаллики на языке, взрывающиеся контрастом – сладость и солёность, глубина и чистота. Идеальный баланс. Просто. Совершенно. Настояще. Слёзы брызнули из глаз. Не от сиропа, прилипшего к горлу. От тоски. От острой, режущей тоски по настоящему вкусу. По мастерству. По чистоте. По тому чувству, когда еда – это не просто топливо и не грубое забвение, а искусство, радость, гармония. Тоска по её миру, где понимали разницу между сахарной глазурью Любоцы, «сластью» этой придорожной харчевни и идеальной лепёшкой, испечённой с душой и знанием. Она дожевала остатки липкой гадости и потратила ещё один медяк на кружку чего-то кислого и мутного, что носило название “граппия”, чувствуя себя ещё более опустошённой, чем до еды. Голод притупился, но душевная боль от контраста между тем, что было, и тем, что есть, стала острее ножа за её поясом. Она вышла из харчевни, и сполоснула руки в лошадиной поилке, обтерев их об подол платья. Воздух показался чище, но горечь во рту и в сердце осталась. Следующая встреча с необычным произошла уже на выезде из крошечной деревушки, куда её подбросил угрюмый возчик с телегой сена. У колодца поднялся крик. Ребёнок, лет пяти, ревел благим матом, зажимая окровавленную ладонь – порезался, видимо, об острый край ведра. Мать металась причитая. И тут подошла старуха. Не просто старуха, а знахарка. Веяна узнала её по глазам – острым, как у сороки – и по пучку сухих трав, торчащему из-за пазухи. Знахарей побаивались, но и уважали. Старуха не суетилась. Она взяла окровавленную ручонку ребёнка, не обращая внимания на его рёв. Наклонилась. И зашептала. Негромко, быстро, нараспев. Слова были непонятны, похожи на шорох сухих листьев или журчание ручья. Она водила пальцем над порезом, не касаясь его. Веяна-Маруся, затаив дыхание, смотрела, как сквозь неё. Верила ли она? В её мире врачи лечили пиявками и кровопусканием. Магия огня у странника была далёкой диковинкой. А тут… Кровотечение замедлилось. Прямо на глазах. Ярко-алая кровь стала темнеть, густеть. Края пореза, рваные и воспалённые, будто… стягивались. Не мгновенно, но видимо. Через минуту на месте глубокой царапины остался лишь розовый след, похожий на старый шрам. Ребёнок перестал реветь, удивлённо разглядывая свою ладонь. Мать ахнула, осеняя себя каким-то защитным знаком. Знахарка сплюнула через левое плечо, сунула матери в руку корешок какого-то растения и ушла, не взяв ни гроша. Веяна стояла, ошеломлённая. Шёпот. Травы. И рана затянулась. Это не было похоже на угольки странника. Это было… земное. Примитивное. Но работающее. Магия здесь была не просто диковинкой. Она была частью жизни. Разной. Странной. Иногда пугающей. Но реальной. Она снова шла по дороге, теперь уже не просто в неизвестность, а в мир, где правила были иными. Где в жаровне могли жить огненные духи, а шёпот знахарки мог заживлять раны. Где еда была либо грубым топливом, либо орудием пытки для гурмана в её душе. Тело её устало, ноги были в ссадинах, живот урчал от «сласти», а в душе бушевал вихрь противоречий: тоска по утраченному мастерству, страх перед неведомым миром, жгучее любопытство к его тайнам и ледяное воспоминание о том, от чего она бежала – о каменном лице Добромира, о слащаво-ядовитой улыбке Драганы и о циничном взгляде Станойло, оценивающего товар. Дорога вилась вперёд, теряясь в холмистой дали. Куда? Она не знала. Знало ли её тело? Старая Веяна, чьи воспоминания о дороге она интуитивно чувствовала, возможно, знала какие-то пристанища. Но Маруся боялась доверять этим смутным ощущениям. Она шла, гонимая страхом и надеждой, каждый шаг уводящий её дальше от ненавистного прошлого, но и глубже в пугающую, полную простой и необъяснимой магии неизвестность. Тоска по настоящему вкусу горела во рту слаще и горше любого мёда. Но она шла. Потому что остановиться – означало сдаться. А сдаться она больше не могла.