De profundis. Мусины волшебные плюшки

Признание Горазда после истории с булками изменило статус Маруси в пекарне лишь формально. «Помощь на кухне с утренней выпечкой» на деле означала: замес теста под придирчивым взглядом Вука, переноску готовых форм к печи, уборку после него же. Работа всё ещё оставалась каторжной. Руки, едва зажившие, снова покрывались ссадинами и трещинами от грубой муки и холодной воды. Спина ныла от тяжести. Да, от такой работы убавлялся вес – уходил жир (в основном водой через пот), и появлялись мышцы. В руки возвращались сила и ловкость. Это радовало. Но огорчало другое – к физической усталости добавился творческий голод. Он причинял почти физические муки, грызя изнутри. Маруся видела, как Богдана готовит свои медовые коржики – плотные, сладкие до оскомины, залитые зернистой глазурью. Видела примитивные пряники Вука. И каждый раз внутри неё поднималась волна протеста. Можно же иначе! – кричал голос Маруси, помнивший воздушные бисквиты, нежные кексы, тающие во рту пирожные. Голос, который теперь знал пропорции и температуру, но не имел выхода. Ведь те же коржики можно сделать не настолько приторными до сведённых зубов! А пряники! Да она может о пряниках лекцию прочитать – с множеством примеров и рецептур! Желание сделать что-то своё становилось всё нестерпимей. Её первая, крошечная зарплата – несколько медных и бронзовых монет, её плата за прошедшую седьмицу работы здесь – буквально жгла карман. Это был не просто заработок. Это был шанс. Шанс доказать не только Горазду, но и самой себе, что она может нечто большее, чем замешивать ржаной хлеб или драить котлы. Шанс показать, что она может не только замешивать и печь обычный хлеб, но и делать что-то особенное. Да даже тот же хлеб можно сделать… разным. Хотя бы показать отблеск утраченного мира этому. В один из дней, когда её отпустили пораньше, Маруся решила пройтись по ближайшим лавкам. Идея вызрела давно. Правда, придётся очень постараться, чтобы разобраться с печкой и температурой, но может… Сковородка? Надо попробовать. Так лучше получится. Она выбрала день, когда Горазд уехал по делам поставщиков, а Вук был особенно угрюм и сосредоточен на огромной партии хлеба для городской стражи. Богдана, увлечённая украшением своих глазированных “шедевров”, лишь брезгливо покосилась на неё. Ну и пусть. Маруся подождала, пока основная утренняя суета схлынет, и робко подошла к Цветане, мывшей горы посуды. — Цветана… — прошептала она, оглядываясь. — Я… я купила кое-что. На свои. И я… хочу кое-что приготовить. Испечь. Для всех. Как раз время после обеда будет. Это просто – я никому не помешаю. Высказав это, она замерла, вопросительно глядя на подругу. Цветана вытаращила большие глаза, вытерла мыльные руки о фартук. — Ты? Сама испечь? Что? — спросила она, искренне удивлённая. Цветана видела, что Горазд учит эту странную девицу, явно благоволя к ней, разрешает самой что-то делать, прислушиваясь к её мнению. Но чтобы она сама по себе что-то испекла? Так ещё не было! Но любопытство взяло верх над осторожностью. — И что? Цветана вся подалась вперёд. — Лакомство. Оно называется “бисквиты”. Это очень просто и вкусно, — быстро сказала Маруся. — И… кое-что для вкуса. Если, конечно, хозяин не против… Ну в целом, он был бы не против – ему нравилось видеть, когда Маруся что-то делает сама, а не копирует. Но его сейчас нет – а в пекарне верховодили в его отсутствие Вук и Богдана. И они старались оттеснить Марусю от печей и теста, поручая ей только тяжёлую и грязную работу. Ничего. Она не отступит. Она ещё заявит о себе. Цветана, поколебавшись – она всё ж побаивалась главных пекарей – согласилась поддержать. Ей было интересно – девушка уже видела, как идеи Маруси находят признание. — Хорошо. Я даже помогу тебе, только скажи чего делать и как. Но осторожно, сама знаешь… И убери потом за собой. А то Богдана… Она не договорила, но Маруся поняла. Главная пекариха явно искала повод, чтоб подставить Марусю. Ладно. Выгадав время, девушка взялась за дело. Мука, яйца, купленные у соседки-птичницы, вода – обязательно тёплая. Немного сахара. И самая большая ценность – крохотный пергаментный кулёчек с корицей и свёрточек со стручком ванили. Это поможет создать то, чего тут никогда не делали. Сердце колотилось как заполошное. Она знает как. Она сможет. И даже это тело и неловкость рук ей не помешают. Итак… Для начала место. Найдя свободный уголок на столе – благо Вук возился с ворчанием у печи, Богдана занималась своими недопряниками и коржиками. До неё им дела не было, равно как и подмастерьям. Поставив перед собой на стол небольшую миску, девушка уверенно разбила в неё яйца, добавила сахар и взяв протянутый Цветаной венчик, принялась взбивать содержимое миски. Да, это вам не миксер… но в этом теле было достаточно сил и выносливости. Яйца и сахар начали взбиваться в упругую пену. Затем она осторожно начала вводить муку, вмешивая её в пенистую массу. Получив в итоге густую массу, словно сметана, Маруся удовлетворённо кивнула. Теперь это в форму – и в сковороде выпечь. Цветана стояла рядом, вытянув шею, словно любопытный гусёнок. — Цветана, приготовь большую сковороду или противень, и смажь её аккуратно маслом. — А… Сейчас. Девушка метнулась выполнять просьбу. Пока Цветана разбиралась с противнем, Маруся достала стручок ванили, и осторожно отрезала треть стручка. Вскрыла его и тщательно выскребла ароматные семена. Их она вмешала в тесто. Теперь будет хорошо. Тонкий аромат растёкся по пекарне. А после выпечки он станет сильней. А остальное она пока сохранит – мало ли что. Будет на чём ещё испробовать – и так за эти крохи почти на серебряный потратила медяков. Цветана принесла противень, Маруся перелила и разровняла тесто, и они вместе отнесли будущий бисквит к печи. И осторожно поставили в уже притихший жар. Маруся молилась про себя, чтобы не подгорело, чтобы поднялось. Минуты тянулись мучительно долго. Она стояла у печи, не отрывая глаз от заслонки, вслушиваясь в тихое шипение теста. И вот – пошёл запах. Сначала просто тёплый, сладкий, вкусный запах сдобного теста. Потом – он. Ваниль. Сначала робкий, тонкий как ниточка, как паутинка, потом всё увереннее. Обволакивающий пуховым платком, будоража воображение. Он плыл по пекарне, нежный и настойчивый, перебивая привычные запахи хлеба, дыма и мыла. Вук приподнял голову от хлебов, нахмурившись. Богдана перестала глазировать, повернувшись к источнику аромата. Подмастерья переглянулись. Цветана замерла у котла, к которому вернулась, широко раскрыв глаза. Наступал важный момент. Маруся, помолившись, вынула противень. Простой, тонкий пласт бисквита. Золотистый, ровный, с нежной пористой структурой. Он пах чудом. Её чудом. Которое она сотворила своими руками. Своим умением и знанием. Пока он остывал, она сварила слабый сироп из воды и толики сахара, пожертвовав ещё крошечный кусочек ванильного стручка, и позвав на помощь Цветану, поручила перетереть в ступке до пыли сахар и немного корицы. Получилась ароматная смесь, от которой чуть щекотало в носу. Потом наступил финал. Она разрезала пласт на небольшие, скромные ромбики. Каждый сбрызнула чуть тёплым ванильным сиропом – не заливая, а лишь увлажняя. И щедро, не скупясь, посыпала каждый кусочек душистой смесью корицы и сахара. Простые бисквиты преобразились. Они благоухали. Искрились темно-золотистой пудрой. Маруся выложила их на чистую деревянную доску и поставила на стол, где обычно работники перекусывали. Все, кто был в пекарне, бросив свои дела, замерли, поражённые. — Это… для всех. Угощайтесь, — произнесла она тихо, отступая на шаг. Голос дрожал. — Это вам… сюрприз. Первой подошла Цветана. Она взяла кусочек осторожно, как драгоценность. Откусила. Её глаза округлились. — Маруся… это… это волшебно! — выдохнула она. Такого ей прежде не доводилось пробовать – так здесь просто не готовили! Нежный, воздушный бисквит, с плотной корочкой – и мягчайший внутри. Сладкий, с нотками ароматной ванили бисквит, тающий во рту, и яркое послевкусие корицы. Которая раскрывалась сладостью и слегка жгучей терпкостью. Невероятно! Девушка, с восторгом облизала пальцы, испачканные коричной сахарной пудрой, жмурясь от удовольствия и ухватила ещё один кусочек. Следом подтянулись подмастерья, с некоторым сомнением взяли по кусочку, попробовали и… смолотили в момент. Молчание взорвалось возгласами: — Ух ты! Такое… — Мягкое! А это что… — Это ваниль! Ваниль! Да такое… только в лавке видал – дорогая она! — А это чего? Поверх? Корица-аа?! Вкусно-то как! Парни галдели, с восторгом пробуя небывалое блюдо. Блюдо пустело. Маруся, кусая губы, стояла возле стола, немного смущённая такими восторгами от совсем простой выпечки. И тут случилось немыслимое. Вук Волкодав. Закончив с хлебами, он подошёл к столу, привлечённый шумом и незнакомым, дразнящим запахом. Он мрачно посмотрел на доску, на ликующих подмастерьев, на счастливую Цветану. Его взгляд скользнул по Марусе, стоявшей в тени. Без слов, с привычной гримасой недовольства, он взял один ромбик. Осмотрел. Понюхал. Потом откусил половину. Жевал медленно, не глядя ни на кого. Его лицо оставалось каменным. Он доел первый кусок. Потом… протянул руку и взял второй. Съел его так же молча, тщательно разжёвывая. Крошки коричного сахара застряли в его щетинистых усах. Он не сказал ни слова. Не похвалил. Не поругал. Просто развернулся и пошёл обратно к своей печи. Но факт был налицо: он съел два куска. Это была высшая награда. Богдана наблюдала за всем со своего стола, лицо её было непроницаемым. Когда восторги немного утихли, она медленно подошла к доске. На ней оставался один-единственный ромбик. Она взяла его изящно, двумя пальцами. Осмотрела со всех сторон с видом знатока. Потом откусила маленький кусочек. Её острый язык, привыкший к приторной сладости глазури, явно столкнулся с чем-то новым. Она поморщилась – то ли от неожиданности, то ли от неприятия коричной остроты. Но не выплюнула. Дожевала. Вытерла пальцы о фартук. И сухо обронила. — Слишком много этой… жгучей пыли, — процедила она, глядя на Марусю свысока. — Хотя… господам, может и пойдёт. И эта штука… Женщина пошевелила пальцами — Сухая. Но сгодится. Так и быть. Не скажу хозяину, что продукты переводишь… Тоже мне… мастерица. Деревенщина. Развернувшись, женщина вернулась к своей работе. Но Маруся успела заметить в её лице и взгляде досаду и недовольство. Её-то изделия с таким восторгом и радостью не поедали. Маруся принялась прибирать за собой – это правило было вбито на подкорку ещё с той жизни: закончила – убери. Порядок и чистота – главное в любом деле. Когда она закончила, в пекарню вошёл Горазд. Он сразу почуял необычный аромат – тонкую ваниль и тёплую корицу, смешавшиеся с привычными запахами. Поведя носом, приподнял бровь, обвёл пекарню внимательным взглядом. Заметил возбуждённых чем-то подмастерьев, необычно мрачного Вука, резковатые от досады движения Богданы. И Марусю, замершую в сторонке с лицом, на котором тревога смешивалась с надеждой. — Что здесь произошло? — голос мужчины звучал спокойно, но было ясно – он ждёт ответа. Первой ответила Цветана. — Хозяин! Это Маруся! Вы не ругайтесь на неё… Но она пекла... сама пекла… Эти… быквиты! Вкууусные! — девушка зажмурилась от воспоминания. — С ванилию и коринкой! И всем понравилось! Даже Вук два съел! Вот! Горазд посмотрел на подмастерьев и те наперебой закивали – что да, правда. — Вот как. Ты сама испекла? И откуда у тебя ваниль и корица? Девушка осторожно ответила. — Я купила… — Сама? На свои деньги? — Да. И яйца ещё… Только муку взяла. Извините. Горазд подошёл к Марусе. Его взгляд был непроницаем. — Хорошо. — У меня немного ещё осталось… я могу повторить. Мужчина поднял ладонь, прося тишины. Взяв оставшийся кусочек бисквита – Богдана не доела – он сперва тщательно обнюхал его, а потом положил его в рот и принялся неспешно пережёвывать, прикрыв глаза. В пекарне все замерли, ожидая решения. Наконец Горазд открыл глаза. Он смотрел на Марусю. В его взгляде не было восторга, как у подмастерьев, но было глубокое понимание. Он оценил не только вкус, но и смелость, инициативу, вложение собственных грошей, скрытый талант, прорвавшийся наружу. — Ваниль… — произнёс он задумчиво. — Дорогое удовольствие. Корица… смело. Сочетание… неожиданное. Сироп пропитал хорошо. Бис-квит… воздушный. Мягкий, нежный. Мне нравится. Он помолчал, раздумывая. Богдана уже приготовилась услышать хоть какую-то критику. — Это …смело. Очень. И я даю тебе добро. Пеки в свободное время… для своих. Но специи и пряности – это дорого. Не разорись. И не переборщи. И не забывай про основную работу. Это было не просто разрешение. Это было признание. Признание её права творить. Пусть пока в скромных рамках, для своих. Но это был прорыв. Ванильный шёпот её мечты и коричный взрыв её таланта пробили брешь в суровой реальности пекарни. Даже предупреждение Горазда звучало как напутствие, а не запрет. — Хорошо, хозяин, — выдохнула Маруся, чувствуя, как камень спадает с души. — Спасибо. Когда Горазд ушёл, в пекарне воцарилось неловкое молчание. Подмастерья сновали, избегая смотреть на Марусю, но на их лицах читалось уважение. Богдана яростно тёрла уже чистый котёл. Вук грохнул заслонкой печи. Но Маруся стояла у стола, касаясь пальцами крошек ванильно-коричного бисквита на доске. Она чувствовала их на губах – сладость ванили и тёплый жар корицы. Это был вкус её маленькой победы. Вкус того, что Маруся – не призрак, не чернорабочая, а пекарь, способный творить волшебство даже из простой муки и яиц. И она знала – это только начало. Осторожное, как ванильный шёпот, но неотвратимое, как коричный взрыв.