Тыквы, хвосты и Ганнигрэмы

Вечером 30 октября они оказались на просторной, наполненной ароматами кухне своего дома. За окном царил сырой и туманный балтиморский вечер, сквозь сумрак которого медленно кружились первые сухие листья, словно шепча о приближающейся ночи призраков и таинственных приключений. А внутри царила атмосфера домашнего уюта, пропитанная волшебными ароматами пряной корицы, острой гвоздики и сладковатой мякоти свежей тыквы. Длинный массивный дубовый стол, обычно предназначенный для впечатляющих кулинарных шедевров, теперь был покрыт старыми пожелтевшими газетами. Поверх них возвышались несколько тыкв всевозможных форм и размеров — от миниатюрных декоративных экземпляров до исполинского «Атлантического гиганта», выбранного Уиллом с особой гордостью и тщательностью. В самом сердце стола мерцали свечи, заключенные в тяжелые старинные канделябры, создавая причудливую игру света и теней, отражающуюся в блестящей поверхности древесины и оживляя пространство загадочными очертаниями. Ганнибал, одетый в свой любимый кашемировый кардиган цвета глубокого бордо, аккуратно резал острейшим ножом, создавая идеально ровные контуры и тонкие линии. Тыква в его руках превратилась в образец стиля: на ее гладкой кожице появился идеальный рисунок — выразительные глаза, широкая ухмыляющаяся улыбка и забавные завитки вокруг лица, играющие с огнем свечей внутри. Уилл, облаченный в удобную мягкую фланелевую рубашку, уверенно держал обычный кухонный нож, вырисовывая на яркой оранжевой кожуре грозного волка с хищно обнаженными зубами. Его движения отличались простотой и решительностью, лишенные излишней филигранности, но исполненные темного очарования и неподдельного азарта. — Надо же, — задумчиво протянул Ганнибал, откладывая нож и оценивая работу мужа. — Оказалось, что мой дорогой супруг скрывал от меня еще одно дарование — способность создавать настоящие произведения искусства из простых фруктов. Правда, образы ты предпочитаешь довольно зловещие… Что ж, твои таланты неизменно восхищают меня, даже если иногда пугают. — Извини, дорогуша, — усмехнулся Уилл, поднимая взгляд. — Если твой маленький хулиган вызывает дрожь одним взглядом, то моему волку ничего другого не остается, кроме как открыто скалиться. — Красота действительно требует жертв, — с легким вздохом согласился Ганнибал. — Похоже, твой волк пожертвовал хорошими манерами в пользу первобытной дикости. Уилл поднял голову, и в его взгляде мелькнул искрящийся блеск веселья. Отложив нож, он театральным жестом торжественно выставил свою завершенную тыкву рядом с работой мужа. Работа Уилла буквально дышала жизненной энергией. Несмотря на техническое превосходство творения Ганнибала, его тыква казалась идеальной, но неживой. Между тем грубо высеченная морда волка источала дикое очарование, вызывая трепет и восхищение своей свободой и яркостью. Взгляд Ганнибала скользнул от одной тыквы к другой, задержавшись на образе мужественного хищника, исполненном простым кухонным ножом. Затем он перевел взгляд на Уилла, одаряя его теплой полуулыбкой. — Знаешь, дорогой, — проговорил он низким голосом, мягким и проникновенным, — каждый раз, глядя на тебя, я убеждаюсь, насколько ты удивительно коварный мальчик. Именно эта непредсказуемая, импульсивная сила, такая близкая твоей природе, покоряет мое сердце больше любых техник и приемов. Уилл фыркнул, но по щекам у него разлился легкий румянец. Он снова принялся вытирать руки о джинсы, хотя они уже были чистые, лишь бы избежать прямого взгляда Ганнибала. — Ну, знаешь ли… Просто повезло с формой. Эта тыква сама просилась, чтобы в ней вырезали нечто… зубастое. В отличие от твоего творения, — он мотнул головой в сторону тыквы Ганнибала, где изящные, но зловещие завитки обрамляли искаженную, почти демоническую ухмылку. — Оно выглядит так, будто собирается прочесть мне лекцию о декоративном применении каннибализма в искусстве барокко. Ганнибал склонил голову, наслаждаясь его смущением. — Он, по крайней мере, знает, как вести себя за столом. В отличие от твоего волка. — А мой волк знает, как этот стол захватить, — Уилл попытался парировать, но его голос дрогнул, когда он поймал на себе теплый, тяжелый взгляд Ганнибала. Он снова покраснел, чувствуя себя нагло разоблаченным подростком. Чтобы скрыть это, он снова склонил голову набок, пародируя щенка. — Может, ты просто завидуешь? Признавайся, наглый кот. Слова повисли в воздухе, и Уилл не отвел взгляда, выдерживая его, будто бросая вызов. Вместо язвительной ответной шпильки Ганнибал лишь тихо рассмеялся, и этот звук, теплый и бархатный, пробежал по коже Уилла приятным током. Импульсивно, движимый внезапной нежностью и желанием не восстановить, а окончательно нарушить это хрупкое равновесие, Уилл потянулся вперед. Его пальцы, все еще пахнущие сладковатой тыквой, обхватили запястье Ганнибала. Прикосновение не было ни легким, ни нерешительным — оно было твердым и властным, жестом, не допускающим возражений, которое не остановило, а скорее врезалось в тиканье часов в комнате, подчинив себе их ритм. — Наглый, терпеливый кот, — прошептал Уилл, и в его голосе не было шутки, только вызов и обещание, пока его большой палец уверенно проводил по тонкой шерсти кардигана на руке Ганнибала, словно отмечая территорию. Уголки губ Ганнибала дрогнули, выдавая сдержанную улыбку. — Кот? — он сделал шаг вперед, сократив расстояние между ними. Его пальцы, также все еще хранящие запах тыквы и гвоздики, легли на запястье Уилла, где застыли капельки оранжевого сока. Прикосновение было намеренно легким, но Уилл почувствовал его всем телом — словно волнами по коже. — Котам свойственны грация, терпение и безупречный вкус. Что, должен заметить, нельзя сказать о некоторых щенках. — А еще наглость и привычка скидывать чужие безделушки с полок, — парировал Уилл, хотя голос его стал тише, приобрел более личный оттенок. Ганнибал сократил и без того маленькое расстояние между ними еще на шаг. Теперь Уилл чувствовал исходящее от него тепло. — А щенкам, — продолжил Ганнибал, его взгляд скользнул вниз, к губам Уилла, — свойственна милая неуклюжесть, трогательная преданность и упрямая привычка бросаться на добычу, которая им не по зубам. Шутливый тон сменился чем-то более серьезным, словно натянутая струна. И в этот самый момент, будто почуяв, что хозяин отвлекся, к ним под ноги повалила вся свора. Семь пар умоляющих глаз уставились снизу вверх, а мокрые носы принялись деловито тыкаться в их руки и штанины. Уинстон, самый бесцеремонный, устроился прямо на лакированном ботинке Ганнибала, громко шлепая хвостом по полу в ожидании угощения. Напряжение момента разрядилось, словно лопнувший мыльный пузырь. Уилл фыркнул, присев на корточки, чтобы как следует почесать за ухом Бастера. — Кажется, они уверены, что мы разделываем тут ту самую телячью ногу, что была у тебя в духовке вчера, а не безобидные тыквы. Ганнибал с показным, но беззлобным отвращением посмотрел на Уинстона, растянувшегося на его лакированном ботинке. — Их безграничный оптимизм поистине восхищает. Как и слепая вера в то, что с моего стола когда-либо упадет что-то, пригодное для собачьей миски. — Хватит тешить себя иллюзиями, — Уилл, уткнувшись лицом в шерсть Макса, раздавал похлопывания и почесывания направо и налево. Его голос прозвучал приглушенно, но с твердой нежностью. — Они свое обязательно получат. Я всегда храню для них угощения. А вот что касается твоей добычи… Он выпрямился и посмотрел Ганнибалу прямо в глаза, выдерживая его взгляд без тени сомнения. — Может, эта добыча сама не прочь быть пойманной? Ответом стала не улыбка, а стремительное движение. Ганнибал наклонился к Уиллу, все еще сидевшему на корточках среди собак. Теплая ладонь легла на его щеку, заставляя поднять взгляд, а другая рука обхватила его под локоть, мягко, но неотвратимо поднимая на ноги. Собаки, ворча от неожиданности, расступились. Он поднял Уилла с колен одним плавным, уверенным движением, и прежде чем тот успел что-либо сказать, Ганнибал уже сократил оставшееся между ними расстояние. Его пальцы вплелись в непослушные кудри Уилла, откидывая его голову назад. Поцелуй был не вопросом, а утверждением — властным, безраздельным, не оставляющим места для сомнений в том, кто здесь ведет и кто готов следовать. Когда они, наконец, разорвали объятие, чтобы перевести дух, в воздухе висело лишь тяжелое, учащенное дыхание. Ганнибал, не отпуская запястья Уилла, повел его из кухни, и их путь в сторону спальни был отмечен неловкими и поспешными столкновениями с дверными косяками и мебелью, словно они были готовы собрать все углы дома своими плечами и бедрами. Они ввалились в спальню, и дверь с грохотом захлопнулась, отгородив их от всего мира. В полумраке, освещенном лишь светом прикроватных ламп, Ганнибал мощным, но расчетливым движением толкнул Уилла на застеленную кровать. Тот мягко погрузился в матрас, запрокинув голову — его взгляд, полный вызова и ожидания, был прикован к Ганнибалу. Тот стоял над ним, снимая кардиган с невозмутимым видом, будто только что закончил рабочую смену. Легкая улыбка тронула его губы. — Позвольте тогда предложить главное блюдо, — произнес он низким, обволакивающим голосом. — Подается незамедлительно.

***

— Ты ведешь себя как искусный реставратор, изучающий бесценный артефакт, — выдохнул Уилл, когда пальцы Ганнибала скользили по его ребрам, заставляя кожу покрываться мурашками. Каждое прикосновение было намеренно медленным, почти церемониальным. — Уже определил период создания? Стиль? Ганнибал издал низкий, бархатный звук, нечто среднее между смешком и стоном, когда губы Уилла нашли впадину у его ключицы. — Стиль, безусловно, экспрессионизм, — он провел ладонью по животу Уилла, чувствуя, как мышцы напрягаются под его пальцами. — Спонтанные мазки, буйство красок, но с безупречной анатомической точностью. Ты произведение искусства, созданное в порыве божественного вдохновения. Его рука, с невыносимым промедлением, двинулась вниз, к линии бедер, и Уилл невольно выгнулся, издав сдавленный стон. — Ганнибал… — его голос сорвался, когда ловкие и сильные пальцы впились в мышцы его ягодиц, массируя с такой интенсивностью, что нежная кожа покраснела. — Блядь. Ты делаешь это нарочно. — Что именно? — невинно поинтересовался Ганнибал, его дыхание горячим веером касалось шеи Уилла. Он наклонился и снова прикусил тот участок кожи на плече, что, казалось, сводил Уилла с ума, чувствуя, как тело под ним вздрагивает. — Это? — он провел языком по укусу, затем снова прижался губами, уже мягче, прежде чем еще раз укусить нежную кожу, заставляя Уилла стонать глубже, протяжнее. — Да… — Уилл вцепился ему в волосы, его пальцы дрожали. — Да, черт тебя побери. Именно это. Он перевернулся, заставляя Ганнибала оказаться под ним, и теперь его руки повторили тот же методичный, мучительный путь. — А ты… — Уилл наклонился, его губы коснулись старого шрама на груди Ганнибала, а язык обрисовал его форму. — Ты как отполированный мрамор. Холодный и совершенный с виду… — его рука скользнула между их тел, обхватив член Ганнибала, на что тот резко выдохнул, и его веки сомкнулись. — Но такой горячий внутри. Горячий и живой. Резкий, непроизвольный вздох вырвался из груди Ганнибала — короткий, прерывистый звук, который он никогда не позволил бы себе издать при других обстоятельствах. Его бедра, будто живущие отдельно от его воли, резко и коротко дернулись навстречу уверенному прикосновению Уилла, ища большего давления, более глубокого контакта. — Уилл… — его имя сорвалось с губ Ганнибала не как привычное, отточенное утверждение, а как хриплый, почти срывающийся на полуслове стон. В этом одном слове смешались и упрек, и мольба, и потрясение от собственной утраты контроля. Каждая струна его безупречного самообладания была натянута до предела и вибрировала от напряжения. Уилл почувствовал эту дрожь под своими пальцами, эту мгновенную, животную реакцию, и его собственное дыхание перехватило. Он медленно, нарочито приподнялся на локте, отрываясь от его кожи, чтобы увидеть, запечатлеть это редкое зрелище. Его глаза, темные и расширенные от возбуждения, встретились с горящим, почти диким взглядом Ганнибала. — Что? — его собственный голос прозвучал низко и приглушенно, но в нем явно читалось торжество. Он видел, как напряглись скулы Ганнибала, как сомкнулись его челюсти в тщетной попытке вернуть себе власть над телом. И тогда Уилл замедлил движения своей руки, которая все еще гладила член Ганнибала. Он свел их к едва ощутимым, легким как перо поглаживаниям, к обманчиво невинным касаниям, которые лишь скользили по поверхности, не давая того давления, того трения, которых так отчаянно требовало тело. — Это… — Уилл наклонился ближе, его губы почти касались уха Ганнибала, а его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало кожу. Он повторил его же вопрос, вымученный несколькими минутами ранее, вложив в него всю сладкую, язвительную месть. — …нарочно? Он видел, как зрачки Ганнибала расширяются еще сильнее, затмевая янтарные ободки, словно ночь скрывает последние отсветы заката. Видел, как его гортань совершила то самое непроизвольное, жаждой продиктованное движение — крошечный, но красноречивый жест, который Ганнибал никогда не позволил бы себе в присутствии кого бы то ни было другого. И Уилл наслаждался каждой секундой этого безмолвного, пылающего признания, этой уязвимости, которая была дороже любой победы. Это было чудо, над которым Уилл размышлял все чаще. Человек, словно высеченный из мрамора и льда, чьи улыбки были заранее просчитаны, а жесты безупречно поставлены. Ганнибал, чью душу окружала неприступная крепость с бастионами из эрудиции и рвами, полными крови. Он, всегда сохранявший контроль, всегда доминировавший, всегда бывший дирижером в оркестре собственной жизни. И все же здесь, в их постели, в тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием, эти стены медленно, но верно рушились. Не в результате штурма, а в результате капитуляции. В последнее время Уилл все яснее видел эти трещины в фасаде: мгновение расслабленной истомы после оргазма, когда его тело обмякло, а рука бессознательно искала Уилла; тихий, не фильтрованный смех, вырвавшийся в ответ на какую-то глупую шутку; и вот это — эту покорность собственному желанию, эту готовность позволить Уиллу видеть его распахнутым, незащищенным, нуждающимся. Это была не слабость. Нет. Это была иная форма силы — мужество быть увиденным без доспехов. И сердце Уилла сжалось от приступа такой нежности, что она почти была болью. Он наклонился еще ближе, его губы коснулись влажного виска Ганнибала, ощущая пульсацию крови под тонкой кожей. — Ты так прекрасен, — прошептал он, и его голос дрожал от искренности, грубый от страсти. Его рука мягко коснулась щеки Ганнибала, заставляя того встретиться с ним взглядом. — Ты слышишь меня? Ты невероятный. Такой сильный и такой открытый для меня. Мой удивительный, прекрасный мужчина. В его словах не было лести — лишь констатация факта, благоговейное признание той редкости, той чести, что ему выпала — видеть Ганнибала Лектера не только монстром и божеством, но и человеком, способным к ранимости и доверию. Это был самый интимный из всех возможных актов — принимать его уязвимость и боготворить ее, как боготворили его силу. Это трепетное, почти невыносимое откровение длилось лишь мгновение — хрупкий пузырь, готовый лопнуть от малейшего давления. И он лопнул. В ответ Ганнибал резко перевернул его обратно, прижав к матрасу всем весом. Его глаза горели темным огнем. — Без сомнения, — прошипел он, его бедра прижались к Уиллу, и оба одновременно застонали от внезапного, интенсивного трения. — Ты — мастер провокации. Но я… — он захватил его губы в поцелуй, глубокий и влажный. — Я — мастер вознаграждения и возмездия. Между этими двумя порывами — нежностью и страстью — возникла трепетная пауза. И тогда Уилл увидел нечто поистине редкое: по скулам Ганнибала, под золотистой кожей, разлился слабый, но явный румянец. Легкое, смущенное пятно стыдливой краски, выдававшее, что те слова, что только что произнес Уилл, пронзили его глубже, чем любое физическое прикосновение. Этот румянец был красноречивее любых признаний, знаком того, что его собственная откровенность была воспринята и возвращена ему с лихвой. Уилл не мог сдержать мягкой, сияющей улыбки. Он поднял руку и провел пальцами по пылающей щеке Ганнибала, ладонь легла на его скулу — якорь в этом море неожиданной стеснительности. — Ты мой самый драгоценный, — прошептал Уилл, его голос был тихим, но полным безграничной нежности. — Мой великолепный, сложный, невероятный мужчина. Ганнибал на мгновение замер, его темные глаза, все еще расширенные от возбуждения, смягчились, в них появилась та самая уязвимость, которую он так тщательно скрывал ото всех. Он повернул голову, чтобы прижаться губами к его ладони, беззвучный поцелуй в ее центр. Затем его собственный палец проследовал по линии челюсти Уилла. — Это я должен говорить тебе подобное, — его голос потерял стальной стержень, став глубоким и бархатным, полным искреннего чувства. Его взгляд блуждал по лицу Уилла, словно заново открывая каждую черту. — Мне выпала честь, о которой я не смел и мечтать. Быть тем, кому позволено видеть тебя и быть увиденным тобой, — он наклонился, и их лбы снова соприкоснулись. Его следующее признание было выдохом, предназначенным лишь для него. — Ты — мое величайшее сокровище, Уилл Грэм. И я счастлив. По-настоящему. Это было такой редкостью — слышать от него такое простое, человеческое слово. «Счастлив». Оно висело в воздухе между ними, хрупкое и могущественное. Затем Ганнибал поцеловал его с новой, обретенной ясностью — не как завоеватель, а как человек, нашедший свой дом. Это был медленный, глубокий поцелуй, полный безмолвных обещаний и благодарности. Его руки снова заскользили по телу Уилла, но теперь их цель была иной. Это не было дразнящим наказанием или хирургическим исследованием. Каждое прикосновение было лаской, утверждением, поклонением. Он касался его, как драгоценной реликвии, гладил кожу, ощущал под ней биение жизни, шептал слова обожания на своем родном языке, перемежая их итальянскими и французскими нежностями. — Мне так повезло, — он повторял это снова и снова между поцелуями, его губы скользили по шее Уилла, ключицам, груди. — Иметь тебя. Чувствовать тебя. Быть с тобой. Ганнибал снял с Уилла остатки одежды с почтительной медлительностью, и каждый новый обнаженный участок кожи встречал поцелуи и нежные укусы, как будто Ганнибал запечатлевал в памяти каждую молекулу его существа. Его собственное возбуждение, твердое и горячее, прижималось к бедру Уилла, но теперь оно было частью этого ритуала поклонения, а не отдельным требованием. — Я построил жизнь на эстетике и контроле, — прошептал он, его дыхание обжигало кожу Уилла на животе, прежде чем его язык обрисовал линию таза. — Но твоя искренность, твоя дикая, необузданная правда — это самая прекрасная вещь, которую я когда-либо знал. И когда его губы, наконец, сомкнулись вокруг члена Уилла, это было не актом доминирования, а актом преданности. Медленный, влажный, бесконечно нежный прием, заставивший Уилла закричать не от шока, а от переполняющего чувства. Его пальцы впились в волосы Ганнибала, не направляя, а просто держась, ощущая, как тот отдает себя этому моменту, этой близости. В этом пространстве, созданном их взаимной уязвимостью, страсть разгорелась с новой силой — не как пожар, а как глубокий, устойчивый жар, исходящий из самого сердца. Ганнибал поднялся, их взгляды снова встретились, и в его глазах была такая ясная, такая беззащитная любовь, что у Уилла перехватило дыхание. — Я люблю тебя, — сказал Ганнибал, и слова прозвучали как окончательное, невозвратимое признание, тяжелое от правды. Он отстранился, и его руки снова заскользили по телу Уилла, но теперь с новой целью — не просто исследовать, а доводить. Он находил каждую чувствительную точку, каждое место, которое заставляло Уилла вздрагивать, и останавливался там, задерживая прикосновение до тех пор, пока Уилл не начинал извиваться и умолять, а затем убирал руку, оставляя его в мучительном ожидании. — Пожалуйста… — это слово вырвалось у Уилла не голосом, а сдавленным стоном, когда Ганнибал в очередной раз убрал руку, оставив его тело содрогающимся в пустоте. Каждый нерв, каждая клетка кричала от потребности, превратившейся в физическую боль. Его лицо пылало, кожа покрылась испариной, а в глазах стояли непролитые слезы отчаяния и ярости от этой изощренной пытки. — Ганнибал… хватит… довольно… Ганнибал замер над ним, его глаза, темные и бездонные, впитывали каждую деталь его мучений. Уголок его рта дрогнул в едва заметной улыбке. — Хватит? — его голос был низким, обволакивающим, как бархат, но со стальным стержнем внутри. Его пальцы, легкие как прикосновение пера, с невыносимым промедлением провели по внутренней стороне бедра Уилла, так близко к покрасневшей, пульсирующей плоти, что Уилл вздрогнул всем телом, издав еще один сдавленный, жалобный звук. — Но мы только начали, дорогой Уилл. Этот трепет, эта абсолютная, животная потребность… Это слишком прекрасно, чтобы останавливаться. Я еще не вознаградил тебя за твое изумительное терпение. Его прикосновение изменилось — из неопределенного и дразнящего оно стало твердым, властным, неумолимым. Покрытая блестящей смазкой ладонь скользнула между ягодиц, и палец, уверенный и настойчивый, начал медленное движение. Сначала один, осторожно преодолевая сопротивление, растягивая, подготавливая, затем второй, погружаясь глубже в горячую, сжимающуюся плоть. Уилл застонал, когда пальцы Ганнибала коснулись простаты, заставив его все тело содрогнуться в волне слепого, животного наслаждения. Его член, твердый и обделенный вниманием, дернулся, выделяя капли прозрачной влаги на живот.  — Вот так… — прошептал Ганнибал, наблюдая, как тело под ним отзывается на каждое прикосновение. — Вот где твоя истинная сущность, Уилл. Готовая принять меня. Он убрал пальцы, и прежде чем Уилл успел издать протестующий стон, заменил их чем-то гораздо более объемным, твердым, пульсирующим. Медленно, с невыносимой нежностью, он начал входить, давая телу Уилла возможность приспособиться, растянуться, принять его полностью. Ощущение заполненности было почти невыносимым, граничащим с болью, но Уилл, задыхаясь, тянулся к нему бедрами, желая большего, желая всего. — Да… вот так… — Ганнибал прошептал это прямо в его губы, прежде чем захватить их в поцелуй, глубокий и влажный, в то время как его бедра, наконец, прижались к ягодицам, и он оказался внутри полностью. Он толкнулся сначала медленно, размеренно, позволяя прочувствовать каждое мгновение трения, каждое содрогание внутренних мышц. Но вскоре ритм ускорился, стал более мощным, неумолимым. Каждый толчок был точно направлен, достигая той самой чувствительной железы внутри снова и снова, заставляя Уилла кричать — его тело выгибалось, руки цеплялись за спину Ганнибала, оставляя красные полосы на коже. Звуки соприкосновения их тел — влажные, ритмичные, животные — смешивались с прерывистыми стонами и хриплыми призывами. Воздух наполнился запахом секса, пота и их общего жара. Ганнибал, обычно такой сдержанный, теперь дышал тяжело и прерывисто, его лицо было искажено гримасой наслаждения, а низкие, хриплые стоны вырывались из его груди каждый раз, когда внутренние мышцы Уилла сжимались вокруг его члена. Он наклонился, прижимаясь лбом ко лбу Уилла, их кожа слилась в горячей влажности. Дыхание смешалось в один отчаянный, хаотичный вихрь. — Смотри на меня, — прошептал Ганнибал, его голос хрипел от напряжения, каждый слог давался с усилием. Его бедра двигались в неумолимом, мощном ритме. — Я хочу видеть, как рушатся твои стены. Я хочу видеть тебя. Только тебя. И Уилл смотрел. Его глаза были широко распахнутыми и блестящими от переполнявших его чувств. В них отражалась боль — острая, прожигающая, смешанная с наслаждением такой силы, что она стирала границы личности. Он видел свое отражение в зрачках Ганнибала — измученное, преображенное, абсолютно обнаженное. Это было не просто падение — это было уничтожение, снос всех укреплений, всех масок.

***

Три часа ночи. Глубокая, безмятежная тишина, какая бывает только в предрассветные часы, для Уилла была внезапно нарушена навязчивым, щекочущим ощущением на кончике носа. Сквозь пелену сна его сознание, привыкшее к постоянному присутствию собак, тут же выстроило наиболее логичную цепочку: Бастер, самый наглый из его стаи, тайком пробрался в спальню и теперь, устроившись на подушке, дышал на него. Не открывая глаз, он лениво провел рукой по лицу, пытаясь отогнать раздражитель, но щекотка не прекращалась, а лишь усилилась, словно что-то очень легкое и пушистое настойчиво касалось его кожи. С трудом разлепив веки, Уилл оказался нос к носу с необъяснимым зрелищем. Прямо перед его лицом, на уровне переносицы, находилось ухо, но не человеческое, и не собачье. Оно было изящной, заостренной формы, покрытое невероятно короткой и густой, словно бархат, шерстью однородного серого, почти дымчатого оттенка. Это ухо, настоящее кошачье ухо, предательски подергивалось, улавливая звуки в тишине комнаты. Завороженный и уже чувствующий ледяную волну паники, Уилл медленно, с почти болезненной осторожностью, перевел взгляд вниз. На его груди покоилась голова Ганнибала, тот спал с непривычной для него безмятежностью. И если бы не один шокирующий анатомический нюанс, картина была бы идиллической. Из гущи его ухоженных каштановых волос на макушке торчала пара тех самых изящных, серых кошачьих ушей. Они мягко шевелились в такт его дыханию, и в полоске лунного света на их бархатистой поверхности можно было разглядеть тончайшие, едва заметные белые полоски. Первая мысль, кристально чистая и обжигающе знакомая, пронзила сознание Уилла: Энцефалит. Рецидив. Галлюцинации. О боже, нет, только не снова. Он застыл, боясь пошевелиться, ощущая, как сердце начинает отчаянно колотиться где-то в основании горла. С величайшим усилием воли он начал отползать, сантиметр за сантиметром. Его движение вызвало легкий отклик — Ганнибал что-то пробормотал на литовском, повернулся на другой бок, и одно из тех самых серых ушек прижалось к его голове. Это было одновременно и жутко, и невероятно трогательно. Уилл, наконец, оказался на краю кровати и, не включая света, словно лунатик, направился к большому зеркальному стеклу панорамного окна. В темном отражении он увидел свое собственное лицо — бледное, осунувшееся. А над висками, беспорядочно вплетаясь в его темные кудри, торчали два мохнатых, висячих, собачьих уха. Они были не длинные, как у спаниеля, а чуть короче, и покрыты мягкой шерстью теплого рыжего, почти медного оттенка. Пока он стоял в оцепенении, его взгляд поймал еще один шокирующий элемент — из-за его спины свисал пушистый хвост, такой же рыжий, как и уши, но с ярким, чисто-белым кончиком. Не в силах осмыслить происходящее, Уилл рассеянно блуждал взглядом по комнате, зацепившись за настенный календарь. Вчера было 30 октября. Сегодня должен был наступить Хэллоуин, но яркая цифра на листе гласила: 41. Уилл замер. Он смотрел на свое собачье отражение, на спящего Ганнибала-кота, на абсурдную дату. Мозг отказывался складывать эти элементы в логичную картину. И тогда внутри него что-то надломилось. Сдавленный, хриплый звук вырвался из его горла, превратившись в короткий, истеричный смешок, а за ним хлынул настоящий поток хохота. Он смеялся над сюрреализмом ситуации, над собственным ужасом, над тем, как его хвост с белой кисточкой предательски завилял в такт этому сумасшедшему веселью. И тут в памяти Уилла, словно кадры киноленты, прокрутился тот самый день, когда все, вероятно, и началось — во время их похода на фермерский рынок за тыквами.

***

Погода в тот день соответствовала классической балтиморской осени. Воздух, промытый ночным дождем, был холодным и прозрачным, словно хрусталь, и пах влажной землей, прелыми листьями и дымком из далеких труб. Солнце, бледное и негреющее, золотило верхушки деревьев, с которых то и дело падали капли дождя багряной и лимонной листвы, шуршащей и хрустящей под ногами. Рынок кишел людьми, прилавки ломились от даров уходящего сезона, и, конечно же, тыкв. Они были повсюду — от крошечных декоративных до исполинских. Именно перед горой этих оранжевых великанов и замерли Ганнибал и Уилл, погруженные в один из своих типичных споров. — Эта, — Уилл похлопал ладонью по приземистой, слегка кривобокой тыкве, на одной стороне которой сама природа нарисовала подобие свирепой гримасы. — У нее характер. Она несовершенна. Идеальна для Хэллоуина. Ганнибал, облаченный в безупречное кашемировое пальто, смотрел на выбор Уилла с выражением легкого страдания. — Уилл, это не «характер». Это результат плохого опыления. Взгляни лучше на эту, — он жестом указал на безукоризненно симметричную тыкву. — Идеальные пропорции. Безупречный холст. — Она выглядит так, будто только что вышла с лекции по этикету, — проворчал Уилл. — Хэллоуин — это про уродство и страх, а не про классические пропорции. — Страх можно возвести в эстетическую категорию, не опускаясь до уровня деревенского бахчевого урода, — парировал Ганнибал. Их перепалка не осталась незамеченной — за прилавком стояла пожилая женщина. Миссис Эйприл, как звали ее местные, была дородной дамой с седыми волосами и глазами, в которых плескался озорной свет. Многие шептались, что миссис Эйприл разбирается в травах лучше, чем положено обычной фермерше. — Молодые люди, — вмешалась она, ее голос был хрипловатым и теплым. — Лучшая тыква — это та, что сама просится в ваши руки. Чью душу вы чувствуете? — Я чувствую потенциальный суп-пюре с имбирем, — без тени улыбки заметил Ганнибал. — А я чувствую будущего Джек-о-Лантерна с душой, — упрямо сказал Уилл. Миссис Эйприл внимательно посмотрела то на одного, то на другого. — О, я вижу, вы двое — настоящие неразлучники. Кошечка с собачкой. Знаете что? Возьмите обе, я сделаю вам скидку. Особую, хэллоуинскую. Для пары, что так ярко спорит, но все равно уйдет с рынка рука об руку. Ганнибал, явно раздраженный ее тоном, выпрямился. — Нам не требуется… — Конечно, возьмем! — перебил Уилл, не в силах сдержать смех. — Спасибо вам. Пока Ганнибал, сжав губы, доставал кошелек, миссис Эйприл упаковала обе тыквы. Передавая их, она на мгновение задержала пакеты и что-то тихо прошептала. — Счастливого Хэллоуина, мальчики, — сказала она, и в ее глазах вспыхнула озорная искорка. — Пусть ваш праздник будет незабываемым, и очень, очень долгим. — Спасибо, — буркнул Ганнибал, уже разворачиваясь, чтобы уйти. Уилл, неся свой «уродливый» трофей, шел рядом, все еще улыбаясь. — Ну что, «кошечка», — подколол он. — Нас только что официально поженила старуха-ведьма. — Эта женщина была не ведьмой, Уилл, а тактически грубым маркетологом, — отрезал Ганнибал. — И прекрати меня так называть.

***

Воспоминание отступило. Уилл стоял посреди спальни, глядя на свое собачье отражение, и все фрагменты пазла с громким щелчком встали на свои места. Та старуха и слова кошечку, собачку и долгий праздник. Он снова рассмеялся, теперь с горьковатым осознанием. — Ганнибал, — выдохнул он, оборачиваясь к кровати. — Та женщина с рынка. Помнишь, она сказала… «Кошечка с собачкой»? Ганнибал проснулся мгновенно, как по щелчку. Его новые уши резко встали торчком. Взгляд по-кошачьи сузившихся глаз нашел Уилла. — Уилл? — его голос был низким и хриплым от сна. — Что, черт возьми, здесь смешного? — Ты… Ты… — Уилл, давясь смехом, тыкал пальцем то в него, то на свое отражение, то на календарь. — Просто посмотри на нас! Взгляни на себя! И на дату! Ганнибал приподнялся на локте. Его взгляд скользнул по рыжим висячим ушам Уилла, задержался на его хвосте, а затем он медленно поднял руку к собственной голове. Его пальцы коснулись бархатистой серой шерсти. Лицо Ганнибала оставалось бесстрастной маской, но в глубине глаз плеснуло изумление. Наконец, его взгляд упал на календарь. — Сорок первое октября, — произнес он, почесывая затылок. — Это выходит за рамки стандартных отклонений. — Стандартных отклонений? — Уилл снова разразился хохотом. — Ганнибал, ты стал котом! У тебя серые уши! А я превратился в собаку! У нас хвосты! Мы превратились в фурри! И календарь сломался! — Я называю это набором эмпирических данных, которые требуют анализа, — с невозмутимым достоинством ответил Ганнибал, поднимаясь с кровати. Его движения всегда были элегантны, но теперь в них проскальзывала хищная грация. Именно в этот момент в дверь спальни вошел Уинстон. Пес замер, уставившись на Ганнибала. Его нос задергался, и из его груди вырвалось низкое ворчание. — Гав, — произнес Уинстон, глядя прямо на кошачьи уши Ганнибала. Его лай стал сигналом для остальной стаи. Собаки выстроились в полукруг, наблюдая за Ганнибалом с неодобрением. Уилл, схватившись за живот от смеха, прислонился к окну. — Они тебя не узнают, Ганнибал! Думают, что ты огромный кот, который забрался в их дом! Ганнибал смерил собак холодным взглядом, что было слегка подпорчено нервным подергиванием одного уха. — Я все еще тот, кто их кормит. Это должно перевешивать примитивные инстинкты. — О, я сомневаюсь, что стейк перевесит вид таких соблазнительных ушек, — фыркнул Уилл. — Итак, доктор Лектер. Ваш диагноз? Проклятие? Или это массовый психоз, вызванный испорченными тыквами? Может, мы просто перебрали вчера с тем самым «адвокатским» тыквенным сидром с корицей? Ганнибал приблизился к нему, его уши задумчиво прижались к голове, придавая ему вид сосредоточенного ученого, даже в таком обличье. Он внимательно, с хирургической тщательностью осмотрел собачьи висячие уши Уилла, даже осторожно потрогал одно, заставив того вздрогнуть. — Физиология, насколько я могу судить, подлинная. Тактильные ощущения, текстура шерсти, кровоснабжение — все соответствует живой ткани, а не галлюцинаторному образу. Гипотеза проклятия, учитывая символическую связь с Хэллоуином и его магическим подтекстом, кажется на данный момент наиболее вероятной. Хотя механизм его наложения и избирательность воздействия — почему именно фелино-киноморфные черты? — остаются загадкой, требующей… — его взгляд стал отстраненным, аналитическим. — Миссис Эйприл. Кажется, мы стали жертвами сезонного розыгрыша местной колдуньи. Она буквально воплотила свою метафору в жизнь. — О, черт с твоим механизмом и избирательностью! — хохотнул Уилл. Он все-таки не удержался и легонько, одним пальцем, дотронулся до кончика одного серого уха Ганнибала. Ушко дернулось, как от разряда тока, и отпрянуло, а сам Ганнибал вздрогнул всем телом. — Ой, прости. Они что, очень чувствительные? — Уилл наклонил голову набок, едва сдерживая новый приступ смеха. — Она назвала нас «кошечкой с собачкой» и пожелала «долгого» праздника! Нас прокляли через бахчевые культуры, Ганнибал! Это одновременно смешно и унизительно. Ганнибал вздохнул, и на его губах дрогнула улыбка. — В высшей степени, — ответил Ганнибал, и Уилл с изумлением заметил, как по его скулам, под смуглой кожей, разлился легкий, но явный румянец. Это было до невозможности очаровательно. — И я был бы тебе признателен, если бы ты прекратил так активно вилять хвостом. Это отвлекает от процесса анализа. Что ж, — продолжил он, — похоже, я был неправ и она все-таки была ведьмой. Ее чувство юмора обладает изощренностью. — А ты прекрати так подергивать ушами! Это гипнотизирует! — парировал Уилл, чувствуя, как его хвост с белым кончиком продолжает предательски и радостно хлопать по его же ногам. — Я не виноват, что он виляет сам по себе, это чистая физиология! Кажется, моя «дикая, необузданная правда», которую ты так любишь, теперь получила еще и пушистое, говорящее дополнение в виде этого хвоста. Ганнибал испустил театральный, глубокий вздох, но в глубине его янтарных глаз, лишенных теперь привычной человеческой маски, плеснула та самая, знакомая Уиллу, усмешка — смесь раздражения, нежности и готовности принять вызов даже в столь абсурдной форме. — Что ж, — провозгласил он, с королевским достоинством направляясь на кухню и демонстративно игнорируя настороженное ворчание и провожающие взгляды стаи собак, которые расступились перед ним, словно перед диковинным зверем. — Если это, по всей видимости, Хэллоуин, пусть и с некоторым хронологическим сдвигом, нам надлежит соблюсти определенные формальности. Я приготовлю наш фирменный тыквенный латте с корицей, кардамоном и взбитыми сливками. А ты… — он обернулся на пороге, и его взгляд скользнул по виляющему хвосту Уилла, — постарайся, насколько это в твоих новых силах, не гоняться за этим придатком по кругу. Хотя бы до завтрака. — Обещаю только попытаться! — сказал Уилл, следуя за Ганнибалом на кухню, и чувствуя, как его хвост от этих слов лишь удвоил энтузиазм и забил по воздуху с еще большей силой. Он уловил свое отражение в стеклянной дверце духовки — человек с медными висячими ушами и веселым рыжим хвостом с белым кончиком, — и снова тихо рассмеялся, на этот раз уже с оттенком смирения и странной нежности. Да, это невероятно раннее утро выдалось более чем странным. Но, черт возьми, с кошачьим Ганнибалом с серыми ушками и вечным Хэллоуином, который, похоже, застрял на отметке «41 октября», жизнь определенно не собиралась становиться скучной.

***

Аромат свежесваренного кофе, корицы и тыквы смешался в уютный хэллоуинский коктейль, наполняя кухню почти что нормальностью. Почти — потому что Ганнибал, с невозмутимым видом дегустатора на Мишленовском судействе, подносил к губам чашку с тыквенным латте, а его дымчато-серые уши в это время самопроизвольно поворачивались, улавливая каждый звук закипающего молока или довольного вздоха Уилла. Уилл, в свою очередь, сидел на высоком барном стуле, и его кофе остывал, потому что он был занят гораздо более увлекательным делом — не мог перестать трогать свои новые висячие уши. Они были невероятно мягкими, бархатистыми на внешней стороне и нежно-шелковистыми изнутри. — Они как у щенка, — пробормотал он сам себе, откинув голову и позволяя пальцам исследовать чувствительную кожу у основания уха. По телу пробежала приятная дрожь. — Ты выглядишь так, будто только что открыл величайшую тайну мироздания, а не собственные новые анатомические особенности, — заметил Ганнибал, ставя свою чашку на подставку. — А ты ведешь себя так, будто у тебя на голове не появилась пара дополнительных органов слуха, а просто сменился гель для укладки, — парировал Уилл, спрыгивая со стула. Его рыжий хвост с белым кончиком весело взметнулся, случайно задев по пути лежавшую на столе ложку. Она с грохотом полетела на пол. Все семь собак, дремлющих у порога, взвыли от негодования. — Видишь? — Уилл широко ухмыльнулся. — Полный провал в контроле над моторикой. Но, черт возьми, это весело. Он подошел к Ганнибалу, который смотрел на него с тем смешанным выражением легкого раздражения и абсолютного обожания, которое он хранил только для Уилла. Уилл протянул руку и, на этот раз уже не таясь, провел ладонью по его голове, погружая пальцы в каштановые волосы и касаясь основания тех самых серых ушей. Ганнибал замер, его веки непроизвольно закрылись, и из его груди вырвался низкий, горловой, совершенно кошачий звук — нечто среднее между мурлыканьем и стоном. — Ага, — торжествующе прошептал Уилл. — Вот и твоя ахиллесова пята. Или, точнее, ахиллесова ушная раковина. — Это не… ахиллесова… ничего, — попытался возразить Ганнибал, но его голос снова потерял стальной стержень, став глубоким и расслабленным, когда Уилл повторил движение, на этот раз почесав его за ухом легкими, круговыми движениями. — Конечно, нет, — согласился Уилл, придвигаясь ближе. — Просто у тебя есть слабость. И она очень, очень милая. Он наклонился и поцеловал его. Сначала нежно, просто касаясь губами, ощущая вкус кофе и корицы. Затем глубже, когда Ганнибал ответил на поцелуй с привычной ему властностью, но теперь смягченной этой новой, животной расслабленностью. Его руки обхватили Уилла за талию, а пальцы Уилла продолжали ласкать эти чувствительные серые уши, заставляя Ганнибала время от времени вздрагивать и издавать те самые срывающиеся звуки. Именно тогда Уилл почувствовал что-то. Легкое, пушистое и на удивление сильное касание на своем бедре, чуть ниже линии пояса. Он оторвался от поцелуя и посмотрел вниз. Дымчато-серый, длинный и изящный хвост Ганнибала, который тот, казалось, полностью игнорировал, обвился вокруг его ноги, а самый кончик с теми же призрачными белыми полосками теперь нежно, но настойчиво терся о его промежность через ткань пижамных штанов. — О, — выдохнул Уилл, и его собственный хвост, словно в ответ, завилял быстрее, ударяя по ножке стола. — Ты… э-это твой хвост? Ганнибал посмотрел вниз с видом человека, обнаружившего, что его собственная конечность действует без его ведома. На его лице промелькнуло легкое недоумение. — Кажется, да. Он обладает собственным сознанием. И, судя по всему, собственными интересами. — Ну, у моего, можно сказать, схожие интересы, — Уилл фыркнул, глядя на то, как его собственный рыжий хвост с белым кончиком теперь обвился вокруг лодыжки Ганнибала, а кончик задрался вверх, явно нацеливаясь под полы его шелкового халата. Это было смешно, нелепо и невероятно возбуждающе. Смех снова подкатил к горлу Уилла, но на этот раз он был теплым и смущенным. — Гостиная, — прошептал Ганнибал, его дыхание стало горячим и частым. Его хвост усилил давление. — Сейчас. Пока эти придатки не устроили тут полный хаос. Они почти не помнили, как оказались в гостиной. Их хвосты, казалось, вели их сами, обвиваясь вокруг бедер и ног, путаясь и направляя. Они опустились на большой, невероятно мягкий и пушистый ковер перед камином, который Ганнибал когда-то приобрел за сумму, о которой Уилл предпочитал не знать. Он был цвета темного пепла, и на его фоне их новые «придатки» смотрелись особенно дико и ярко. Ганнибал лег на спину, притягивая Уилла к себе. Их поцелуй стал более жадным, менее контролируемым. Руки скользили под одеждой, находили горячую кожу, сжимали, гладили. И все это время их хвосты продолжали свой тихий, настойчивый танец. Кончик серого хвоста Ганнибала, невероятно ловкий и проворный, пробрался под пояс штанов Уилла, а затем и под ткань его нижнего белья. Легкие, словно перо, пушистые касания скользнули по мошонке, а затем обвились вокруг его быстро твердеющего члена. Уилл вздохнул, его бедра непроизвольно дернулись. — Черт… это… — он не нашел слов, когда этот пушистый, живой захват начал ритмично сжиматься и двигаться. — Я понимаю, — хрипло ответил Ганнибал. Его глаза были широко раскрыты, в них смешались шок и невероятное возбуждение. Рыжий хвост Уилла с белой кисточкой на конце проделал то же самое с ним, и Ганнибал откинул голову назад, издав сдавленный стон. — Это нечто… Они лежали там, на теплом ковре, в свете уличного фонаря и осенней магии, и их руки и хвосты работали в странном, непреднамеренном дуэте. Пальцы Ганнибала, сильные и умелые, обхватили Уилла, а его хвост продолжал свои извращенно-нежные ласки у основания члена. Уилл, в свою очередь, отвечал ему тем же, его собственная рука двигалась в такт пульсирующим толчкам его рыжего хвоста, обвившегося вокруг Ганнибала. Полное слияние, где границы их тел стерлись не только метафорически, но и физически, с участием новых, колдовских частей себя. Они смотрели друг другу в глаза, и смех давно сменился тяжелым, прерывистым дыханием, стонами и тихими, откровенными признаниями. — Ты так прекрасен… — выдохнул Уилл, чувствуя, как нарастает волна наслаждения. Его хвост сжался чуть туже. — Уилл… — было всем, что смог выдавить из себя Ганнибал, прежде чем его тело напряглось, а его собственный хвост выгнулся дугой, судорожно сжимаясь вокруг члена Уилла. Оргазм накатил на них почти одновременно, тихий, глубокий и истощающий. Не крик, а долгий, срывающийся стон, который эхом разнесся по тихой гостиной. Они лежали, тяжело дыша, их конечности, и привычные, и новообретенные, беспомощно раскинулись по мягкому ковру. Усталость, смешанная с удовлетворением и остатками адреналина, накрыла их с головой. Уилл перекатился на бок, прижимаясь спиной к груди Ганнибала. Тот обнял его, и кошачий хвост, теперь расслабленный и тяжелый, легким одеялом укрыл его бедра. Хвост Уилла устроился поверх, завершая абсурдное, но уютное трехслойное одеяло. Они не пошли обратно в спальню. Здесь, на полу, в тепле, было идеально. Последнее, что почувствовал Уилл, прежде чем сон поглотил его, — это легкое, ритмичное мурлыканье, вибрирующее в груди Ганнибала у него за спиной, и теплое, защитное прикосновение двух хвостов, сплетенных вместе. Снаружи по-прежнему стояла ночь 41 октября, но здесь, в их собственном вечном Хэллоуине, они нашли свой особый, совершенный способ провести его.

***

Первые лучи утра, настоящего, золотого и пронзительно осеннего, пробивались сквозь шторы, рисуя на полу теплые прямоугольники. Уилл проснулся первым. Его сознание медленно выплывало из глубин сна, и первое, что он ощутил, — это невероятная теплота и мягкость. Он лежал на боку, прижатый к чему-то большому и пушистому. Это был Макс, растянувшийся вдоль его спины и гревший его широким боком. К его ногам прижался Бастер, а на ноге устроился Уинстон, положив тяжелую голову на его лодыжку. Все семь собак, словно живое, дышащее, согревающее одеяло, окружили их с ног до головы. Он повернул голову и увидел Ганнибала, который уже не спал и лежал на спине, глядя в потолок. Его лицо было задумчивым, пальцы лежащей на груди руки медленно водили по шерсти Бастера, устроившегося у него на животе, а на бедрах лежала маленькая Зои. — Доброе утро, — тихо сказал Уилл, его голос был хриплым от сна. Ганнибал повернул к нему голову. В его глазах плескалась та же смесь нежности и легкой растерянности. — Доброе утро. Кажется, мы обросли. Уилл фыркнул и потянулся, и именно тогда он это понял. Ощущение было другим. Невесомым. Он медленно поднял руку к голове. Его пальцы встретили только привычные, вьющиеся, человеческие волосы, никаких бархатистых висячих ушей. Он резко повернулся, заставив Макса неодобрительно хрюкнуть, и посмотрел через плечо. Его спина была голой. Никакого рыжего хвоста с белым кончиком. — Они исчезли, — прошептал он. Ганнибал уже сидел, проводя рукой по собственной голове с тем же безмолвным удивлением. Его макушка была безупречно гладкой. — Похоже, что так, — его взгляд упал на календарь в спальне, дверь в которую была приоткрыта. В проем было видно, как солнечный луч освещает циферблат. Стрелки показывали без пятнадцати двенадцать. А на календаре, ярко и четко, красовалась дата: 31 октября. Они переглянулись. Одна и та же мысль промелькнула в их глазах: неужели это был сон? — Невероятно реалистичный, — пробормотал Ганнибал, вставая, и с достоинством игнорируя тот факт, что он абсолютно обнажен и с него осыпаются две собаки. — Совокупность тактильных, обонятельных и визуальных ощущений… — И оргазмических, — добавил Уилл, с трудом поднимаясь на ноги и отряхивая шерсть. — Не забудь про оргазмические. Такого сна у меня еще не было. Он чувствовал легкую, призрачную грусть. Было что-то дико интимное и освобождающее в тех новых, пушистых частях себя. — Душ, — объявил Ганнибал, уже направляясь в ванную. — Прежде чем мы начнем подготовку к… собственно, сегодняшнему Хэллоуину. Они зашли под струи горячей воды вместе, как делали это часто. Пар заполнил пространство, а брызги отскакивали от их тел. Они мылись молча, улыбаясь друг другу, их руки скользили по знакомой коже, смывая остатки сна и вчерашнего… чем бы оно ни было. Это было нежно, привычно. Уилл наклонился, чтобы поднять мыло, и Ганнибал, движимый внезапным порывом игривой нежности, легонько шлепнул его по мокрой ягодице, а затем его пальцы, скользкие от пены, ласково проникли в межягодичную складку, явно намереваясь устроить там небольшую, интимную игру. Уилл со смешком выпрямился. — Эй, не отвлекай… Он не закончил фразу, пальцы Ганнибала замерли. Его брови поползли вверх, на его лице появилось выражение чистого, неподдельного изумления. Он вытащил пальцы и поднес их к свету. Они были покрыты короткими, рыжими, мокрыми волосками. Именно той текстуры и того оттенка, что были у собачьего хвоста Уилла. Наступила секунда ошеломляющей тишины. Уилл смущенно покраснел. — Что? Что такое? Ганнибал медленно повернул к нему руку. — Кажется… — его голос дрогнул от сдерживаемого смеха, — …ты немного линяешь. В самом буквальном смысле. Уилл уставился на рыжую шерсть на его пальцах. Его собственные щеки пылали от стыда, но затем этот абсурд ситуации накрыл его с головой. Он фыркнул, затем рассмеялся, и этот смех стал заразительным. Ганнибал присоединился к нему, его собственный, обычно сдержанный смех, теперь громко и свободно эхом разносился по кафельной душевой. — Это был не сон! — выдохнул Уилл, давясь слезами и смехом, хватая Ганнибала за мокрые плечи. — О боже, это было реально! У меня из задницы росла шерсть от проклятой тыквы! — И, судя по всему, не вся выпала, — с невозмутимым видом заметил Ганнибал, снова проводя рукой между его ягодиц и демонстративно показывая ему еще несколько прилипших рыжих волосков. — Потребуется тщательная гигиеническая процедура. — Заткнись и помоги мне отмыться, наглый кот! — Уилл толкнул его плечом, все еще смеясь. Они провели под душем еще десять минут, отмывая последние следы своего сверхъестественного приключения — и физические, в виде нескольких цепких рыжих волосков, и психологические, в виде остатков смущения, растворяющегося в общем веселье. Когда они вышли, завернувшись в мягкие полотенца, воздух между ними был наполнен новой, легкой энергией. Ганнибал подошел к шкафу и достал два комплекта одежды — элегантные темные брюки и свитер для себя и удобные джинсы и мягкую фланелевую рубашку для Уилла. — Итак, — сказал он, протягивая Уиллу его одежду. — У нас есть несколько часов до того, как на пороге появятся первые маленькие вампиры и привидения. Как мы отметим наш уникальный предпраздничный опыт? Уилл взял рубашку, и его пальцы коснулись пальцев Ганнибала. Он улыбнулся, глядя в его глаза — теперь снова полностью человеческие, но хранящие в себе отблеск той самой дикой, кошачьей магии. — Знаешь, а давай просто по-нормальному. Вырежем тех самых Джек-о-Лантернов, зажжем свечи, и будем сидеть на кухне, пить сидр и слушать, как собаки храпят в прихожей. Ганнибал наклонился и поцеловал его в лоб, легкое, быстрое, но бесконечно нежное прикосновение. — Это звучит идеально, — он помедлил, и в его глазах блеснула знакомая искорка. — Но, пожалуйста, постарайся на этот раз не завидовать моим художественным способностям, а то вдруг у миссис Эйприл есть заклинание и на это. Уилл рассмеялся и потянул его за собой на кухню, где их ждали две тыквы — одна аристократическая, одна бунтарская — и обещание самого обычного, самого настоящего и самого лучшего Хэллоуина в их жизни.