Часть 1
29 октября 2025 г., 19:54
В номере всё ещё пахло сном и чем-то более сладким, чем-то, что осталось на простынях с прошлой ночи, чем-то от аромата Шарля. Шторы были раздвинуты ровно настолько, чтобы солнечный свет Остина прокрался внутрь и пролился на спину Макса, золотистый и горячий, как будто у него была причина наблюдать. Но Макс уже не был в постели. Он прижимался вперёд, его рот ловил челюсть Шарля, сильно прижимая его к внутренней стороне двери гостиничного номера. Обнажённая спина Шарля была влажной там, где касалась дерева, его дыхание уже прерывалось короткими всхлипами.
В таком виде он был прекрасен: разгорячённый, разбитый и полусмеющийся у дверной панели, ноги крепко обхватили талию Макса, эта его железная хватка бёдер впивалась именно там, где это было нужно Максу. Одна рука Макса была поджата под бедром Шарля, другая упиралась над его плечом, он вдалбливался в него с такой силой, что дверь слегка дребезжала позади них, старая латунная петля щёлкала при каждом толчке. Это было грязно, это было абсолютно в их стиле. Шарль даже не замечал, слишком поглощённый тем, как его внутренности перемешивались.
Он не был создан для тишины, не тогда, когда его рот всегда был оружием, не тогда, когда Макс давал ему это, трахая его открыто, глубоко и достаточно медленно, чтобы его голова откидывалась в разные стороны, словно он уже не знал, где находится, словно он был личной куклой Макса для секса. Его глаза трепетали каждый раз, когда Макс поднимал бёдра, его горло было сухим и хриплым, когда он пытался заговорить. Он даже не успел сказать «с днём рождения», прежде чем они оказались в таком положении. Макс не дал ему заговорить; в ту секунду, как Шарль вошёл с этой ухмылкой, высокомерный, избалованный и абсолютно изголодавшийся, Макс понял, что это безнадёжно.
Макс целовал его, словно их разделяли месяцы, словно он не трахал его на заднем сиденье внедорожника, который привёз их из аэропорта в отель, словно его тело уже не помнило каждый дюйм ритма Шарля. С тех пор они были здесь. У кровати, затем у зеркала, затем у двери. Теперь Шарль дышал короткими, прерывающимися заиканиями, руки запутались за шеей Макса для равновесия, мышцы сжимались каждый раз, когда Макс входил в него.
Его икры тряслись, заблокированные за спиной Макса, пятки впивались, словно он хотел вырезать себя в позвоночнике Макса. Макс не знал, сможет ли он ещё замедлиться, особенно когда Шарль издавал такие звуки. Не тогда, когда он касался ртом челюсти Макса, как одержимый, словно ему нужно было попробовать каждое слово, которое Макс не произносил. Всё его тело теперь блестело, пот стекал по ключицам и капал с уголка челюсти, и Макс не мог перестать смотреть на его горло, его длинный изгиб, толщину его шеи и спутанные локоны, прилипшие к ней, то, как она напрягалась каждый раз, когда он стонал имя Макса низко, отчаянно, немного злобно. Это было грязно. Это было идеально, чёрт побери, как же он влюблён в него.
— Mon cœur, — выдохнул Шарль сейчас, голова мягко стукнулась о дерево, когда Макс толкнул глубже. — Tu-tu me fais perdre la tête-Max, je jure...
Макс рыкнул, сжав челюсть, надавливая сильнее, скручивая руку туже под ногой Шарля, пока его бедро не задрожало от напряжения. Шарль вскрикнул, голова упала набок, локоны прилипли к дереву, его голос поднялся до чего-то непристойного, когда Макс снова толкнул вверх, сильнее, и снова, и снова. Это было головокружительно: давление, угол, трение жара там, где их тела соприкасались. Шарль сжимал его, как в тисках, спина выгибалась, грудь была испачкана слюной Макса, бёдра жадно двигались вниз, чтобы встретить каждый толчок, словно он нуждался в этом, словно он гнался за чем-то жестоким и сладким.
Макс не мог отвести взгляд. Его Шарль, его Чарли, весь зубы и ногти и хребет, сейчас был поднят, как кукла, и умолял, чтобы его сломали. Его тело уже было раскрашено уликами: царапины вдоль рёбер, следы укусов на плече, имя Макса где-то за коленом в виде маленьких засосов. Макс был собственником и ублюдком, он всегда любил помечать его в местах, куда никто не догадался бы посмотреть, куда никогда не разрешалось смотреть.
Никто другой этого не получал. Никто другой не понимал. Гонки, потребность, уродливые грани, которые никогда не притуплялись. Шарль был единственным, кто когда-либо соответствовал ему: на трассе, в постели, в его извращённом сознании. И всякий раз, когда Макс забывал, как говорить, как чувствовать, как быть, Шарль появлялся и бросал на него этот взгляд, словно знал всё. Словно ждал. Словно он был единственным человеком, который мог с этим справиться, и он, чёрт возьми, был им. Шарль Леклер был единственным человеком за всю его жизнь, который понимал Макса Ферстаппена без необходимости переводить его душу.
— Чёрт побери, Чарли, — выдохнул Макс, его голос охрип, лоб прижался к виску Шарля. — Ты... ты такой потрясающий в таком виде. Ты принимаешь меня, словно был создан для этого, создан для меня, — простонал Макс вслух, никогда не стесняясь заставлять его краснеть; на самом деле, он обожал то, каким смущённым тот становился.
Шарль издал звук, который не мог исходить ни от чего святого, низкий, весёлый и порочный.
— Может быть, так и есть. Ты когда-нибудь думал об этом? — Его пальцы сильнее сжались за шеей Макса, тупые ногти впились. — Может быть, ты испортил меня, Ферстаппен. Может быть, я был создан только для тебя, запоздалый дар от Бога. Нет Макса Ферстаппена без Шарля Леклера, — поддразнил Шарль, но как же это звучало правильно.
«Дар от Бога» — действительно. Макс не знал, что он сделал в прошлой жизни, но он, должно быть, был чертовски святым, чтобы иметь это сейчас.
Он не мог контролировать эти чёртовы сентиментальные мысли. Этот голос брал его каждый раз. Гладкий, опасный и немного повреждённый, словно он наслаждался, разворачиваясь в руках Макса, только чтобы увидеть, как тот тоже рассыпается. Он тяжело дышал в рот Шарлю, не мог удержаться, чтобы снова не поцеловать его, глубоко, без дыхания и головокружительно, не мог остановить то, как его бёдра двигались быстрее сейчас, сильнее, гоняясь за звуком ломающегося голоса Шарля каждый раз, когда Макс снова находил этот идеальный угол. Шарль начал стонать высоко, задыхаясь, непристойно, те самые звуки, которые появлялись прямо перед тем, как он сломается, этот скулящий маленький всхлип, как у порнозвезды, наконец получившей то, что просила. Его бёдра начали трястись, губы разомкнулись, и всё его тело сжималось.
Макс сжал его сильнее, опустил одну руку между ними и обхватил член Шарля, массируя его быстро, жестоко, прямо в ритм долбёжки внутри него. Шарль вздрогнул, закричал, словно что-то сломалось в его позвоночнике, словно его душа треснула от этого.
— Кончай для меня, — прохрипел Макс ему в шею, толкая в него ещё один жестокий толчок. — Кончай, именинник. Дай мне посмотреть на тебя.
Шарль громко застонал, высокий, бесстыдный звук, и ударился затылком о дверь, словно не мог больше оставаться в своём теле. Его глаза закатились, бёдра сжались, и он ярко кончил, сотрясаясь в спазмах от руки Макса с горячими, дрожащими рывками, бёдра дёргались, мышцы сжимались.
Макс захлопнул свою ладонь поверх рта Шарля в последнюю секунду, заглушая рвущиеся из него надломленные всхлипы, но он почувствовал это. Сжатие. То, как Шарль схватил его, как в тисках, то, как жар сжался, обхватил и довёл до предела. Макс рыкнул низко в горле, сильно укусил Шарля за плечо и кончил в него с ругательством и сотрясением всего тела, втираясь глубоко до основания, дрожа от этого, помечая его. Это был инстинкт. Это было обладание. Это было всё, что он никогда не мог сказать вслух: он любил трахать тело Шарля сразу после того, как тот срывался с края, оно было податливым и сладким, а его глаза были расфокусированы, полностью доверяя Максу своё тело.
Они оставались так на мгновение, захваченные афтершоком, неподвижность растянулась между ними, оставляя чувство измождённости. Ноги Шарля всё ещё были обхвачены вокруг талии Макса, теперь дрожа, его руки расслабленно лежали вокруг шеи Макса, словно он больше не помнил, как что-либо держать. Его щека была прижата к виску Макса, дыхание скребло по его коже, тёплое, влажное и открытое.
Макс чувствовал, как его пульс трепещет под его губами, когда он поцеловал сторону горла Шарля, чувствовал, как его собственное сердцебиение отражается в их сплетённых грудных клетках. Всё было пропитано: их кожа, воздух, пространство между их рёбрами — всё влажное от пота, спермы и чего-то более мягкого, чего-то, что жужжало в груди Макса, как боль, которую он не мог назвать.
Он ещё не двигался, не мог. Его бёдра всё ещё были заподлицо с Шарлем, всё ещё глубоко похоронены, и Шарль всё ещё подёргивался в маленьких, сломанных спазмах каждый раз, когда Макс даже слегка сдвигался. Он был разбит. Прекрасно, основательно испорчен. Его голова теперь упала вперёд, локоны влажные и прилипают к щеке Макса, губы касаются его уха. Когда он вдыхал, он дрожал. Когда Макс, наконец, поднял руку и обхватил его затылок, он издал звук, не совсем стон, не совсем всхлип, что-то глубокое в его груди, что-то, что Макс обожал каждый раз, когда слышал это, и поцеловал челюсть Макса чем-то дрожащим и тихим.
— Mon dieu, — прошептал Шарль, голос хриплый и полный дыма. — Я не чувствую ног.
Макс усмехнулся в его кожу, глубоко и тепло.
— Значит, я хорошо сделал свою работу, schat.
— Заткнись, — пробормотал Шарль, ленивый и разбитый, улыбаясь ему в шею. — Ты так гордишься собой, может, я притворялся.
— Я горжусь, — сказал Макс, мягко проводя пальцами по раскрасневшейся щеке Шарля. — Посмотри на себя, как ты мог притвориться, выглядя таким разбитым? Это мой любимый вид тебя.
Шарль сильно покраснел. Его глаза открылись ровно настолько, чтобы Макс увидел цвет: стеклянный, горящий, потерянный. Макс поцеловал его, на этот раз мягко, медленно, глубоко и затяжно. Это было похоже на первый поцелуй, только тяжелее. В нём была вся их близость, что-то, что строилось с тех самых пор, как они были детьми, сражающимися за повороты и заканчивающими предложения друг друга кулаками и криками.
Шарль тихо простонал в него, его язык был медленным и собственническим во рту Макса, пробуя себя, и Макса, и всё, чем они были. Макс не знал, как дышать без него. Он никогда не знал. Когда он, наконец, отстранился, Шарль облизал губы, словно был ошеломлён.
— Я думаю, что я умер, и это рай.
— Нет, — пробормотал Макс, прижимая лоб к лбу Шарля. — Ты вполне жив, и ты прав, это рай, своего рода рай, созданный только для меня.
Шарль рассмеялся, задыхающийся, открытый звук, который треснул по краям. Затем он снова поцеловал челюсть Макса, на этот раз более нежно, и позволил своим рукам опуститься по его груди, пальцы прослеживали линию пота, скопившегося в ложбинке ключицы Макса. Макс, наконец, позволил себе пошевелиться, медленно на этот раз, опуская Шарля с двери, обнимая его вес, как нечто хрупкое. Шарль зашипел, когда Макс вытащил член, его бёдра всё ещё дрожали, его тело было раскрасневшимся и подёргивалось от остаточного удовольствия.
— Иисус, — выдохнул Шарль, слегка споткнувшись, прежде чем Макс нежно поймал его за талию. — Предупреди меня в следующий раз, когда собираешься вытрахать мою душу из меня.
— Я думал, это традиция дня рождения, — сказал Макс, и Шарль застонал, пряча свою улыбку за рукой; он всегда так делал, и Максу это всегда нравилось.
— Ты отвратителен, Ферстаппен.
— Но ты обожааааешь это, — нараспев сказал Макс, смеясь.
— Обожаю, — пробормотал Шарль, тише сейчас. — Господи, ты не знаешь, насколько.
Макс не ответил. Он просто поцеловал его снова, более нежно на этот раз, почти благоговейно. Затем он без церемоний опустился на колени, глядя на Шарля из-под ресниц; для Макса он был целым миром.
— Макси? — Шарль моргнул, неустойчивый, одна рука сжимала дверной косяк. — Какого чёрта ты...?
Прежде чем он успел закончить, Макс перебросил одну из ног Шарля через своё плечо и наклонился, его рот уже коснулся внутренней стороны его бедра, а затем лизанул между его ног с непристойной нежностью. Шарль издал полушокированный вздох, хватаясь за голову Макса для равновесия, руки впились в коричнево-золотистые пряди и потянули их, заставляя Макса громко застонать.
— О Боже мой, — выдохнул он, глаза трепетали. — Ты-Макс-подожди-чёрт, amour...
Макс поклонялся ему своим ртом. Вот что это было. Это было не дразнение. Это не была уловка. Это было поклонение. Он вылизывал беспорядок, который они создали, язык медленный и неторопливый, очищая его, словно хотел, чтобы это длилось. Словно это был десерт. Словно Шарль был чем-то священным. Он был осторожен, Шарль всё ещё был красным, всё ещё болел, всё ещё дёргался от оргазма, который пронёсся сквозь него, как огонь.
Макс всё равно поцеловал его там. Целовал вокруг дрожи, целовал сквозь беспорядок, мягкие лизки сменялись более твёрдыми, выманивая каждый трепет. А потом? Потом он пошёл глубже, язык раздвинул его с осторожным давлением, лизнул в его жар с такой преданностью, что заставило Шарля извиваться. Макс лизал его одержимо и непристойно.
— Arrête-arrête je vais mourir- , — застонал Шарль, голос задушен, бёдра дёргались беспомощно. — Макс-Макс, oh-oh putain-
Он задыхался, стонал открыто, его рука была похоронена в волосах Макса, как спасательный круг, непроизвольно двигаясь о его рот, несмотря на чрезмерную стимуляцию. Он направлял Макса за волосы, чтобы тот зарылся лицом глубже, ему было всё равно, дышит ли он правильно. Шарль был подавлен удовольствием и сверхчувствительностью. Он не мог остановиться. Его тело было раскрасневшимся и влажным, бёдра дрожали, грудь вздымалась, губы были искусаны докрасна, и тем не менее он продолжал умолять по-французски, ругательствами, бессмыслицей. Макс удерживал его, одна рука распластана по его животу, чтобы закрепить его, другая обнимала ногу, переброшенную через его плечо.
— Vous êtes à moi, — пробормотал Макс в его кожу. — Jij bent… van mij.
Шарль замер. Его глаза открылись. Что-то вспыхнуло в них: сырое, открытое и уязвимое. Он попытался. Он так старался вспомнить слова, он тайно учил нидерландский для Макса.
— Ik ben… joune… — прошептал он, спотыкаясь. — Altijd.
Его акцент был сильным, гласные искажены. Слово было немного неправильным. Но это ударило Макса, как удар кулаком в грудь. Он отстранился, лишь слегка, посмотрел на него. Увидел мерцание самосознания на раскрасневшемся лице Шарля. И улыбнулся, мягко и открыто своему драгоценному мальчику.
— Jouwe, — мягко поправил Макс. — Ik ben van jou, вот что ты хотел сказать.
Шарль выдохнул прерывистый, сломанный смех.
— Я был близок.
— Ты был идеален, как всегда.
Шарль потянулся вниз, обхватил его щёку дрожащей рукой.
— С днём рождения меня, а?
Макс подался вперёд, глаза тёмные и полные любви к этому мужчине.
— С днём рождения, Чарли, — прошептал он.
Макс прижался поцелуем прямо под его промежностью, потом ещё одним, затем снова провёл языком вперёд, медленно и непристойно, облизывая его, словно это была его последняя трапеза, и он был голоден. Шарль застонал громче, уперев одну руку в голову Макса, а другую в дверь, дрожа так сильно, что его зубы стучали. Его тело было измотанным, но дёргалось, сверхчувствительное, открытое и отчаянное, и Макс не остановился, пока не почувствовал, что Шарль действительно тает: мышцы обмякли, стоны стали прерывистыми, пот капал с его челюсти.
И тут — стук, жестокий, сильный стук.
— Пошли, именинник! — крикнул Жорис из коридора. — У тебя медиа через двадцать минут! Не заставляй меня входить!
Шарль закричал. Громко. Недостойно. Такой звук, от которого Макс замер посреди лизания и моргнул, его рот всё ещё был раскрасневшимся, глаза широкие и ошеломлённые, словно его вырвал из поклонения Сам Бог.
— НЕТ! — закричал Шарль в ответ, барахтаясь в панике человека, которого только что облизали до религиозного экстаза. Его нога сорвалась с плеча Макса, колено задрожало, когда он попытался поставить его обратно, но всё его тело всё ещё было таким расслабленным и подёргивающимся, что он чуть не рухнул.
— MERDE! НЕТ, НЕТ, НЕ ВХОДИ!
Макс засмеялся, прежде чем даже встать, его руки легли на бёдра Шарля, чтобы удержать его, его вкус всё ещё был тёплым на языке.
— Иисусе Христе, — пробормотал он, наполовину по-нидерландски, проводя большим пальцем по красному пятну у основания горла Шарля. — Они, конечно, идеально подгадали, да?
Шарль задыхался, полностью раскрасневшийся, волосы растрёпаны, губы влажные и розовые.
— Я... чёрт... дерьмо... я иду! То есть я одеваюсь... заткнись!
Макс ещё ничего не сказал, просто смеялся, любя, каким смущённым был его мальчик; он почти забывал все три языка, на которых говорил, когда становился таким. Он медленно встал, немного самодовольный, немного ноющий, вытирая рот тыльной стороной ладони, словно это был финал выигранного им боя, и Шарль запустил в его голову полотенцем в отместку. Макс поймал его в воздухе, всё ещё ухмыляясь.
— Ты уже кончил, mon amour, — он знал, что Шарль обожает это ласковое обращение, и постоянно использовал его, чтобы дразнить его.
— Ты – угроза, — огрызнулся Шарль, шатаясь отступая к кровати походкой того, кого только что поставили раком.
— Мм, — промычал Макс, облизывая губы без всякого стыда. — Но ты красиво выглядишь, когда я тебя порчу. Так что...
Шарль схватил подушку и прицелился, чтобы бросить её, но передумал и вместо этого рухнул на кровать, тяжело дыша. Его грудь поднималась и опускалась глубокими, неровными волнами, и Макс поймал краешек улыбки, всё ещё дёргающейся в углу его рта.
— Боже мой, — прошептал Шарль, обращаясь, скорее, к потолку. — Если бы они знали, что ты только что со мной сделал... ты... ты извращенец!
Макс наклонил голову, смеясь над ним, полотенце перекинуто через шею, всё ещё с голым торсом, всё ещё глядя на него, как будто не верил, что ему это позволено.
— Они узнают, если ты не оденешься. Думаю, стены здесь тонкие, как бумага.
Шарль застонал, перевернувшись на живот, вяло шаря по полу в поисках одежды.
— Ладно, ладно, ладно, ладно, ладно. — Его голос сломался на последнем слове.
Макс засмеялся.
— Нужна помощь, именинник?
— Нужны новые ноги, — пробормотал Шарль. — И, возможно, инвалидное кресло. Может, капельница.
— Ты такой драматичный.
— Ты вылизал мою душу почти до смерти.
— Ты выглядел так, будто тебе это было нужно.
— Я это заслужил, сегодня мой день рождения, ты не можешь надо мной смеяться, это как кодекс.
— Это ты да, schat, это ты да, — сказал Макс, теперь мягко, проводя костяшками пальцев по плечу Шарля, проходя мимо.
Шарль медленно сел, моргая сквозь туман, и схватил с пола ближайшие джинсы. Они были мятые, определённо не его, и немного туже в бёдрах, чем он помнил. Он сделал паузу, слегка нахмурился, а затем пожал плечами и всё равно натянул их. Его ноги снова задрожали, когда он застёгивал их.
Макс вытирался перед зеркалом, когда он это увидел, увидел их. Джинсы, которые только что надел Шарль, его, блядь, джинсы. Конкретно: тёмный, облегающий деним с "MV", вышитым крошечной серой нитью на правом заднем кармане, достаточно незаметным, чтобы пропустить его на вешалке, но не тогда, когда он натянут на идеальной заднице Шарля Леклера. Макс моргнул и застыл.
О.
О, нет.
— Шарль, — сказал он, внезапно охрипнув, — lieverd, подожди, эти джинсы...
— Нет времени! — Шарль уже наполовину в толстовке "Феррари" оверсайз. — Я даже не вижу время, Макс. Где мой телефон?
— Под кроватью, — автоматически ответил Макс, всё ещё глядя, забыв о полотенце в руках. Шарль нырнул за ним. Его рубашка задралась, Макс снова увидел вышивку. Увидел, как она натянулась на этой идеальной заднице, его инициалы там, чтобы их увидели все.
Он чуть не рухнул на колени по совершенно другой причине.
— Liefje, — Макс попытался снова, делая шаг вперёд, глаза прикованы. — Вернись, на секунду, просто дай мне...
— Не-а! — Шарль вскочил на ноги, телефон в руке, раскрасневшийся и сияющий, задыхаясь от адреналина. — Жорис меня сейчас лассо вытащит.
— Но джинсы...
— Они в порядке, Макси! Нет времени спорить с тобой о тесноте моих джинсов, — отрезал Шарль с подмигиванием, целуя Макса быстро, горячо и грязно, язык провёлся по губам в прощании, которое ощущалось как угроза и обещание одновременно. Он задержался ровно настолько, чтобы попробовать себя, ухмыльнуться, тихо застонать.
— Лучшее утро дня рождения в моей жизни.
— Увидимся на трассе? — слабо сказал Макс, полусонный.
— Мм, увидимся, ненасытный пещерный человек.
И с этим он ушёл. С инициалами Макса на заднице и в его джинсах.
Макс стоял неподвижно долгое мгновение после того, как дверь закрылась. Полотенце всё ещё было в его руках, влажное и забытое. В комнате пахло жаром и сексом, шторы всё ещё пропускали утренний свет на скомканную кровать. Его рот имел вкус Шарля, его колени болели от того, как долго он стоял на коленях, и воздух был густым от призрака всего, что они только что сделали.
Но всё, что он мог видеть, это образ.
Джинсы.
Эти, блядь, джинсы.
Шарль натянул их в спешке, полусонный, пот всё ещё высыхал на его груди, рот всё ещё был опухшим от поцелуев, тело всё ещё раскрасневшееся от того, что его раскрыли о дверь. И Макс видел, как это произошло. Видел, как он застегнул их, видел, как деним натянулся на его бёдрах и ягодицах, видел, как вышивка MV натянулась поверх, как клеймо.
И Шарль даже не заметил.
Он просто поцеловал Макса, словно всё ещё был под кайфом от любви и адреналина, прошептал что-то горячее ему на ухо и ушёл, практически вышагнул за дверь.
В джинсах, блядь, Макса. Он был одержим и даже не стыдился этого. Он позволил Шарлю выйти из этой двери вот так, пытался настоять только для того, чтобы потом сохранить лицо, когда разъярённый монегаск скажет, что это было нарочно. Так и было.
Он упёрся руками в край стола, слегка согнувшись в талии, и выдохнул через нос, как человек, пытающийся устоять после удара в грудь. Он чувствовал... Боже, он чувствовал себя разбитым. Не от секса, даже не от римминга. Это было хорошо, непристойно, подарок его мальчику. Но это?
Это было нечто совершенно другое.
Шарль, в свой день рождения, входит в мир, неся имя Макса на своей заднице, сам того не зная. Как инстинкт. Как судьба.
Макс почувствовал это где-то низко и горячо в животе, медленно сворачиваясь, загораясь. Это было не просто собственничество, хотя оно, безусловно, тоже присутствовало. Дело было не только в том, как его инициалы хорошо смотрелись на Шарле, или в том, что джинсы были практически отлиты по его телу, или в том, что каждый человек на трассе теперь увидит то, что Макс говорил вслух только в темноте.
Это было доверие.
Это был Шарль, который даже не смотрел, хватая то, что подошло, что было рядом, и в итоге оказался окутанным Максом, даже не пытаясь. Это был тот способ, которым он прошептал: ik ben… joune… altijd, словно он говорил это всерьёз — словно он репетировал это — словно он вырезал это в своих костях.
Макс выпрямился, провёл рукой по волосам. Прошёлся раз. Два.
Затем остановился перед зеркалом и уставился на себя.
Его губы были покусаны поцелуями, щёки раскраснелись, шея была в пятнах там, где Шарль схватил его посреди толчка. Всё его тело выглядело так, будто его использовали, словно он был в бою и наслаждался этим. Он всё ещё чувствовал рот Шарля на своей ключице, всё ещё слышал, как тот всхлипывает в изгиб его плеча, всё ещё видел слёзы, которые скопились в его глазах, когда Макс держал его во время дрожи.
Макс коснулся своего рта. Закрыл глаза. Мой, — подумал он, яростно.
А затем, вслух, голос низкий, тихий и опасный:
— Мой. — Слово заполнило комнату.
Он всё ещё мог представить это. Шарль, вышагивающий через паддок. Его локоны полусухие, его улыбка самодовольная, его бёдра покачиваются, словно его только что не трахнули через дверь. Толстовка "Феррари" оверсайз, соскальзывающая с одного плеча. Эти джинсы цепляются крепко. Эта вышитая MV, сверкающая, как секрет, который кто-то наконец выкрикнул.
Макс чуть не застонал от этого образа, он провёл руками по лицу. Пробормотал что-то по-нидерландски, что было в основном ругательствами и привязанностью одновременно, затем выпрямил кровать одной рукой, вяло. Поднял рубашку Шарля с пола и прижал её к груди на секунду дольше, чем следовало. Прикоснулся к месту на шее, где Шарль укусил его в ответ. Тяжело сглотнул. Он надеялся, что Шарль не устроит сцену позже, или он тайно надеялся на это, потому что знал своего мальчика, знал, какой он упрямый. Он знал, что ему это так легко не сойдёт с рук, но ему понравится увидеть, как Шарль выкрутится из этой ситуации. Он всегда был "медиа-любимчиком", тем, кто всегда говорил правильные вещи, дипломатом. Макс насладится тем, как он будет смущаться, пытаясь объяснить, почему он носит джинсы Макса Ферстаппена; он почти кончил снова только от этой мысли.
Макс отвернулся от окна, сердце колотилось, он не спешил одеваться. Ему не нужно было. День уже начался, и его имя уже шло по паддоку, вшитое в кожу, натянутое на бёдрах, и улыбалось, словно он знал.
***
Солнце уже было жарким к тому моменту, как Шарль вышел на стартовую решётку, но казалось, что оно всё равно склонилось перед ним. Техасский летний свет запутался в его локонах, соскользнул с его солнцезащитных очков, мерцал на его скулах, словно это был специально запрошенный прожектор. И, может быть, так и было. Он не был уверен. Он давно перестал притворяться скромным по поводу своего дня рождения, в этом не было никакого смысла. Все знали, что ему это нравится. Ему нравилось, когда его празднуют. Ему нравилось, когда его слишком сильно целуют в щёку и хлопают по спине, и называют всеми версиями Il Predestinato, Golden Boy, Sunshine, Principessa. Подайте на него в суд, ему нравится, когда его вообще балуют, а в его день рождения он заслуживает всего этого. Ему нравилось слышать "Joyeux anniversaire", прошептанное инженерами и выкрикнутое фанатами. Ему нравилось стоять посреди шума и знать, что сегодня всё немного склоняется к нему. Дело было не только во внимании. Дело было в знании. Жар глаз людей на нём и более тёплое знание того, что он их, и сегодня они возвращают его ему самому в десятикратном размере. Каждый день рождения ощущался так с десяти лет. Но этот? Этот горел по-другому. Он всё ещё чувствовал Макса в своей груди, точнее, в бёдрах. И ниже. Но в основном в груди. Утро было медленным и жестоким, именно таким, каким Макс всегда делал его, когда пытался быть милым и грязным одновременно. И Шарль любил каждую секунду этого: поклонение, руки, медленный, непристойный способ, которым Макс целовал его тело, словно оно принадлежало ему. Что так и было. У Макса был способ сказать это, не говоря. И теперь Шарль плыл по решётке с привкусом кофе и спермы, всё ещё слабо ощущающимся на задней стороне его языка, и с мягкой болью от того, что его так сильно хотели, что он всё ещё не отдышался толком. Он чувствовал это, когда двигался, растяжение, трение, сладость боли. Он размял плечи, хрустнул шеей и позволил гулу этого улечься в его позвоночнике, как секрет. И все хотели кусочек его. Он двигался от группы к группе, как член королевской семьи, и с ним обращались соответственно: руки на его плечах, нежные ладони на челюсти, пальцы, надавливающие на поясницу. Инженеры обнимали его со смехом. Кто-то из AlphaTauri растрепал ему волосы. Механик Red Bull даже поцеловал его в висок — по сути, он был для них уже как родня. Пьер попытался покрутить его, но Шарль оттолкнул его с нарочитым возмущением, однако всё же заключил своего лучшего друга в объятия. Каждое прикосновение давало ощущение заземления. Горячее. Не такое, как у Макса. Но всё же это было его королевство, и раз в год все об этом вспоминали. Он даже особо не заметил джинсы. Они были облегающими, восхитительно тугими, обхватывая бёдра так, как ему нравилось, достаточно низко на талии, чтобы сидеть поверх резинки трусов. Он натянул их утром, не задумываясь, схватив с пола в спешке, полагая, что они его. Они были мягкими, поношенными и разношенными. И когда он застегнул их, они сели почти идеально. Почти. Он не придал большого значения натяжению сзади. В крайнем случае, он подумал самодовольно, «Я, должно быть, хорошо качаю ягодицы». Теперь, когда он дрейфовал между боксами, он чувствовал себя электризованным. Чувствовал себя любимым. Кто-то вручил ему крошечную подарочную коробку. Кто-то другой вложил ему в руку записку. Ландо щёлкнул его по уху и поцеловал в лоб, прежде чем снова исчезнуть. Оскар обнял его, а затем неловко извинился за объятия. Шарль всё равно поцеловал его в щеку и сказал ему повзрослеть. Он глубоко заботился о нём, но никогда не встречал никого столь же неловкого, как его псевдо-сын. Мир гудел. Он тоже. — Это мой день рождения, — пожал он плечами журналисту. — Сегодня я не делаю ничего, чего не хочу. Включая интервью. Именно тогда он поймал взгляд Уилла Бакстона. — Бакстон, — поприветствовал Шарль, широко улыбаясь и слегка спуская очки, чтобы взглянуть поверх оправы. — Вас прислали или вы пришли сюда просто пожелать мне счастливого дня рождения? Уилл Бакстон, улыбаясь в ответ, как человек, которому только что вручили боевую гранату и велели держать её, пожал плечами и указал на съёмочную группу позади него. — Вы поверите мне, если я скажу, что и то, и другое? Шарль рассмеялся, громко и беззаботно, запрокинув голову, чтобы поймать солнце на горло. Оно блестело на его шее, касалось острой ключицы, выглядывающей из-под его оверсайз поло "Феррари", которое свободно свисало, наполовину заправленное и мятое, словно ему было всё равно. Его руки были обнажены, слегка веснушчаты, сияли золотом. Он выглядел как что-то, разлитое в бутылки люксовым домом и проданное за слишком большие деньги. И он это знал. Уилл шагнул вперёд, микрофон в руке, уже жестикулируя в сторону прямой трансляции. — Мы здесь с именинником Шарлем Леклером, который сегодня выглядит подозрительно самодовольным. Шарль, я должен спросить: вас кто-то баловал перед выходом на решётку? Шарль притворился невинным, одна бровь изогнута, словно его абсолютно не почитали у двери гостиничного номера всего несколько часов назад. — Может быть. Может, и нет. — Он ухмыльнулся, затем слегка наклонился к Уиллу. — Я всегда сияю. Уилл не моргнул. — Вы просто лучезарны. — Я знаю, но спасибо за комплимент, Уилл. Камеры щёлкнули где-то сбоку. Член команды Alpine крикнул: «Сделай-ка оборот, принц!» Шарль закатил глаза, но позволил себе это: медленно покрутился на месте, махая, как королевская особа, посылая воздушный поцелуй кому-то невидимому. Уилл засмеялся. — Хочешь сесть на трон, пока мы это делаем? — Нет, нет. Мне будет слишком комфортно. И кроме того, — добавил он, подмигнув, — на тронах мои ноги выглядят короткими. — Боже упаси, — пробормотал Уилл, ласково качая головой. — Хорошо, именинник, я буду краток. Как вы себя сегодня чувствуете? Шарль посмотрел прямо в камеру, сияя от эго. — Быстро, как будто собираюсь выиграть в эти выходные, и очень любимым. Что ещё я могу желать? — Что ж, — Уилл ухмыльнулся, — у вас здесь была череда хороших квалификаций. Возможно, удача дня рождения донесёт вас до конца. Шарль выглядел довольным собой. — Это был бы идеальный подарок. Но я уже получил несколько хороших подарков сегодня утром, так что не буду жадничать. — О? — Уилл наклонил голову. — Что-нибудь из гаража Red Bull, может быть? Шарль моргнул. Всего на секунду. Затем ухмылка вернулась, шире. — Об этом вам придётся спросить Макса. Улыбка Уилла дрогнула. — Что-то подсказывает мне, что он сегодня не даёт интервью. Съёмочная группа фыркнула за камерой. Шарль повернулся к ним немного, принял непринуждённую позу: вес на одном бедре, руки за спиной, эта очаровательная полуулыбка, словно он был не совсем серьёзен. Ветер трепал его локоны. Его рубашка слегка приподнялась, когда он поднял руки, ткань задралась на животе ровно настолько, чтобы показать кожу. Поло было оверсайз. Но джинсы? Джинсы обтягивали. Он потянулся, кошачьим движением подняв руки над головой, и тут это произошло. Сначала это было незаметно. Сдвиг в позе. Тонкая полоска денима сдвинулась, когда свет поймал её под идеальным углом. Камера наклонилась вниз, инстинктивно подстраиваясь под кадр, а затем застыла. Вышивка MV, тонкая серая нить. Правый задний карман. Отцентрирована, как клеймо. Шарль всё ещё ничего не знал. Один из механиков Red Bull, проходивший мимо, остановился на полпути, оглянулся, моргнул и ухмыльнулся. — Эй, Леклер, клевые джинсы, — крикнул он, достаточно громко, чтобы микрофон уловил. — Не знал, что ты присоединяешься к "Команде Ферстаппена". Шарль резко обернулся, шокированный и немного обиженный. — Что? Механик небрежно указал на его задницу. — Сказано MV. Смелый шаг, приятель. Могу только догадываться, чьи это инициалы. Шарль застыл. Съёмочная группа за спиной Уилла ахнула, а затем разразилась тихим, задушенным смехом. Кто-то попытался заглушить микрофон и не смог. Один из младших инженеров Red Bull издал высокий «О БОЖЕ МОЙ» и мгновенно исчез в толпе. Уилл закрыл рот микрофоном, его глаза искрились. Он слегка наклонился, понизив голос. — Обернись, Шарль. Шарль побледнел. — Что значит MV? — спросил он, его голос повысился. — Это мои. Я думаю, нет, я знаю. Уилл изогнул бровь. — Просто... подыграй мне. Шарль скрутился. Пытался. Не получилось. Затем он одним рывком поднял заднюю часть рубашки и вслепую пошарил другой рукой, пытаясь нащупать вышивку, и тут его пальцы натолкнулись на неё. Он почувствовал стежок. MV. Аккуратно сделано. Чисто, тонко и так, так неопровержимо. Камера щёлкнула. Шарль покраснел. Затем покраснел ещё сильнее. — Putain de merde, — прошептал он. — Прямой эфир, — мягко сказал Уилл, его глаза танцевали. — К чёрту этого самодовольного ублюдка, — прошипел Шарль.***
Наступившая тишина была очень специфической, она обернулась вежливостью, натянутой поверх смеха, который люди слишком боялись выпустить. Дюжина глаз, камер и микрофонов была направлена на него, а Шарль Леклер, рождённый для грации, созданный для самообладания, стоял там застывший, со своей задницей в международном эфире, в джинсах с инициалами Макса Ферстаппена, аккуратно вышитыми на деним. Он моргнул раз, потом два. Звук крови в его ушах заглушал всё остальное. — Это не мои, — сказал он слишком быстро, слишком громко. Его голос слегка сломался на слове "не". «Заткнись, Шарль, чёрт, заткнись». Уилл Бакстон, истинный профессионал, но явно борящийся за свою жизнь, прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержать смех. — Нет? — мягко спросил он. — Они выглядят так, будто подходят. — Они были... — Шарль запнулся, почувствовал, как сжалось горло. — Они были на полу. Я предположил, что они мои. Он услышал задушенный звук от кого-то за камерой, оператор захлебнулся смехом, быстро замаскировав его под кашель. Другой, более сдержанный звук, донёсся от одного из инженеров "Феррари". Кто-то пробормотал тихое mon dieu в углу. Шарль выпрямил спину, всем своим видом пытаясь вернуть самообладание, с которым он родился. Но это было невозможно: джинсы были слишком тесными. Жар — слишком очевидным. Вся решётка притворялась, что не смотрит, что было хуже, чем если бы они смотрели. В конце концов, его репутация была не из тех, к которым люди относились легкомысленно. Он был Шарлем Леклером, королём Формулы-1, золотым мальчиком "Феррари", отточенным и точным, слишком элегантным для сплетен. Но сейчас? Сейчас он стоял под техасским солнцем с MV, напечатанным поперёк его правой ягодицы, как личная подпись, как чёртово клеймо на скоте, и его проблемой было, как законно убить своего глупого бойфренда. И все старались — безуспешно — не глазеть. — Шарль? — осторожно сказал Уилл. — Вы хотите... э-э... закругляться? — Да, — отрезал он, слово было резким. — Пожалуйста. Он улыбнулся камере — сдержанно, вежливо, безупречно, — и это была та улыбка, которая заставляла пиарщиков вздохнуть с облегчением, а врагов дважды проверять свои зеркала. — Спасибо за поздравления с днём рождения, — сказал он, гладкий, как мрамор. — Но я думаю, на сегодня сюрпризов мне достаточно. Он вернул микрофон, прежде чем Уилл успел ответить, резко повернулся на каблуках и пошёл прочь. Шарль медленно выдохнул через нос, так, как он делал, когда гоночный инженер сообщал ему что-то очевидное по радио. Он чувствовал свой пульс в шее, его пальцы дёргались. Ткань цеплялась за его бёдра, когда он двигался, тёплая и неумолимая, напоминая ему, как именно они оказались здесь, кому принадлежат эти инициалы, и как эти джинсы были сняты с чужого тела часы назад. С тела Макса. Его желудок перевернулся. Не от стыда, не полностью. От воспоминания, от того, что он всё ещё чувствовал это — боль, ноющую боль, медленно горящее удовлетворение, которое преследовало его всю дорогу сюда. Он всё ещё чувствовал вкус Макса в горле, всё ещё чувствовал прикосновение его губ, вес его тела. И теперь все могли видеть доказательства. Механик Red Bull прошёл мимо, пытаясь и не сумев сохранить невозмутимое лицо. — Клевые джинсы, приятель, — пробормотал он, голос низкий, даже вежливый, но Шарль услышал ухмылку под ним. — Не знал, что Ферстаппен расширяется в мерчандайзинг, Сидни Суини и рядом не стояла, у Шарля Леклера лучшие джинсы. Челюсть Шарля напряглась. Он не ответил, не доверял себе. Механик благоразумно продолжил идти. Кто-то другой — вероятно, из Mercedes — пробормотал себе под нос: — Смелый выбор для образа на решётке. Даже чёртов Джордж Рассел, отполированный до предела, прошёл мимо с кивком и едва заметным призраком улыбки. — Очень... современно, Шарль. — Шарль наконец-то понял Макса и его желание иногда ударить его по этому идеальному лицу. Почему такие вещи всегда случаются с ним? Было бы неплохо, если бы это случилось с Расселом. Просто мысль. Его лицо горело. Его грудь болела от усилия не реагировать. Он сделал это нарочно. Этот пещерный собственник-идиот видел и позволил ему выйти вот так. Он видел это теперь, так ярко, что у него закружилась голова. Макс, наблюдающий, как он натягивает эти джинсы утром после того, как перевернул его внутренности. Видя инициалы, не говоря ни слова и позволяя ему выйти за дверь. Позволяя ему носить это — носить его — в паддоке, как заявление о владении. Он, вероятно, смеялся. Он, вероятно, смеялся сейчас. Шарль тяжело сглотнул, вкус адреналина был резким в горле. Его тело не знало, хочет ли оно задушить Макса или оттащить его куда-то в укрытие и испортить его в ответ. И, помоги ему Бог, это было хуже. А затем, через всю решётку, он увидел его. Воплощение дьявола, его бойфренд, его Макс, улыбающийся. Улыбающийся, как будто он что-то выиграл. Гараж Red Bull гудел вокруг него, но он никого не слушал. Его взгляд уже был прикован к Шарлю, отслеживая каждый его шаг, словно гравитация изменила направление. У него была эта глупая, ленивая, бесящая ухмылка, та, что всегда означала неприятности. Он выглядел расслабленным, довольным собой. Что только заставляло кровь Шарля закипать; их глаза встретились на секунду, всего на секунду, но этого было достаточно. Макс наклонил голову, почти незаметно, словно говоря: «О, ты заметил». У Шарля потемнело в глазах. Он даже не осознал, что изменил направление, пока не оказался на полпути через паддок. Болтовня позади него смазалась в белый шум. Он двигался быстро, солнцезащитные очки вспыхивали, шаги были резкими и контролируемыми, каждый следующий был туже предыдущего. Ухмылка Макса дрогнула, словно он знал, что именно произойдёт, и приветствовал это. — Шарль, — сказал Макс, когда тот подошёл достаточно близко, голос низкий, лёгкий, полный этой чёртовой уверенности, словно он не лизал его всего несколько часов назад. — Отлично выглядишь. — Это была последняя капля. Шарль не говорил. Ему не нужно было. Он просто протянул руку, крепко, собственнически схватил Макса за руку и потянул. Сильно. — Пошли, — сказал он, голос, как шёлк, натянутый слишком туго. — Мы куда-то идём? — поддразнил Макс, подходя ближе, улыбка расширялась. — Или ты просто хвастаешься джинсами? Мне нравится, как тесно они на тебе сидят. Шарль не ответил. Он продолжал идти, его хватка была непреклонной. Макс легко последовал за ним, полусмеясь, полузаинтригованный, как всегда, когда Шарль терял самообладание. Паддок умолк, когда они проходили мимо, словно все почувствовали, как нарастает буря. Несколько голов повернулись, а затем быстро повернулись обратно. Никто не осмелился заговорить. Никто не осмелился их остановить. Пальцы Шарля сжались вокруг запястья Макса. Пульс под его большим пальцем подскочил. Они пересекли территорию "Феррари", солнечный свет вспыхивал на металле и красной краске, и Шарль не замедлился. Он слышал смешок Макса позади себя, тихий и довольный, словно он точно знал, как далеко он может зайти, прежде чем Шарль сорвётся. — Ты правда собираешься тащить меня вот так? — пробормотал Макс, низко, с весельем в груди. — В следующий раз, может, на коленях? Шарль остановился ровно настолько, чтобы оглянуться через плечо, глаза пылали, челюсть сжата, краска высоко на щеках. — Будь осторожен в своих желаниях, — тихо сказал он. Затем он резко распахнул дверь моторхоума "Феррари", запихнул Макса внутрь с точностью, которую можно было принять за вежливость, и последовал за ним. Дверь щёлкнула, закрывшись за ними — резко, окончательно, отрезая шум паддока. И это было последнее, что кто-либо видел из них в течение довольно долгого времени, потому что никто в здравом уме не захотел бы прерывать ссору между Ферстаппеном и Леклером.***
Дверь хлопнула так сильно, что рама вздрогнула. Несколько бумаг с маленького стола взлетели на пол, жалюзи загрохотали по окну, и где-то в углу кофейная чашка задрожала, прежде чем снова успокоиться. Шарль, казалось, даже не заметил. Его плечи были высоко подняты, всё ещё напряжённые от адреналина, напряжение паддока цеплялось за него, как жара. Он двигался по узкому пространству с беспокойной энергией человека, которого унизили публично, и который ещё не решил, хочет ли он кричать или исчезнуть. Макс выглядел слишком спокойным, прислонившись к столу, слишком невозмутимым и собранным. Раздражая Шарля этими глазами. У него был этот взгляд, руки засунуты в задние карманы, рот слегка изогнут, глаза прикованы к Шарлю, словно он наблюдал, как надвигается погода, а не буря, направленная прямо на него. Самодовольство на его лице было тише, чем обычно, но оно всё ещё было там, покоясь в уголках рта, как секрет, которым он не собирался делиться. Шарль обернулся, челюсть сжата. — Ты думаешь, это смешно? Ты думаешь, клеймить меня, как какой-то трофей... это... — Ты хорошо выглядел, — перебил Макс, тихо, просто. — Не перебивай меня, Ферстаппен, мне плевать, как чёрт возьми я выглядел, ты должен был что-то сказать! — Я пытался, даже настаивал, чтобы ты вернулся, но ты сам смеялся по дороге, всё ещё находясь на том подъёме, что не заметил, что надел. И я рад, что ты это сделал, ты хорошо выглядел, — повторил Макс, теперь медленнее, каждый слог был намеренным. — Эти джинсы тебе идут. Может быть, даже лучше, чем мне. Вот оно — этот тон, это бесящее спокойствие. Руки Шарля дёрнулись по бокам. Он почувствовал подъём в груди, давление за рёбрами, словно что-то пыталось вырваться наружу. — Ты выставил меня дураком там, Макс. Все это видели. Они... они смеялись. Глаза Макса смягчились, но ухмылка никогда по-настоящему не исчезала. — Они просто ласково дразнили тебя, schat, ты думаешь, я позволил бы кому-то смеяться над тобой? — Он сказал это так просто, словно это был факт физики. И каким-то образом это сделало ситуацию хуже. Шарль фыркнул, сделал несколько коротких шагов, прежде чем снова обернуться. — Ты думаешь, это лучше? Ты думаешь, я хочу... — Он неопределённо махнул рукой, словно слова были где-то в воздухе между ними, невозможные для захвата. — ...этого? Ходить по решётке с инициалами на заднице, словно я кому-то принадлежу? Брови Макса слегка поднялись, глаза вспыхнули на секунду. — Ты кому-то принадлежишь. Воздух между ними сгустился. Шарль замер на полушаге. — Не надо, — предупредил он. — Не сейчас. А Макс только наклонил голову. — Почему не сейчас? Ты, кажется, не возражал сегодня утром. — Это было... — Шарль запнулся, краска поднялась по его шее, — ...лично. Это другое. — Чем другое? — спросил Макс. — То же имя. Тот же мужчина. — То же высокомерие, — огрызнулся Шарль. — Мы договорились. Никаких публичных вещей. Никаких знаков. Никаких меток. Я не хочу быть темой для разговоров в паддоке из-за моей личной жизни, из-за того, что я встречаюсь с четырёхкратным чемпионом. Я хочу, чтобы они говорили о том, насколько я хорош как гонщик, а не о том, как хорошо я выгляжу рядом с тобой. — Тогда, может быть, — мягко сказал Макс, — не хватай случайные джинсы с моего пола. Макс знал, знал, как чувствует Шарль, и это было обоснованно, он уважал это, но в этот момент, если бы он не увёл Шарля от серьёзного разговора, он расстроил бы его в его день рождения, и это не было намерением Макса, поэтому он попробовал сексуальный подход, молясь, чтобы Шарль поддался его флирту. Рот Шарля открылся, закрылся. Его грудь резко поднялась один раз. — Ты мог бы мне сказать. Макс оттолкнулся от столешницы, неторопливо, шаг за шагом. — И пропустить вид твоего лица, когда ты узнаешь? Ни за что. Моторхоум внезапно стал слишком маленьким. Пространство между ними испарилось, пока не осталось только тихое веселье Макса и ярость Шарля, давящие друг на друга, как магниты, которые одновременно отталкиваются и притягиваются. Дыхание Шарля сбилось. Он не знал, была ли это злость или что-то ещё, горящее в его груди. Макс остановился в нескольких футах, свет падал на его челюсть, уголок его рта изогнут ровно настолько, чтобы выглядеть как грех. — Ты носил моё имя, — пробормотал Макс. — И оно выглядело так, будто принадлежало тебе. Шарль уставился на него, потеряв дар речи на мгновение. Он хотел возразить, отрицать это, выцарапаться из этого намёка, — но он попал слишком точно. Он попал туда, где в нём всегда жила правда: глубоко, спрятанная, не желающая, чтобы к ней прикасались. Его голос стал тише, когда он заговорил. — Ты невыносим. Макс пожал плечами. — Ты любишь это во мне. Шарль рассмеялся, резкий, без юмора звук. — Ты думаешь, всё, что я чувствую к тебе, — это любовь? — Я думаю, всё, что ты чувствуешь ко мне, — это то, что ты не можешь контролировать, — просто сказал Макс. Это задело глубже, чем должно было. Комната слегка наклонилась. Шарль почувствовал это: то, как его сердцебиение сбилось на понижающем ударе, то, как его дыхание выскользнуло неровно. Макс снова подошёл ближе, достаточно близко, чтобы воздух между ними стал тяжёлым от чего-то электрического. — Ты думаешь, что можешь просто делать всё, что хочешь, — сказал Шарль, голос мягче, но не менее резкий. — Что я прощу тебя, потому что ты улыбаешься мне, потому что смотришь на меня этими грозовыми глазами, и я просто что? Упаду перед тобой на колени? — Ещё ни разу не подводило, — сказал Макс. Шарль сверкнул глазами. — Ты несносен. Макс улыбнулся шире. — Ты говоришь это каждый раз, когда собираешься меня поцеловать. — Этого не произойдёт, — огрызнулся Шарль, хотя его голосу не хватало убеждённости. Выражение лица Макса не изменилось. Он просто смотрел, и это было хуже. Этот устойчивый взгляд, который раздевал его без прикосновения, который снимал каждый слой раздражения до его истинной формы. Шарль отвернулся, проведя рукой по волосам. — Я не выношу тебя, когда ты такой. — Когда я прав? — Когда ты самодоволен. — Я всегда самодоволен, — сказал Макс, делая шаг вперёд, пока край столешницы слегка не упёрся в спину Шарля. — Это часть моего очарования. Шарль оцепенел. — Ты пожалеешь об этом, я усложню тебе жизнь после этого. — Правда? — Голос Макса был низким, бархатным, с нотками веселья. — Потому что с моей точки зрения, ты выглядишь так, будто уже прощаешь меня. Рот Шарля открылся, он попытался собрать ещё одно предложение, ещё одно обвинение, но слова рассыпались, прежде чем достигли воздуха. Он смог лишь грубо выдохнуть, звук был наполовину вздохом, наполовину капитуляцией. Пульс, который колотил в его шее, замедлился, тяжёлый и неровный. Он хотел продолжить бой, он должен был продолжить бой, но затем Макс двинулся, один шаг, и пространство между ними исчезло. Сначала ударил его запах: отельное мыло, солнце, едва уловимая сладость чего-то, что вообще не принадлежало трассе. Это было домашнее, интимное, неуместное в этой металлической коробке, которая всё ещё слабо пахла топливом и пластиком. Близость этого заставила грудь Шарля болеть. — Ты несносен, — выдохнул он, последнее мерцание неповиновения застряло в голосе. Ответ Макса прозвучал низко, почти ласково. — Ты так красив, lieverd. — Прекрати, Макс, я на это не куплюсь. — Почему? — Рот Макса изогнулся. — Это правда. Звук этого опустился, как рука на голую кожу: мягкий, уверенный, невозможный игнорировать. Рука Макса поднялась тогда, не быстро, не требовательно, просто неизбежно. Тыльная сторона его пальцев коснулась края челюсти Шарля, прежде чем его ладонь нашла своё место, прилегая, как нечто отрепетированное, нечто, что случалось сотни раз до этого в более тихих комнатах. Шарль должен был оттолкнуть его. Он этого не сделал. Его поза ослабла по частям, каждый вдох был короче предыдущего. Тепло руки Макса было устойчивым, его большой палец бездейственно проводил по резкой линии щеки Шарля, пока не завис прямо над его ртом. Напряжение, которое удерживало Шарля, начало растворяться, его тело застряло между желанием сбежать и желанием остаться здесь и позволить себе, чтобы с ним обращались. Большой палец Макса наконец-то двинулся, медленно прослеживая его нижнюю губу, движение было настолько нежным, что заставило всё в нём замолчать. Его дыхание сбилось; спор умер полностью. Он наклонился к прикосновению, прежде чем даже осознал, что сделал это, и эта крошечная капитуляция сломила остатки его сопротивления. Он ненавидел, что это его успокаивало. Он любил, что это так. Тепло распространилось наружу от этой единственной точки контакта, вверх по лицу, вниз в ложбинку его горла. Его глаза вздрогнули один раз, бой иссяк из них, оставив что-то мягкое позади, открытое и беззащитное. Голос Макса теперь был тише, нить звука между ними. — Ты всегда слишком много говоришь, когда смущён. Шарль издал вдох, который звучал почти как смех. — Потому что ты заставляешь меня чувствовать... — Чувствовать жизнь? Это остановило его. Слово повисло в воздухе, слишком правдивое, чтобы спорить. Он выдохнул, долго и дрожаще, такой вдох, который опустошает больше, чем лёгкие. Злость ушла из него, как прилив, отступающий к морю, оставляя только тепло ладони Макса и едва заметную дрожь облегчения под рёбрами. Он наклонил голову, не думая, прижимая щеку к руке, которая его держала, уткнувшись в неё, как уставший человек, который прислоняется к солнечному свету. Инстинкт, а не разум. Доверие, а не мысль. Его тело двигалось, прежде чем его разум смог остановить его, и контакт успокаивал его так, как ничто другое. Макс наблюдал, как это происходит, уголок его рта смягчился. Его большой палец снова коснулся изгиба челюсти Шарля, его тон сменился на что-то игривое, низкое и интимное. — Вот он, — пробормотал он, слова были улыбкой, очерченной в тишине. — Мой хороший мальчик, мой Чарли. Шарль стоял у стены, руки свободно сжаты по бокам, его пульс был виден в основании горла. Макс всё ещё был достаточно близко, чтобы его тень перерезала яркую полосу света на полу. Когда он заговорил снова, это был шёпот, который каким-то образом всё равно заполнил комнату. — Может быть, есть способ, которым ты мог бы заставить меня извиниться как следует. Шарль моргнул, слова медленно проникали сквозь помехи в его голове. Его нахмуренный взгляд пришёл поздно, наполовину замешательство, наполовину недоверие. — Ты нелеп. — Возможно, — сказал Макс, уголок его рта приподнялся, улыбка была слышна в голосе. — Но я на коленях перед тобой в любом случае. Он сказал это не торопясь, словно констатируя погоду, а затем он действительно двинулся — колени согнулись, движение было намеренным, непрерывный зрительный контакт на всём пути вниз, второй раз за сегодня. Вид того, как он опускается ниже, вырвал дыхание прямо из груди Шарля. Шум паддока смазался в далёкое гудение, гул голосов затих, пока не остался только звук сдвигающейся ткани и ритм их дыхания. Руки Макса легли легко на бёдра Шарля, большие пальцы прочерчивали маленькие, собственнические дуги сквозь деним. Его глаза ни разу не дрогнули. Они были тёмными, блестящими, полными намерения и без колебаний, такой взгляд, который мог разрушить кого-то, даже не прикасаясь. Когда он заговорил снова, грубая нотка в его голосе обернулась вокруг Шарля, как верёвка. — Можно? — спросил он, и хотя слова были дразнящими, тон под ними был благоговейным. — Могу я заставить тебя забыть, как ты зол, Чарли? Могу я заставить тебя вспомнить, каково это, когда ты отпускаешь? Макс наклонился вперёд ровно настолько, чтобы его рот навис над передней частью джинсов. Шарль почувствовал его жар сквозь деним, как клеймо. Затем... Поцелуй, он был с открытым ртом и влажный, заставив Шарля закатить глаза. Ещё один, ниже. Чуть больше давления. Макс застонал в шов, словно нашёл там вкус рая, и вибрация этого заставила Шарля задохнуться. Его колени чуть не подкосились. Он потянулся вслепую, одна рука вцепилась в волосы Макса, другая обхватила его челюсть, словно он не был уверен, кто кого заземляет теперь. — Сделай меня своим прямо здесь, трахни моё лицо так, словно ты это имеешь в виду, — прошептал Макс, губы коснулись металлической пуговицы. — Прямо сейчас. Это заставит тебя простить меня, принцесса? — Шарль не мог говорить. Он дрожал весь. Его пальцы сжались. Рот Макса провёл одну медленную, непристойную полосу по деним, и он застонал, словно это было искренне, словно вкус жара Шарля сквозь слои был уже лучше всего, что у него было за неделю. И когда он снова поднял взгляд — Боже. Этот взгляд. Глаза широкие. Голодные. Благоговейные. Словно это не была игра власти. Словно он хотел, чтобы его испортили для Шарля, именно так, в тайне. На коленях. С выгнутой спиной. Дыхание дрожало, он не ухмылялся, он просто прошептал: — Пожалуйста? — Ты такой ублюдок, Ферстаппен, и ты это знаешь, — пробормотал Шарль, голос сухой. Но он не двинулся. Макс наклонил голову. — И всё же ты запер дверь, и всё же ты надеялся, что я отдам тебе своё тело. Он подался вперёд, не чтобы прикоснуться, ещё нет, а чтобы нависнуть, его щека скользнула по шву джинсов, рот скользнул чуть выше. Он даже не смотрел вверх сначала. Просто вдыхал напряжение и позволял Шарлю чувствовать это: жар его рта, изгиб его носа, прижимающийся к ткани, то, как он намеренно не просил. Просто ждал. Как подарок, завёрнутый в кожу и пот, самодовольный и уже полутвёрдый просто от обмена властью. — Давай же, именинник, — сказал Макс, голос низкий и весёлый. — Забери свой подарок. Думал, ты хотел драться со мной, так что давай. Возьми то, что хочешь. Шарль вздрогнул. Его руки сжались по бокам. На одну дикую секунду он выглядел так, будто может уйти. Но затем Макс сказал, теперь тише, почти благоговейно: — Трахни мой рот вместо этого. Покажи мне, насколько ты серьёзен. И что-то сломалось в его голове; услышав Макса таким, Шарль мгновенно затвердел. Момент изменился с гравитацией. Шарль двинулся быстро, слишком быстро, его руки в волосах Макса, пальцы дрожали, когда они вплелись в пряди и запрокинули его голову. Наступила короткая пауза, когда их взгляды сцепились. Что-то нежное мелькнуло под всем этим, но это было быстро спрятано, задушено под жаром. — Ты уверен в этом? — спросил Шарль, голос тонкий, словно он ненавидел даже необходимость спрашивать. Макс рассмеялся. Звук провибрировал прямо в бёдра Шарля. Он улыбнулся медленно, во все зубы. — Я на коленях, разве нет? Но ты не знаешь, что со мной делать, верно, детка? Это то, что сработало. Шарль издал звук, нечто беспомощное и грязное, и полностью своё, и наконец рванул джинсы, спустив их достаточно низко, чтобы действовать. Его хватка была отчаянной, почти неуклюжей, но не было колебаний, когда его руки снова нашли челюсть Макса, когда он скормил ему вес контроля одним внезапным, задыхающимся движением. Макс закашлялся, явно он этого не ожидал. В его горле раздался запинающийся звук, который заставил Шарля замереть, но Макс держал руки за спиной. Намеренно. Он не помогал себе. Не отстранялся. Даже не сдвинулся. Просто оставался неподвижным, позволяя моменту ударить: то, как его язык расплющился, то, как его горло пыталось и не смогло приспособиться к толчку, то, как влажный звук этого делал воздух густым, он был так же упрям, как и на трассе. Он позволил беспорядку случиться. Слюна стекла по его подбородку почти мгновенно, и его глаза дрогнули, полузакрывшись, когда он дышал вокруг давления, приспосабливаясь с мягким, гортанным усилием. Первый стон, который он издал, был прерывистым, извлечённым откуда-то глубоко и уязвимо. Но это было да. Клятва. Шарль смотрел на него сверху, ошеломлённый образом, тем, как выглядел Макс с полным ртом капитуляции, его ресницы влажные, его шея работала, чтобы принять больше. Часть его не могла поверить, что это реально. Он пробормотал что-то себе под нос, что-то вроде: «Заткнись и прими это, Ферстаппен», хотя Макс не сказал ни слова, он хотел показать, заставить щеку Макса раскраснеться, так же, как его, когда он увидел MV на своей заднице. Макс просто промычал. Только это. Глубокий, непристойный звук в его горле, почти смех, но слишком пропитанный желанием, чтобы быть чем-то, кроме поклонения. Его губы были красными теперь, блестящими от усилия. Шарль мог видеть, как именно его челюсть напрягается, чтобы оставаться открытой, как его горло вздрагивает при каждом движении. Он выглядел разрушенным, но жаждущим большего. И Шарль дал ему это. Не нежно. Не доброжелательно. Но с ритмом, с силой, с той дрожащей властью, которая исходит от желания чего-то слишком долго; он никогда не видел Макса таким уязвимым, обычно, даже когда он был на коленях перед Шарлем, он контролировал, никогда так, с обнажённым горлом и стеклянными глазами. Он нашёл темп, потягивая волосы Макса, направляя его голову вперёд при каждом неглубоком толчке, становясь смелее каждый раз, когда видел, как Макс стонет вокруг этого. Звук теперь был тошнотворно и непристойно влажным, слюна капала с уголка рта Макса и цеплялась за линию его горла, размазываясь по резкости его ключицы. Он выглядел разбитым, но никогда не разрывал зрительный контакт. Даже когда Шарль спотыкался. Даже когда жар становился слишком сильным, и его колени начинали дрожать. Макс просто смотрел на него снизу вверх, щёки раскрасневшиеся и рот широкий, глаза тёмные и сверкающие. Шарль замедлился — всего на секунду — чтобы отдышаться. Затем вытащил с влажным вздохом. Макс тихо кашлянул, губы опухшие, подбородок — беспорядок из влаги. Его язык выскользнул, поймав часть этого жадным маленьким движением, и затем Шарль прижал кончик к его щеке. Не сильно. Ровно настолько, чтобы размазать. Ровно настолько, чтобы унизить. Макс застонал при контакте, слегка вздрогнул, и прижался щекой к этому, как кошка, сворачивающаяся в прикосновении. — Посмотри на себя, — выдохнул Шарль. — Ты хотел этого, не так ли? Макс кивнул, не в силах говорить секунду. — Скажи это. Я хочу, чтобы ты это произнёс. И Макс, захлёбываясь, полусмеясь, почти плача от того, насколько он был наполнен, пробормотал прерывисто, голос, пропитанный обожанием и грязью: — Я хотел, чтобы ты разрушил меня, mon prince. — Шарль тяжело выдохнул на это. Его руки вздрогнули один раз, затем успокоились. И затем он вдавился обратно, до конца. Макс не сопротивлялся. Он даже не упёрся. Он просто таял. Его колени скользнули на дюйм по полу, дыхание сбилось, когда давление вернулось, толстое, влажное и жгучее. Его горло сжималось и расслаблялось в такт каждому неглубокому вращению бёдер Шарля. Звуки снова были непристойными: скользкие, задыхающиеся, пропитанные слюной и желанием. Шарль едва мог держаться вертикально. Моторхоум вращался, вид его Макса таким отуманил его. Макс застонал снова, дольше на этот раз, позволяя вибрациям плавить мозг Шарля. Всё его тело дрожало, грудь втягивалась, словно он чувствовал притяжение в рёбрах, полноту, сворачивающуюся в его позвоночник. Теперь на его ресницах были слёзы. Слюна тянулась по его подбородку, сопли из его носа смешивались с ней. Румянец высоко на щеках. Его рот был беспорядком, всё его лицо, и Шарль никогда не видел ничего столь прекрасного в своей жизни. Он схватил лицо Макса обеими руками, по одной на каждой стороне. Удерживал его там. И трахал в жар его рта, словно это ему было нужно, чтобы жить. Не нежно. Не ритмично. Но голодно. Его пальцы вдавливались в челюсть Макса, его большие пальцы свернулись чуть ниже ушей, наклоняя его голову в идеальный угол. Каждый толчок ударял с весом. Каждый толчок вперёд имел цель. Макс позволял ему, позволял ему использовать его, как ему угодно. Это был первый раз, когда Макс отпустил вот так. Никакого контроля, никакого поддразнивания, ни умного рта, ни самодовольных глаз. Просто сосуд. Просто место, куда всё это можно поместить. Подарок, отданный тихо, с дрожащими конечностями и благоговейным послушанием. Шарль кончил со вздохом, думая об этом, чувствуя влажную и горячую пещеру рта Макса, обволакивающую его, и тихие булькающие звуки, которые он издавал. Даже не было времени на предупреждение, только запинающееся дыхание и отчаянная хватка на лице Макса, когда его тело схватило, пульсируя сквозь это. Макс проглотил каждую, чёрт возьми, каплю, потому что Шарль запрокинул его голову, заставляя проглотить всё или задохнуться. Макс даже не вздрогнул, только издал низкий, ноющий звук, когда Шарль трясся об него. Словно он благодарен. Словно он хотел этого больше всего на свете. Шарль медленно отстранился, его пальцы всё ещё обхватывали щеки Макса. Вид перед ним был непристойным. Губы Макса красные и блестящие, его челюсть обмякла, грудь вздымалась. Беспорядок был повсюду: по его подбородку, по горлу, влажный, блестящий и святой. Его ресницы трепетали, словно он грезил. Шарль любяще вытер уголок его рта большим пальцем, медленно и дразняще. Он улыбался. Самодовольная, разрушенная улыбка, с полуопущенными веками и выбитая из колеи. — Ты действительно знаешь, как делать лучшие подарки, bébé, — пробормотал он, голос сиплый, но тёплый. Макс выдохнул смех, едва заметный. Он наклонился вперёд, губы приоткрыты, язык слегка высунут, словно он хочет ещё, и прошептал хрипло: — Всё для тебя. Всё для тебя. Шарль опустил свой лоб на лоб Макса, всё ещё держа его, как нечто драгоценное и непристойное, оба задыхались друг о друга в тусклой, запертой тишине моторхоума. Шарль опускается на колени, словно гравитация побеждает в ту же секунду, как всё заканчивается, словно его тело не может выдержать вес того, что только что произошло, или, может быть, не хочет. Он опускается перед Максом, беспорядок из раскрасневшейся кожи и влажных локонов, и обхватывает его лицо обеими руками, словно боится, что тот исчезнет, если он не будет держать его прямо сейчас. А Макс, Макс выглядит разрушенным. Чёрт, этот вид — услада для глаз. Его рот розовый, приоткрытый, сияет влагой. Его ресницы влажные, его грудь всё ещё поднимается короткими, неустойчивыми вдохами, теми, что бывают после того, как тебя испортили наилучшим образом. На его скуле и по склону горла видна полоса влаги, а волосы прилипли к вискам. Но он улыбается, мягко и довольно, глаза расширены и моргают на Шарля, словно он только что получил всё, что когда-либо хотел. Шарль наклоняется и целует его. Глубоко, медленно, непристойно, в том смысле, который связан не столько с голодом, сколько с благодарностью. Он открывается, пробуя момент на губах Макса, тёплый, цепляющийся и грязный, и что-то в его грудной клетке ослабляется с маленьким, почти испуганным звуком. Это не торопливо. Это не судорожно. Оно пропитано благоговением, тем видом, который наступает только после того, как душа была вложена в чужие руки и возвращена нетронутой. Макс притягивает его ближе, обе руки скользят по бёдрам Шарля, его пояснице, плечам, сжимая ткань рубашки сзади, чтобы держать его крепче, словно близость сама по себе — единственное, что удерживает их вместе. Он дышит прямо в рот Шарлю. — Боже, я люблю тебя, Чарли, — слова падают, как стук по кости. Шарль тает в них, рот всё ещё открыт на губах Макса, и он тихо стонет, когда прерывает поцелуй ровно настолько, чтобы ответить. — Я тоже тебя люблю, Макси, — он задыхается. — Я не могу поверить, что ты позволил мне это сделать. Макс снова улыбается, самодовольно, но мягко по краям, глаза немного затуманены послесвечением. Он трётся носом о щеку Шарля, целует уголок его рта, вытирает блеск на его подбородке тыльной стороной руки, затем мычит, словно никогда не был более доволен. — Тебе это было нужно, — бормочет он, губы касаются челюсти Шарля. — Частичка контроля обратно, только для тебя. Ты всё ещё злишься на меня, принцесса? Шарль смеётся в его рот. — Думаю, ты искупил свои грехи хорошо, Ферстаппен. Макс ухмыляется, затем легко хлопает Шарля по бедру, игриво и тихо в тишине. Они оба смеются, легко и с облегчением. Снаружи моторхоум слегка скрипит, когда ветер движется по паддоку. Внутри воздух тёплый и пахнет ими, солью, кожей и чем-то сладким. Джинсы всё ещё висят криво возле колен Шарля, но он не потрудился их поправить. Он пьян запахом Макса и тишиной, которая всегда следует за бурей. Он придвигается ближе, ладонь скользит по груди Макса, возможно, чтобы отплатить тем же, возможно, просто чтобы прикоснуться, но Макс нежно ловит его запястье и целует тыльную сторону его руки, прежде чем прижать её к своей груди. — Нет, — говорит Макс, голос мягкий, но уверенный. — Это было для тебя, schat. Только для тебя. Слова падают, как одеяло. Шарль сглатывает, глаза на мгновение становятся стеклянными, затем он кивает и зарывается в него, лоб покоится на лбу Макса. Они дышат так, медленно и синхронизируясь. Шарль первым снова двигается, теперь практичный, с нежностью. — Дай я тебя умою, — шепчет он. Макс пытается возразить, маленькое покачивание головой, но Шарль уже встаёт, удерживаясь на сиденье, слегка опуская жалюзи, тянется к коробке с салфетками и маленькому белому полотенцу, которое всегда лежит в углу скамейки. Он смачивает уголок водой из наполовину опустошённой бутылки, проверяет температуру на своём запястье, затем снова опускается на колени, ближе, чем раньше, почти между бёдрами Макса, полотенце обхвачено его руками, как нечто святое. — Не шевелись для меня, Макси, — говорит он, и в его голосе новая мягкость, тёплая властность, лишённая прежней резкости. — Буду, — отвечает Макс. Слова хрипят, сырые от усилия. Это заставляет грудь Шарля болеть от гордости, слыша этот хриплый, разрушенный голос. Шарль обхватывает челюсть Макса и начинает его вытирать, осторожно и медленно, прогоняя блеск по его подбородку, по изгибу его горла, вдоль того места, где кожа встречается с ложбинкой кости. Он промакивает, затем разглаживает, затем снова промакивает, словно в нежности есть искусство. Макс наблюдает за ним с тихой, благоговейной сосредоточенностью, глаза следят за каждым маленьким движением, полотенцем, рукой, большим пальцем, который продолжает касаться его щеки в конце каждого прохода, как знак препинания любви. Он тот, кто обычно находится на месте Шарля, он тот, кто заботится, а не о ком заботятся; это плавит что-то в мозгу Макса. — Не слишком холодно? — спрашивает Шарль. — Идеально. — Улыбка Макса расплавлена. — Ты идеален, schat. — Льстец. — Просто честен. Он поворачивает лицо Макса и чистит другую сторону, прогоняя остатки беспорядка, пока не остаётся ничего, кроме чистой кожи и тепла. Он проводит влажной тканью по рту Макса в последний раз, мягко, как секрет. Макс ловит его запястье и целует внутреннюю часть, где пульс встречается с кожей. — Merci, mon prince, — шепчет Макс. — Спасибо, что позаботился обо мне. — Всегда, — говорит Шарль. Он складывает полотенце и тянется за салфетками, высушивая то, что может, похлопывая по влаге вдоль воротника Макса. — Ты немного дрожишь. Больно? Я был... я был слишком груб? — Нет, нет, нет, Шарль. Я чувствую... лёгкость. — Макс смеётся под нос. — Моя челюсть пожалуется позже, но это определённо того стоило. Глаза Шарля вспыхивают, обеспокоенные, затем нежные. — Я могу её потереть для тебя. — Ты уже сделал это, детка. — Макс склоняет голову в ладонь Шарля. — Ты сделал всё правильно. Ты позаботился обо мне идеально. Они остаются близко, колени касаются, полотенце отброшено рядом с ними. Шарль передаёт бутылку с водой в руку Макса. Макс пьёт, затем подносит её ко рту Шарля, держа её, пока Шарль отпивает, край покоится на его губе, его глаза никогда не покидают глаз Макса. Их лбы снова соприкасаются; чёрт, всё было настолько интимно, что щёки Шарля начинают пылать под вниманием Макса. — Я никогда раньше не делал этого ни для кого, — говорит Макс, голос низкий и грубый, словно признание делает его застенчивым. — Ни для кого. Не так, как сейчас; я думаю, это первый раз, когда я полностью отдал себя кому-то. Шарль замирает. Не напряжённый, просто поражённый тишиной. Он моргает один раз, слова попадают в какое-то мягкое место под его рёбрами, и он кивает. — Я знаю, — говорит он. — Я это почувствовал. Я почувствовал доверие в этом. — Оно твоё, — говорит Макс. — Всё оно. Шарль сглатывает. — Я не потрачу его впустую, bébé. — Я знаю, я знаю, Чарли. Они снова целуются, теперь меньше, мягкие прикосновения, которые пахнут тем, что чувствует любовь. Когда они расстаются, Шарль складывается и садится полностью на пол, спиной к скамейке, подтягивая Макса с собой. Макс легко следует, скользя вниз, пока не вставляется рядом с Шарлем, затем Шарль сдвигается и укладывает его так, как хочет: одна нога поверх бедра Макса, одна рука под ним, голова засунута под подбородок Макса. Это аккуратно, каким-то образом отработано и идеально, форма, которую они знают наизусть. — Это то, чего ты хотел, хм? — спрашивает Макс, весёлый. — Моего веса? Моего прикосновения? Держать тебя вот так? — Да, — говорит Шарль, без бравады. — Именно это. Макс закутывает его и держит крепко. Одна рука гладит затылок Шарля, медленные, успокаивающие линии. Другая обхватывает его рёбра, считывая ритм каждого вдоха, пока он не становится гулом. Он говорит тихо, устойчивый поток тихих слов, не для того, чтобы заполнить пространство, только чтобы держать мир маленьким. — Всё ещё злишься на меня? — спрашивает Макс через некоторое время, рот изгибается на линии волос Шарля. Шарль улыбается, глаза закрыты. — Может быть, немного. — Каким будет моё покаяние, mon amour? — Останься со мной, пока я не засну, — говорит Шарль. — Затем разбуди меня поцелуями. И не впускай никого. — Это я могу сделать. — И, позже, мы примем душ, — добавляет Шарль, голос становится сонным. — И я вымою тебе волосы. Медленно. Макс фыркает от смеха. — Ты заламываешь цену для именинника. — Мне должны. — Тебе должны, — соглашается Макс, благоговейно. — Тебе должны всё, Шарль, тебе нужно только пожелать этого. Шарль почувствовал, как слёзы наворачиваются на глаза от нежности. Они снова умолкают. Макс бормочет на двух языках, маленькие пустяки и обещания. Schat. Mon cœur. Хороший мальчик, mon prince. Ты так хорошо справился. Я горжусь тобой. Я горжусь нами. Шарль пьёт их, как воду, как лекарство, и последнее напряжение спадает с его плеч. Когда он наконец распахивает глаза, он изучает Макса с той тихой интенсивностью, которую он приберегает для моментов, которые имеют значение. — Раньше, — говорит Шарль, голос приглушённый, — когда я спрашивал, уверен ли ты, я не просил разрешения. Я спрашивал, буду ли я в безопасности с твоим сердцем после. И я в безопасности. Я чувствую себя в безопасности, я чувствую, что ничего не изменилось. Горло Макса напрягается. — Ничего не изменилось, Ча, и я потрачу остаток своей жизни, чтобы убедиться, что ты это чувствуешь, чувствуешь себя в безопасности. — Хорошо, — шепчет Шарль. — Тогда решено. — Он сдвигается, ища руку Макса и сплетая их пальцы. Он целует каждый сустав, один за другим, как молитву. Макс смотрит, покорённый, затем прижимает их соединённые руки к своей груди. — Спасибо, Макси, — говорит Шарль, отяжелевший от сна и удовлетворения. — Лучший день рождения в моей жизни. Макс целует его волосы, его висок, его щеку. — Люблю тебя, Чарли, — бормочет он, теперь тише. — Больше всего. Они остаются так, переплетясь на полу, жар между ними остывает, лбы прижаты, дыхание синхронизируется, полотенце забыто и жалюзи опущены, моторхоум — маленькая вселенная, где важны только два имени. Беспорядок не имеет значения. Пот не имеет значения. День может греметь без них, ничто другое не имеет значения, кроме того, как Шарль вписывается в него после. Ничего, кроме этого. И если Макс расхаживает по паддоку на следующей неделе с CL, вышитым на одном заднем кармане, и MV на другом, слухи называют это сотрудничеством брендов, PR называет это кризисом, и только два виновника — и один очень недосыпающий сосед, который подсунул под их дверь записку: «пожалуйста, инвестируйте в звукоизоляцию» — знают истинную историю портного. Макс просто ухмыляется, карманы пылают, как признание, потому что жизнь никогда не была проще или лучше: два инициала, одна пара джинсов, и один великолепно собственнический Шарль Леклер, который не делится ни тем, ни другим.
