Портрет несовершенства

Илья, вопреки своему обычному распорядку обычно он гулял с ребятами до самого заката, возвращаясь затемно , чтобы переодеться на дискотеку, пришел пораньше. Он тихо вошел в дом. Блокатор видимо подействовал в доме уде не пахло густой смесью персиков и межа, ощущался лишь слабый, легктй шлейф, исходящий из-за закрытой двери комнаты Тимофея. Сердце Ильи забилось чаще. Он сделал шаг в сторону двери, рука сама потянулась к ручке, чтобы приоткрыть ее и хоть краем глаза увидеть... — Илья. Голос прозвучал негромко, но так властно, что Илья вздрогнул и отдернул руку, будто обжегшись. Он обернулся. Дедушка Игорь сидел в кресле в гостиной. Телевизор был включен, но старик даже не смотрел на экран. Его взгляд был прикован к двери Тимофея. Он сидел там, как часовой. — Дедушка, — буркнул Илья, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Я... хотел посмотреть, как он. Дедушка медленно перевел взгляд с двери на внука. Его лицо было серьезным, без тени обычной добродушной усмешки. — Не надо, — сказал он четко и ясно. — Не надо альфе смотреть, как дела у течного омеги. Илья замер, чувствуя, как под этим взглядом его охватывает странная смесь стыда и протеста. — Иди сюда, сядь, — дед кивнул на диван напротив своего кресла. — Надо поговорить. Илья, повинуясь, неохотно плюхнулся на диван. Он чувствовал себя на допросе. — Ты у нас парень умный, — начал дед, глядя на него пристально. — И я все понимаю. Гормоны, молодость... Рядом омега, да еще и в таком состоянии. Запах этот... он дурманит. Сносит крышу. Но ты должен понять одну простую, как эта дверь, вещь. Он сделал паузу, давая словам улечься. — Вы с Тимкой — не родная кровь. И в этом вся соль. У тебя к нему нет природной, родственной толерантности. Твое тело, твоя альфийская сущность видят в нем не брата, а... омегу. Перспективного партнера. И сейчас, когда он так уязвим и... доступен для твоей биологии, ты должен быть вдвойне, втройне осторожен. — Я ничего такого... — начал было Илья, но дед резко прервал его. — Я не обвиняю! Я предупреждаю. Если ты сейчас не выдержишь дистанцию, не возьмешь себя в руки, все может очень быстро покатиться в тар тарары. А это, поверь старому дураку, будет плохо. Очень плохо. — Почему? — тихо спросил Илья. — Потому что, Илюха, сексуальные партнеры — они приходят и уходят. Это как погода: сегодня жарко, завтра холодно. А брат... Брат — это навсегда. Это тот, кто всегда будет с тобой, кто прикроет тебе спину, кому ты сможешь доверить все. Это фундамент. Это — семья. Дедушка наклонился вперед, и его голос стал еще более проникновенным. — А если ты смешаешь эти два чувства... если ты превратишь брата в любовника, что будет потом? А когда страсть пройдет, а она всегда проходит, что у вас останется? Сможете ли вы снова смотреть друг другу в глаза как братья? Нет. Получится каша. Получится боль, неловкость и испорченные на всю жизнь отношения. Ты потеряешь брата, а на его месте не приобретешь никого. Потому что ни один мимолетный партнер не заменит ту связь, что у вас есть сейчас. Илья молчал. Слова деда падали, как тяжелые камни, в тишину комнаты. Он чувствовал их правоту каждой клеткой, но внутри поднималась буря протеста. Но он же не брат! Мы не родные! — кричало в нем. — Я вижу, как ты на него смотришь, — тихо, почти шепотом, добавил дедушка. — И я понимаю, что ты не видишь в нем сейчас того маленького несчастного мальчика сироту, которого вы когда-то приютили и для кого стали все . Ты видишь красивого омегу. И это — дорога в никуда. Держи дистанцию, Илья. Ради него. Вы все что у него есть! И ради себя. Не превращай вашу семью в хаос. Он откинулся на спинку кресла и вздохнул. — Все. Иди. И дверь эту не открывай. Три дня. И все пройдет. Илья молча кивнул, поднялся и, не глядя на дверь Тимофея, побрел в свою комнату. Диалог окончен. Предупреждение прозвучало. Но внутри него бушевала война между голосом разума, говорящим «дед прав», и голосом плоти, шепчущим одно-единственное слово: «Хочу».