Портрет несовершенства

Илья, оглушенный словами деда, грубо захлопнул за собой дверь своей комнаты. Он щелкнул мышкой, запуская «Heroes of Might and Magic». Знакомая музыка главного экрана заполнила комнату, но была лишь белым шумом, фоном для бури, бушевавшей внутри. Он механически начал новую кампанию, расставлял замки, героев, шахты, но его взгляд был пустым. Пиксельные армии, сражения за ресурсы — все это было жалкой пародией на реальную войну, которая шла внутри него. Его мысли, против его воли, пробивали брешь в обороне и утекали за ту стену, в ту комнату. Он представлял его с мучительной, болезненной четкостью. Тимофей. Его Тим. Никакой не брат. Омега. Он лежал на мятой простыне, весь блестящий от липкого пота. Его стройное, хрупкое тело изгибалось в немом стоне. Лицо, с острыми, утонченными чертами, обрамленное шапкой темных, вьющихся волос, было закинуто назад. Длинные ресницы, мокрые от пота, лежали на щеках, а его чувственные губы, были приоткрыты, опухшие и алые от укусов. А из его горла вырывались тихие, хриплые звуки. Илья закатил глаза, сжимая мышку. Он представлял, как вздымается и падает худощавая грудная клетка, как затвердевшие, карамельные соски торчат, натягивая тонкую кожу, чувствительные к малейшему дуновению воздуха. Арми вздохнул. Продолжая фантазировать. Влажный плоский живот, миниатюрный, изящный, ровный член, стоящий колом и подрагивающий. Стройные, почти девичьи ноги широко раздвинутые, обнажающие сокровенное. Там, между белых, напряженных ягодиц, его маленькая, всегда такая аккуратная дырочка, теперь была распахнута, сияющая влажной краснотой и обильной, прозрачной смазкой, которая обильно стекала на простыню, оставляя темные пятна. В нее плотно, до самого основания, Тим вводил вибратор — тот самый, «большого размера», который он, Илья, купил. С глухим стоном Илья отшвырнул мышку. Он вскочил, подошел к двери и с глухим щелчком захлопнул защелку. Мир игры, стратегии, любых других мыслей перестал существовать. Он плюхнулся в кресло, расстегивая джинсы. Его собственный член, болезненно твердый, будто жаждал повторить путь того вибратора, проникнуть в ту горячую, мокрую плоть, которую он так ярко вообразил. Он дрочил быстро, яростно, сжав веки, но не чтобы отгородиться, а чтобы лучше видеть эти картины: закатывающиеся глаза Тимофея, его перекошенное в блаженном экстазе лицо, пальцы на простыне. Картинка была такой реалистичной. Когда все было кончено, и он, тяжело дыша, расслабился в кресле, в комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь гудением системного блока. Желание никуда не ушло. Оно лишь затаилось, превратившись в навязчивую, невыносимую идею. «Дед должен был уснуть. Он старый, он не высидит так всю ночь». Он подождал еще полчаса, кажущиеся вечностью. Потом, бесшумно отщелкнул замок и высунул голову в коридор. В доме было тихо. Темно. Сердце заколотилось в груди, предвкушая возможность проскользнуть, прикоснуться, увидеть... Он сделал шаг из комнаты и замер. В гостиной, в том самом кресле, все так же сидел дедушка Игорь. Он не спал. Он сидел, сложив руки на груди, и смотрел прямо на Илью. В полумраке его лицо освещала лишь бледная полоска света из комнаты Ильи, и на его губах играла та же спокойная, всепонимающая усмешка. Илья почувствовал, как кровь бросается ему в лицо от стыда и ярости. Он сделал вид, что направляется в туалет, бормоча в пол: — Что? Дедушка ничего не ответил. Он лишь медленно, почти незаметно, покачал головой, не отводя от него взгляда. И в этом молчаливом жесте было все: и понимание, и предупреждение, и непоколебимая твердость часового, который свою вахту не оставит.