Портрет несовершенства

Эйфория от побега, от целого дня, проведенного вместе — кино, прогулки по Красной, смех и украдкой украденных поцелуев в толпе — медленно испарялась, сменяясь напряженной, лихорадочной решимостью. «Давай», — прошептал Тимофей, вдесятый раз за вечер, и в его голосе была не только просьба, но и усталость. — «Ну давай. Давай займемся любовью по настоящему. Сегодня», « Когда еще нам выпадет такой шанс», « Да к черту уговор с дедом, нам же обоим все понятно!», «Илья!». Илья, который всю зиму отбивался от этих уговоров, который грыз себя за слово данное деду, сейчас чувствовал, как его сопротивление тает, как песчаный замок под накатом волны. Целая зима украдкой, в вонючих туалетах, пиццериях, в их комнате в страхе быть пойманными... Мысль о полноценной ночи, о возможности прикоснуться к Тимофею, погрузиться в его попку не языком не пальцами, а полностью своим членом, сорвать вожделенную нимфу, посадить своего мальчика на узел, заполнить до краев спермой, не прячась и не торопясь, сводила с ума. Его собственная, звериная потребность перевешивала голос разума. А Тимофей еще подкидывал дров в слух фантазируя об их персом сексе, первой вязке, рассказывая о том как давно он мечтает об этом, думает, представляет. «Ладно, — хрипло выдохнул он, сдаваясь. — Ладно. Идем». Они начали свой крестовый поход по улицам, прилегающим к училищу. Денег у них было достаточно — те самые пятнадцать тысяч лежали в кармане у Тимофея как пропуск в новую взрослую жизнь. Первый отель, с блестящей вывеской и вежливым портье. Илья, стараясь казаться взрослее, подошел к стойке. «Нам номер на ночь». Портье, молодой парень, безразличным взглядом окинул их, задержался на еще юных, хоть и серьезных лицах. «Паспорта, пожалуйста». Молчание. Затем вежливый, но неумолимый отказ. «Извините, правила. Только с восемнадцати». Второй отель. Третий. Четвертый. Картина повторялась с пугающей точностью. С каждым разом их уверенность таяла, а плечи опускались все ниже. Они уходили все дальше от центра, от ярких огней и приличных фасадов. Отели мельчали, серели, их вывески кричали названиями вроде «Эдем» или «Оазис», которые все меньше походили на правду. В итоге они вышли на Тургеневское шоссе. Это был уже почти выезд из города. Пахло пылью, бензином и какой-то тоской. Именно здесь они нашли его — «Глорию». Трехэтажное здание, облупившаяся штукатурка, тускло горящая неоновая вывеска, половина букв в которой не работала. Регистрация представляла собой ресепшен с заляпанной жирными следами стойкой, за которой сидел мужчина лет пятидесяти с усталым, небритым лицом и глазами, видевшими всякое. «Номер есть?» — Илья уже даже не пытался казаться бодрым. Его голос был плоским, как и его надежды. Мужчина медленно, оценивающе посмотрел на них, на их уставшие, помятые лица. «Паспорта». Илья молча протянул документы. Мужчина бегло глянул, хмыкнул. «Маловаты вы, парни, для таких дел». Их сердца упали. Еще один. Последний. Они уже мысленно видели себя ночующими на холодной скамейке в каком-нибудь сквере. Но тут мужчина, не отрывая от них взгляда, потянулся к старому кнопочному телефону. «Позвоню шефу, уточню», — пробурчал он и отошел вподальше, что-то негромко говоря в трубку. Илья и Тимофей стояли, мрачно переглядываясь. В голове у Илья пронеслись картины: их подбирает ментовской патруль и с позором возвращает в училище и домой; они просто сидят до утра на вокзале, так и не прикоснувшись друг к другу. Мысль о том, чтобы спать на улице была отвратительной и пугающей. Не столько для себя, он не зотел чтобы Тимофей спал в таких условиях. Мужчина вернулся к стойке. Его лицо ничего не выражало. «Шеф говорит, раз такие молодые да красивые, то и номер для вас будет особый. Не шесть, как по прайсу, а двенадцать тысяч. Наличными. Сразу». Это был откровенный грабеёж. Но в его словах прозвучало нечто большее — согласие. Пусть грязное, пусть унизительное, но согласие. Илья встретился взглядом с Тимофеем. В огромных зеленых глазах омеги он увидел не разочарование, а то же самое облегчение, что булькнуло и в его собственной груди. Дорого? Да. Унизительно? Еще как. Но дверь была открыта. Они молча кивнули. Тимофей достал из кармана деньги, отсчитал почти всю сумму и протянул ее. Мужчина взял купюры, не пересчитывая, и швырнул на стойку ключ с тяжелой бляхой. «Третий этаж, направо. Дверь на соплях. Сильно не хлопайте.». Они не стали ничего отвечать. Просто развернулись и побрели к лестнице, оставляя за спиной оесепшен с равнодушным стражем их первой ночи. **** Воздух в номере был спертым, густым, с привкусом пыли, старого табака и чего-то затхлого, что въелось в самые стены. Желтоватый свет единственной лампы на тумбочке отбрасывал уродливые тени на облупленные обои. Они лежали на узкой, проваливающейся кровати, и скрип пружин под ними казался оглушительно громким в ночной тишине. Илья, крупный, широкоплечий, с кожей, загоревшей до золотистого оттенка даже весной, и влажными от пота темно-русыми волосами, льнул к Тимофею. Его тело, мускулистое и сильное, казалось еще массивнее на фоне хрупкой вдавленной в матрас фигуры омеги. Тимофей был тонок, почти воздушен, с бледной, фарфоровой кожей, по которой рассыпались темные родинки. Его каштановые кудри, мокрые от напряжения, прилипли ко лбу и вискам, а огромные зеленые глаза были широко раскрыты, в них читалась смесь ожидания, доверия и страха. — Расслабься, — прошептал Илья, проводя ладонью по его напряженному бедру. — Потужься чуть-чуть, а то так…ох…тяжело идет. Тимофей зажмурился, стараясь подчиниться. Его пальцы впились в потрескавшееся дерматиновое изголовье. Резкий, уверенный толчок — и Илья вошел в него полностью, преодолев последнее сопротивление. Тимофей аж вздрогнул и глухо вскрикнул, его лицо исказила гримаса боли. — Ооох... Лучше бы я золото купил, — выдохнул он, мученически сводя брови. Илья замер, его голубые глаза, обычно такие уверенные, наполнились тревогой. — Очень больно? В ответ Тимофей просто потянул его за шею, прижимая к себе, и прошептал ему в губы, пытаясь шутить сквозь слезы: — Давай засунем тебе в зад такую махину и спросим. Илья не сдержал сдавленного смешка и поцеловал горячие губы омеги. Их языки встретились — влажно, жадно, отчаянно. Илья начал двигаться, сначала медленно, осторожно, прислушиваясь к каждому вздоху под ним. Он покрывал лицо, шею, плечи Тимофея поцелуями, шепча обрывки нежных слов: «Ты такой сладкий... Такой горячий... Сейчас станет легче, я обещаю». И правда, постепенно скованность стала отступать. Волны дискомфорта сменились робкими проблесками удовольствия. Тимофей снова начал течь, его тело отозвалось на ласки, становясь податливее, горячее. Илья, почувствовав это, начал двигаться увереннее, размашистее, глубже. Его собственное тело, так долго ждавшее этой близости, требовало большего. Иногда он забывался, его движения становились резче, быстрее, он запоздало ловил себя на том, что перебарщивает когда его движения становились становились до комичного быстрыми кроликоподобными, а Тимофей под ним начинал сдавленно и прерывисто стонать , болезненно морщась. Он был жаркий, узкий и очень тесный. — Прости, прости, я замедляюсь, — хрипел Илья, сжимая пальцами его узкие бедра. — Просто ты... черт, я невыносимо тебя хочу , не могу остановиться. Тимофей в ответ лишь кивал, гдадя его по волосам, его дыхание сбивалось, и он сам начинал встречно двигать бедрами, подмахивая своей упругой попкой, желая, чтобы эта болезненная странная сладость никогда не заканчивалась. Страсть нарастала, как шторм. Они возились меняя позы, ища положения удобнее, глубже. Илья то прижимал его к прохладной, неприятной на ощупь стене, то укладывал на спину, закидывая его тонкие ноги себе на плечи. В его движениях была дикая, животная мощь, но в глазах — бесконечная нежность и сосредоточенность. Он старался быть чутким любовником насколько позволяла его подростковая горячность. Он смотрел на Тимофея, боясь пропустить малейшую тень неудовольствия на его прекрасном, искаженном наслаждением лице. Вскоре тело Тимофея затрялось в надвигающемся оргазме, он застонал, и его член, маленький и ровный, выплеснул теплое семя ему на живот и грудь. Илья, видя это, с облегчением и торжеством позволил себе догнать его. Его толчки стали последними, яростными рывками, прежде чем он с глухим стоном кончтл, заполняя нутро Тимофея горячими спазмами. — Вяжемся? — выдохнул он, почти не осознавая, что говорит. — Да, — был немедленный, сдавленный ответ. Вязка. Узел, огромный и твердый, намертво запер Илью в нем. В этот момент внутри Тимофея что-то коротко и жгуче рванулось — та самая тонкая преграда, что отделяла девственника омегу вчерашнего кукоколку от взрослого, готового нести потомство омеги. Тимофей вскрикнул, вжимаясь в Илью, его глаза наполнились слезами от новой, пронзительной боли. Но он дышал, как его учил когда-то Женя для облегчения спазмов во время течки, коротко и прерывисто, пытаясь расслабиться вокруг этого чужеродного, распирающего его изнутри тела. Илья не двигался, лишь тяжело дышал ему в шею, гладил его по спине, по бокам, чувствуя, как под его ладонями плоский животик Тимофея постепенно, волшебным образом, начинает округляться, наполняясь его семенем. Они лежали так, слившись в одно существо, пока пульсация не стихла и узел не отпустил. Когда Илья осторожно извлек свой член, он на мгновение застыл, глядя на распухший, воспаленный анус омеги. Из него густо сочилась белая, кремовая жидкость, смешанная с алыми нитями крови и прозрачной нимфой. Зрелище было одновременно шокирующим, интимным и бесконечно волнующим. Не говоря ни слова, Илья поднялся и направился в крошечную, грязную ванную. Он намочил под краном небольшое, жесткое полотенце и, вернувшись, принялся бережно, с нежностью, которой, казалось, не место в этой убогой комнате, протирать запачканные бедра и ягодицы Тимофея. — Как ты? — тихо спросил он. Тимофей что-то ласково и бессвязно пробормотал в ответ. Его веки уже смыкались, тело обмякло в полной, блаженной прострации, пока горячее полотенце мягко стирало с его тела следы первой взрослой ночи . Он был сонный, разбитый, но на сонном личике с блаженно закрытыми глазами сверкала слабая, вымученная, нежная улыбка. Илья с легкой досадой вздохнул, глядя на отключающееся сознание Тимоти, его хрупкое, нежное соблазнительное тельце, изящное, красивое личико, вьющиеся локоны. Еще один раунд был сейчас явно невозможен, а желание все еще пульсировало в его крови. Но глядя на безмятежное, умиротворенное лицо Тимофея, он улыбнулся. «Ничего, — подумал он, прижимаясь к его горячей спине и притираясь носом к кудрявому затылку. — Завтра». Он еще долго не мог уснуть. Обнимая Тимофея, прижимая к себе, целуя он прокручивал в памяти их близость и ругал себя за ошибки. Он так давно представлял себе это, хотел сделать первый раз Тимофея идеальным. А в итоге допустил столько ошибок. Несмотря на взаимное возбуждение и желание, он не убедился, что Тимофей физически полностью готов к проникновению. Он он увидел что Тим потек и действовал инстинктивно, а не технично. А надо было подольше поласкать его попку, чтобы не просто сочилось чтобы хлюпало. Чтобы член легко и сразу зашел. А не… так как было у них. Захваченный страстью и Илья постоянно «забывался», не мог стабильно поддерживать медленный и аккуратный ритм, который был бы комфортен для Тимофея в такой болезненной ситуации. Его главный косяк был в том что ему было сложно подчинить свою физиологию необходимости быть нежным. И получилось как получилось. Страстно, неловко, с ошибками. Не так как он фантазировал. Илья не сдержался и поцеловал спящего Тимофея к ухо, в шею, в плечо попутно поглаживая горячий худенький бок, изящное бедро. Его переполняли чувства не только недовольство собой но и безмерная благодарность, радость обладания и исключительности. Тимофей подарил ему невозвратный дар. Свою невинность. Он ощущал и гордость и глубочайшее удовлетворение. Тимофей всегда был его. Его и только его. И сейчас он получил очередное доказательство этого. Тимофей был его и Тимофей абсолютно доверял ему всего себя. Илья вспомнил разговор с дедом. Вспомнил как пытался отгородиться, но как всегда мечтал, чтобы Тимофей был его. Только его. Весь. Целиком и без остатка. Он стал первым и теперь мечтал быть единственным.