Портрет несовершенства

К концу года Женя спустя еще несколько попыток познакомить Тимофея с прекрасными и достойными альфами, столкнувшись со стеной непринятия со стороны омеги, и отсутствием поддержки со стороны Виктора, наконец сложил оружие. Он по началу долго дулся, сердился на Тимофея, но потом в личной беседе по душам, далеко не первой их попытке поговорить как взрослые, сознался, что был неправ в своем желании организовать будующее для Тимофея, неправ не из-за отсутствия любви к омеге, а из-за гипертрофированного чувства ответственности и страха. Его отношение к Тимофею — это была паника садовника, который пытается пересадить нежный цветок в как ему кажется «более безопасную» почву, не спросив мнения самого цветка. **** Второе суворовское лето Ильи было выжжено до тла жаждой и тоской. Оно не имело ничего общего с тем, первым, почти идиллическим, когда они с Тимофеем, еще не познав друг друга до конца, просто наслаждались свободой, походами, ласками в заводях и невинными, хоть и пылкими, нежностями в зелени ущелья. Теперь все было иначе. Илья приехал домой всего на пару недель, и это время было похоже на спрессованный, безумный марафон. Они трахались как не в себя: украдкой в комнате, пока родителей не было дома; страстно и быстро в лесу во время долгих прогулок близ гарнизона, в ущельях и заводях в Горячем Ключе, чтобы хоть ненадолго почувствовать себя не ворами, а любовниками. Каждая секунда была на счету, каждое прикосновение — обоюдной попыткой запастись ощущениями впрок. А потом Илья уехал на полевые сборы под Выселки, отдалившись еще на сотню километров от и без того разъединявшего их Краснодара. Лето Тимофея было поделено на строгие отрезки. Понедельник, среда, пятница — его гордость: он, почти взрослый, работал на полставки в гарнизонном детском саду, обучая рисованию малышей и получая за это свои, честно заработанные шесть тысяч в месяц. Но вторник и четверг принадлежали только Илье. В эти дни он на рассвете мчался на автовокзал, покупал билет, и начинался его марафон: полдня в душном аатобусе до станицы, и еще час пешком туда где стояли палатки суворовцев, несколько часов томительного ожидания у КПП, пока Илью наконец-то отпустят на встречу. Им выделяли один скупой час. А потом — снова полдня обратной дороги, чтобы вернуться домой к ночи. Суббота или воскресенье были другими — семейными. Виктор и Женя брали его с собой и навещали Илью с гостинцами. В эти дни настроение было светлым и праздничным: суворовцев отпускали за ворота части, они с родителями разбивали пикники неподалеку, смеялись, общались. Это была одна реальность — официальная, одобряемая, почти братская. Но личные встречи Тимофея в комнате для свиданий были другой реальностью — напряженной, горькой и безумно желанной. В один из таких дней Тимофей, пройдя все проверки, сидел в унылой, пропахшей пылью комнате для свиданий. Сердце колотилось где-то в горле. Когда дверь наконец открылась и на пороге появился Илья в своей полевой форме, Тимофей не выдержал — он сорвался с места и бросился к нему, впиваясь в объятия, как утопающий в соломинку. Они долго сидели, не отпуская друг друга, сцепив руки, жадно разговаривая, но их внимание то и дело уплывало в сторону единственной двери в углу — двери в туалет. Все всё знали. И суворовцы, выстроившиеся со своими омегами в немую, терпеливую очередь, и постовой у входа, делали вид, что все в порядке вещей. В этой тесной кабинке пары не справляли нужду — они трахались, торопливо и без всякой романтики, но это была единственная возможность прикоснуться, слиться. Вдоволь наболтавшись, Илья и Тимофей, все еще держась за руки, поднялись и молча встали в конец очереди. Они переглядывались, перешептывались. Тимофей залился румянцем, а Илья лишь облизнул губы, его взгляд стал томным и влажным. Они делали это уже много раз. Здесь не было ни капли красоты — только запах хлорки, теснота и приглушенные звуки за тонкими стенками. Но это была такая редкая, выстраданная возможность побыть рядом, что они были готовы принять ее в таком, убогом виде. Дошла их очередь. Они зашли в туалет, щелкнув замком кабинки. Мир сузился до нескольких квадратных метров, залитых резким светом. Действия были отточены до автоматизма: они стали торопливо стягивать штаны вместе с трусами. Илья сел на холодную крышку унитаза и, притянув к себе Тимофея, помог ему устроиться сверху, на свои колени. — Расслабься, — прошептал он, направляя свой член. Тимофей, стараясь не смотреть на грязный кафель, покорно раздвинул ягодицы, пытаясь расслабить анус, уже сжимавшийся в предвкушении. Илья придержал его за бедро и мягко, но уверенно, насадил Тимофея на свой член. - Птичка в клетке. - Да, - на пробу начиная медленно двигать бедрами шепнул Тимофей. - Птичка в клетке. Впереди была отличная скачка — стремительная, страстная и горькая от осознания, что через несколько минут им снова придется разлучиться.