Портрет несовершенства

— Кто-то может зайти, — пробормотал Тимофей в ответ на немой вопрос в глазах Ильи рассчитывающий еще немного полежать вместе и поласкаться перед сном. Тимофей словно призрак, выскользнул из его объятий и бркнул к лестнице на свой верхний ярус. Илья еще долго лежал внизу, не в силах уснуть. Его взгляд впивался в провисший матрас и рейки над головой, пытаясь сквозь дерево реек, пружинный блок и слой поролона матраса разглядеть очертания того, кто был ему дороже всего и кто сейчас отгораживался невидимой, но прочной стеной. Сон, когда он наконец нашел Илью, был тяжелым и кошмарным, навеянным подавленным стрессом. Калейдоскоп уродливых образов: младенцы с безглазыми лицами и лишними пальцами, плачущий Тимофей, закрывающийся от него руками, шокированные, бледные лица родителей. А потом — снег. Холодный, белоснежный хрустящий снег Архичей. И Тимур. Босой в пижаме, с блаженной, не от мира сего улыбкой. Он брел по сугробам, безостановочно бубня что-то неразборчивое, а потом его глаза нашли Илью. И он побежал. Неуклюже, по снежной целине, протягивая руки, пытаясь ухватиться за развевающийся шарф. — Ах! Илья проснулся от собственного крика, весь в ледяном поту, с бешено колотящимся сердцем. Горло сжал спазм. — Ты чего кричишь? — тихий, сонный встревоженный шепот сверху. Илья поднял голову. С верхнего яруса свесился Тимофей, его лицо в лунном свете было бледным, а глаза сверкали, как у напуганного зверька. Илья с силой тряхнул головой, стараясь стряхнуть липкий морок кошмара. Призрак Тимура медленно отступал, оставляя за собой щемящее чувство тревоги. — Приснилась… чушь какая-то, — его голос прозвучал хрипло. Он сел на кровати, проводя рукой по мокрому лицу. — От жары, наверное. Я открою форточку, ты не против? В темноте он услышал тихий, почти невесомый ответ: — Не против… открывай.