Портрет несовершенства

Илья лежал, глядя в потолок, его тело оставалось равнодушным к умелым ласкам. - Не встанет… Таис… Хватит…Слышишь. Наконец Таис вылез из-под одеяла, удивленно хлопая ресницами. — Стесняешься в родительском доме? — спросил он без укора, с чистым любопытством. — Нет, — Илья провел рукой по лицу. — Просто… голова другим забита. Таис лег рядом, просто обнял его и прижался щекой к плечу. — Ладно. Тогда просто пообнимаемся. — Да, — выдохнул Илья, и его тело наконец расслабилось. — Этот вариант мне нравится больше. Таис тихо рассмеялся. — И что за такие «противозачаточные» мысли у тебя в голове? — Да так. О Тимофее. Таис хихикнул. — Ну, я рад, что у тебя не встает от мыслей о брате. Илья закрыл глаза, и тоскливая волна накатила изнутри. «Нет, как раз от мыслей о нем — очень даже встает.» Он думал о Тимофее. О его лице, о хаосе темных, непослушных кудрей, падающих на высокий лоб. На душе у Ильи скребело и ныло, будто там поселился маленький, тоскующий зверек. Ныло от того, что ничего не получилось. Ни у Тимофея без него. Ни у него без Тимофея. От осознания, что мыслями и сердцем он все еще там, с Тимофеем, и, наверное, будет с ним до конца своих дней. Но он — Илья. Он привык двигаться вперед, даже когда невыносимо тяжело. Стоять на месте, как Тим, — в этом не было никакого смысла. Это было похоже на то, чтобы идти дальше без ноги: больно, непривычно, но необходимо. --- На следующий день, ведомый настойчивым Таисом, Илья сдался. Они взяли машину отца и отправились в Горячий ключ. Созвонились с Тимофеем, и тот, сказав, что вот вот закончит репетиторство с учеником, пообещал присоединиться к ним «в нашем месте». Проезжая по знакомым улицам, Илья вдруг ткнул пальцем в лобовое стекло. — О! Смотри, та самая пиццерия. Будем ждать его тут. — «Наше место»? — уточнил Таис. — Ага. Мы часто тут тусовались, когда были подростками. Часами могли сидеть и… — Илья осекся, поймав себя на том, что вот-вот начнет болтать о том, о чем не стоит. — Короче, слонялись тут чтобы не морозить жопы зимой. Они зашли внутрь. С тех пор ничего не поменялось: все те же засаленные стены, тот же запах старого масла и дрожжей. Илья кивнул на тот самый угловой столик, за которым они с Тимофеем, сцепившись в голодных, отчаянных поцелуях, коротали зимние выходные. — Приземлимся здесь. Он заказал, не глядя в меню, ровно то же, что всегда брал с Тимофеем: две узкие пиццы «Пепперони» и два стакана чая. — Это самая вкусная пицца в мире, серьезно, — уверенно заявил он Таису. Тот с интересом откусил, пожевал, и его лицо выразило легкое разочарование. — Илюш… Нет. Она невкусная. Тесто вообще не пропеченное, сырое. — Да ладно тебе! — Илья начал спорить. Дверь зазвенела, впуская внутрь поток солнечного света. На пороге стоял Тимофей. Его взгляд скользнул по залу, нашел их за привычным столиком, и на его лице расплылась улыбка, полная тихого понимания. — Я так и знал, что ты захочешь занять этот столик, — сказал он, подходя. — Он сказал мне, вы тут часами сидели, — кивнул Таис. Тимофей усмехнулся. — Зимой мы тут не часами сидели. Мы тут с утра до вечера торчали, пока нас палками не выгоняли. Покупали один чай на двоих и цедили его, кажется, до скончания веков. Илья почувствовал, как по щекам разливается краска. Он пожал плечами, пытаясь сохранить небрежность. — Ну, у нас не было денег. Два куска пиццы и три стакана чая — вот и все, что помогало нам задержаться здесь подольше. Он посмотрел на Таиса, потом на Тимофея, и старые стены пиццерии вдруг наполнились не просто воспоминаниями, а живым, неуместным и горьким призраком их общего прошлого.