Между тишиной и кровью.

Дрожь пробежала по спине, ноги подкосились. Я медленно подошёл к глазку, сердце стучало, будто кто-то бил молотом изнутри. С другой стороны сгущалась тьма. И вдруг… он был там. Лицо. Бледное. Идеальный, будто кукольный, рот указывал на чужеродное присутствие, на монстра в человеческой оболочке. Белая улыбка растянута до ушей. Глаза пустые, как бездна. Я видел это лицо раньше. Во сне. В рассказах о нём. Но никогда так близко не видел. Никогда так реально ещё не было. — Просторный дом, — скользнул голос по стенам, будто обволакивал комнату. — Мне нравится! — Настолько восторженно он это сказал. Мои руки дрожали. Я с трудом выдавил: — У меня ружьё Он засмеялся. Смех, что проникает в кости, заставляет дрожать всё тело. — Отлично… — зашагал он медленно по веранде, словно сам воздух шёл вперёд. — Видимо, им же ты и сделал дыру бедолаге… оставил его одного… — Для меня. Он приблизился чуть ближе к глазку, и голос стал тихим, скользким: — Но знаешь… Я не люблю, когда с добычей уже поиграли. Собакам не нравятся обглоданные кости… — слова прилипли к коже, заставляя сердце замереть. Словно гад не просто замечает мою вину — он заставляет меня её ощущать. — Слуууушай… Сердце застучало быстрее. Я услышал эхо собственного слова и понял: это не совпадение. Он знает. Он чувствует меня. — А ты один дома? — улыбка стала ещё шире, как будто освещала весь коридор белым, больным светом. Я замер. Паника рвала мысли на куски. Потом вспомнил Машу и Есенина. Я не один. И это меня спасло. — Нет, я не один. Уходи. Он сделал паузу. Белая улыбка спала, но глаза… глаза будто прожигали меня насквозь. — Я приду позже,еще увидимся — сказал он тихо, оставляя ощущение, что он может быть везде. Дрожь не уходила. Слышал только дыхание. Медленное, ровное… чужое. Запах сырой древесины и тьмы. Пол из под крыльца скрипел под его ногами. Воздух дрожал. Он ушёл. Но я знал, он вернётся. За каждым одиноким. За каждым, кто думает, что может остаться один. Тишина вернулась. Но теперь я точно знал — я уже не один. После того как бледный маньяк исчез, я всё ещё стоял у двери, не в силах убедить себя, что опасность ушла. Тело дрожало, сердце барабанило, а в ушах гудело, будто звук всё ещё висел в воздухе. "Им же ты и сделал дыру бедолаге… " — я посмотрел на дробовик в руках. Да, этим оружием я стрелял ему в ногу. Оставил на улице и отдал его прямо в руки к этому психу. Я понимал — мужик сам виноват. Он нарывался до последнего, вот и получил, что заслужил. Так говорил бы отец. Так учил он всегда: не трать жалость на тех, кто сам полез в пасть зверю. Но когда я понял, как этот бледный психопат обошёлся с ним — не убил, а вывернул наизнанку, — внутри что-то нехотя дрогнуло. Совесть, наверное. Та, про которую отец всегда говорил: «выкинь её, если хочешь выжить». Я пытался выкинуть. Но не смог. Хоть и на миг, но я действительно пожалел этого психованного идиота. Хотя и знал,что не имел права. Вот же бледная тварь. Заставил меня это ощутить. Я знал к чему его слова вели, но всё равно угадил в ловушку. Прямо как несчастная дичь в детстве... — Почему ты тут стоишь? Голос Машеньки выдернул меня из оцепенения. Она вышла из гостинной, глаза полусонные, волосы растрёпаны, кое-где торчали пряди. Смотрела на меня с лёгким недоумением. Я моргнул, стараясь собраться. Сердце бешено стучало, но в груди появилось странное облегчение. Кто-то из реальности снова протянул руку — тихо, невинно, просто… чтобы быть рядом. — Я… я просто… — застрял голос. Ни слов, ни героических фраз, ничего не выходило. Только ощущение, что пока она здесь, всё не так страшно. Она не двигалась, ждала ответа, а я сделал шаг к ней. Медленный, осторожный. Руки дрожали, но наконец позволил себе дышать. Я мягко коснулся её головы, поглаживая волосы — Задумался.. Ты что-то хотела? — Пить хочу, — сказала она тихо. — Можно стакан воды? Мы направились на кухню. Там стоял Есенин, прислонившись к стене, сигарета в пальцах, глаза наблюдали за нами тихо, без слов. Он сделал шаг в сторону, когда мы подошли к раковине. Я налил воду в стакан и подал Машеньке. Радостно подумал, как же приятно после всего пережитого сделать, казалось бы, такую простую вещь. Она медленно опустошила его, глаза на мгновение закрылись от удовольствия. Я стоял рядом, ощущая, как тревога спадает с каждым её глотком. Есенин молча наблюдал, словно проверял, что всё спокойно, и оставался на своём месте — рядом, но не вмешиваясь. — Выспалась? Что снилось? — коротко спросил я, стараясь завести разговор. — Ничего не снилось, — сказала она. — Но я выспалась. Она потянулась, поправила волосы за ухом. Я слегка улыбнулся, впервые за ночь чувствуя, что мир вокруг снова становится осязаемым, не таким жестоким. Есенин тихо выдохнул дым, и его присутствие словно подтверждало: опасность на время осталась за дверью. Линолеум скрипел под каждым моим шагом, а дождь за окном барабанил по стеклу, капли стучали по подоконнику, словно кто-то рвал мир на части. Есенин ушёл в гостинную. Маша сидела за столом. Глаза блестели, и тогда она протянула мне листочек. — Можно позвонить подруге…? — сказала она тихо. — Пригласить поиграть. Я взял листочек. Бумага была обгоревшая, но цифры ещё угадывались. Бережно прижал его к груди и подошел к телефону. Я набрал номер. Гудки тянулись долго, каждый — словно удар по голове. — Здравствуйте, я от Маши, подруги вашей дочери. Она дала мне этот номер с просьбой попросить разрешения. Маша хочет немного выйти погулять с вашей дочерью. С другой стороны раздался ледяной, глухой голос: — Она не выйдет. Мы.. её убили. Дрожь пробежала по всему телу. — Вы убили свою дочь?! — сорвалось с меня. — Поймите! — прогремел голос. — Что нам было делать? У неё все признаки сходились! — Ой, да что я вам отчитываюсь! — и трубку бросили. Я остался стоять один, глядя на обгоревший листочек, ощущая, как мир вокруг катится в безумие. Родители… убивают собственных детей… Как такое возможно? Вернулся на кухню. Маша смотрела на меня, глаза полные надежды, невинности. — Она придёт? — спросила она радостно. — Она… заболела. — Ляпнул первое, что пришло мне в голову. — Сказала, что не может, — выдохнул я, стараясь проглотить комок тревоги в горле. Маша грустно кивнула, но быстро собралась: — Пусть выздоравливает. — Да, я тоже самое сказал, — шепнул я, ощущая как мир стал чужим, странным, как будто сошёл с ума. ----- Я достал из спальни карандаши и бумагу, стараясь хоть как-то отвлечь Машу. Она села за стол, устроившись поудобнее, глаза блестели, но в них была усталость. — Давай нарисуем что-нибудь, — предложил я. Она кивнула и начала водить карандаш по листу. Линии сначала были робкие, но постепенно набирали форму. — Я хочу нарисовать себя, — сказала она почти шёпотом. — а сзади меня я хочу нарисовать твой дом. Я взглянул на лист. Маша изобразила мой дом, стены слегка кривые, крыша наклонена, а перед ним маленькая фигура — она сама, одна. Без кого-либо рядом. Я молча смотрел на рисунок, ощущая странное спокойствие. Это был просто её образ, её взгляд на мир, маленький фрагмент реальности, который она решила зафиксировать карандашом. Маша улыбнулась, тихо поправляя пряди волос: — Вот так мне нравится. — Хорошо получилось, — сказал я, стараясь улыбнуться в ответ. Казалось, это просто рисунок, но я понимал, что для неё это что-то важное, что-то своё, внутреннее. ----- Дождь за окном не утихал, скрип пола и тихий гул улицы смешивались с моими мыслями. Я всё ещё держал в руках обгоревший листочек с номером, когда раздался тихий стук в дверь. — Кто там? — спросил я, стараясь держать голос ровным, хотя сердце всё ещё колотилось. Я взглянул в глазок. Перед дверью стоял парень — чуть высокий, худой, волосы цвета потухшего синего неба, как будто краска в них выцвела вместе с жизнью. И главное — глаза. Точнее, их отсутствие. Кожу вокруг век пересекали неровные, зажившие шрамы. Он не носил повязку, просто позволял людям смотреть на его пустые глазницы, словно не видел смысла прятать то, что уже давно не исправить. Я застыл. Не от ужаса, а от какой-то странной смеси жалости и непонимания. — Извините, — сказал он тихо, будто виновато. — Мне сказали,что у Вас можно найти ночлег. Его голос был спокойный, даже мягкий. Как будто он привык говорить осторожно, чтобы не тревожить других. Маша выглянула из кухни, но в её взгляде не было ничего — ни удивления, ни страха. — Ты… давно так? — вырвалось у меня. Он повернул голову чуть вбок, точно на меня. — С тех пор, как увидел то, чего не должен был видеть. — Его улыбка дрогнула. — Тьма, пожирающая мёртвых. Я думал, если не будет глаз, я больше не увижу. Но… — он сделал короткий вдох.— Она помнит меня. И где-то внутри, в этой тишине, мне почудилось шипение — будто кто-то снова напомнил: Ты не единственный, кто видел то, что нельзя видеть. Я посторонился, впуская его внутрь. Он шагнул, медленно, осторожно, будто считывал пространство кончиками пальцев. — Спасибо, — произнёс он и тихо улыбнулся. — Я не причиню вам беспокойства. Просто… не хочу быть один ночью. Я не ответил. В груди что-то кольнуло. Он не видел, но словно чувствовал — где я стою, как смотрю, что думаю. Как будто его слепота была не недостатком, а заменой зрению чем-то… другим. Странное чувство росло внутри меня. Сочувствие и страх. Он был тем, кто уже прошёл через то, что я только начинаю ощущать. Он увидел. И выбрал ослепнуть, чтобы больше не видеть. А я… я всё ещё держусь за зрение, будто оно — последнее доказательство, что я человек. Я хотел спросить — что он видел. Но не смог. Потому что знал ответ. Он тихо заговорил, не глядя: — Оно приходит только к тем, кто способен видеть. Остальные спят спокойно. — Пауза. — Ты ведь тоже видел? Я не ответил. Он усмехнулся, слабой, усталой улыбкой: — Тогда уже поздно. Он спокойно прошел в кухню и сел за стол. Он уселся напротив Маши, руки опирались на колени, осторожные движения, словно пытаясь прочувствовать мир вокруг. Он избавился от глаз сам, но это не делало его менее внимательным, напротив: каждое движение, каждый звук он считывал иначе, словно мир существовал для него через вибрации и звук. Маша смотрела на него, потом тихо спросила: — Ты давно не видишь? Он кивнул, голос тихий и усталый: — С тех пор, как… всё случилось. Но это не помогает. Сны всё равно приходят. Напряжение на кухне сгущалось, я ощущал его в каждом шорохе линолеума, в каждом ударе дождя по стеклу. Даже Маша, с её невинностью, понимала, что мир вокруг него чужой и жестокий. — Может,ты хочешь пить? — тихо предложила она. — Нет, — тихо сказал он и слегка отмахнулся, словно каждое лишнее движение или звук могли разрушить хрупкую реальность вокруг него. — Ты кого-то ждёшь? — продолжила Маша— Я жду своего папу, который отведёт меня к маме, — сказала Маша, и голос её дрожал. — А где твой папа? — тихо спросил парень. Маша тяжело вздохнула, слёзы блестели на щеках: — Я видела своего папу, когда наш домик горел… Я не видела, чтобы он выходил… но я жду, когда он придёт за мной. Парень повернул голову в мою сторону, и хотя у него не было глаз, я видел в его движении понимание, словно невидимые глаза видели всё: “Её родители погибли, она об этом не знает, а ты так ей и не сказал?” Я не знал,что ответить. --- Он долго молчал. Только пальцы, тонкие, с потрескавшейся кожей, двигались по ткани скатерти, будто запоминали узор. Когда заговорил, голос был хриплым, почти шёпотом: — Это существо не всегда было голодным. Он говорил, глядя в никуда, словно перед глазами всё ещё видел. — Раньше существо питалось мёртвыми. Я видел, как оно сгущается из темноты, как тень, становится зверем и поглощает тела. Без остатка. Я не перебивал. Даже дышать боялся. — Но потом люди начали сжигать трупы, — продолжил он. — Те, кто в форме. Комитет, кажется. КЧС… Они хотели избавить город от гнили. А теперь это существо осталось без пищи. И теперь ищет живых. Он медленно повернул голову в мою сторону. Безглазое лицо, а ощущение — будто он видит меня насквозь. — Оно пришло к тебе? — спросил он. Я не ответил. Только опустил взгляд на руки. Дробовик стоял рядом, как игрушка, ненужный кусок железа против того, что приходит не из этого мира.