Между тишиной и кровью.

Ноги подкашивались не от старости, а от того, что внутри что‑то скребётся и не хочет молчать. В темноте за дверью — пустота, холод, и что‑то, что как будто живёт в этой пустоте. Я прижал лоб к дереву и слышал, как сердце бьёт, будто кто‑то врубил там миксер на полную — молотит и не перестаёт. «Оставил его одного.. для меня», — ворочалось в голове как пластинка с треском. Я слышал эту фразу и ненавидел себя за совесть. Сквозь расползшуюся темноту кухни вошёл Есенин. Или, может, мне мерещилось — от бессонницы и от того, что я всю ночь слушал, как дом дыханием дергается. Он подошёл тихо, откуда и как — неважно. Я видел его и одновременно не видел: тень, силуэт, знакомая походка. — А ты до сих пор переживаешь, да? — сказал он спокойно, будто это мелочь — переживать. И у него в голосе не было упрёка. Было просто — факт. Только вот тыкнул я взглядом в его лицо — и оно сдвинулось. Не сразу, как стоп‑кадр, а как будто кто‑то подменил фотографию в рамке. Там вместо Есенина стоял он — бледный гад — Не волнуйся, тебя простят, — прошептал он тихо искаженным голосом. — Простят, когда ты перестанешь дышать. Глоток воздуха в горле будто спёрся железной петлёй. Я заревел. Громко. Не как обычно «блин», а по‑взрослому, как будто вытащили штыком из груди что‑то, что не давало мне умереть раньше времени. Есенин схватил меня за плечи, как за взрослого, как за мешок с картошкой — крепко, пытаясь вернуть в мир, где ещё есть вещи попроще. — говорил он спокойно. — Вижу, ты уже на пределе. В голове его прозвучало — «Интересно, а как долго продержусь я сам?» Подумал он глядя на люстру. Я ничего не мог с собой поделать. Сумасшествие — не аттракцион, не что‑то, что можно включить и выключить. Оно приходило, брало и не отпускало. Я решил лечь. До утра. Одному не стоило больше бодрствовать. Пусть ночь сглотнет часть того, что внутри. Утром я проснулся и первым делом стал смотреть утреннюю сводку новостей. Голос репортера, уже ставший мне родным, был уставший, объявлял, что в районе появляются посты КЧС, о которых ранее упоминал слепой, и что люди подлежат эвакуации в карантинные зоны. Я проморгал и иронично ухмыльнулся: вот тебе и новый начальник, подумал я — «КЧС», еще один знак, что мир идёт по наклонной, как старый гараж. Но когда включил звук по громче —«Если вы заметили признаки гостя — звоните по номеру…» — и так по кругу. В голове всё это складывалось в мрачную пазл‑картину: «признаки», «гости», позже — «карантин». Терпкое ощущение, будто кто‑то уже метит дома и выбирает, кого выносить. Вечером, когда жара спала и улицы стали стеклянными, я щёлкнул радиоприёмник. Голос, будто из-за стены, дрожал и обрывался: «…не доверяйте КЧС… мы с братом пытались… пересечь границу города… а они начали стрелять… моего брата убили эти суки… мне попали в руку… не знаю… что делать… помогите…» За словами слышались прерывистые вдохи, шум шагов, будто кто-то бегал рядом, тяжёлое дыхание и паника. Дальше — резкие прерывания, и вдруг полная тишина на линии. Это было живо, по‑человечески страшно, как если бы ужас реального мира прорвался прямо в комнату. Люди пытались достучаться до пустоты. И тут стук в дверь. -- За дверью появился молодой человек в форме КЧС, со значком на груди. На вид — стажёр: движения точные и выверенные, но взгляд всё время бегал, а плечи чуть напрягались при каждом жесте, как будто он ещё учится быть уверенным. Он постучал осторожно, словно боялся даже звук двери, и в этом сочетании дисциплины и робости я сразу понял — новичок. В его взгляде не было эмоций, только формальная решимость — как будто он выполнял протокол, а не общался с человеком. — Извините, — произнёс он тихо, но с оттенком официальности. —Меня направили проверить район… Есть распоряжение о эвакуации. Территория уже оцеплена, но вывоз начнётся завтрашнего вечера. Вечером придётся забрать одного человека из-под вашей крыши. Пожалуйста, заранее подготовьте самые необходимые вещи: паспорт, СНИЛС, медполис и, если есть, последние медицинские обследования для дальшейнего оформления в каратинной зоне. Спустя паузу он продолжил. — А пока я хотел бы поговорить с вами о ...неком бледном мужчине с голым торсом. Мы изучали характеристики его жертв, и я бы хотел уточнить несколько деталей. Я кивнул, стараясь скрыть дрожь. В его руках вроде бы был порядок, но за этой формой чувствовалось что-то зловещее — как будто за ним стоял не человек, а сама система. Он продолжил тихо, не отводя взгляда: — Понимаете… вы кажетесь идеальной приманкой. Точнее — ваш дом. — "Будто это уточнение спасало меня от участи". — Может быть, он уже приходил к вам? Я рассказал ему про вчерашнюю ночь. Он слушал молча, потом слегка отвёл взгляд. Потом отходит в сторону, вытаскивает рацию, коротко докладывает или уточняет что-то у старшего по званию. Разговор недолгий, голос ровный, лаконичный. После этого он возвращается, подходит ближе и отвечает. — Благодарю за предоставленные сведения. В указанный район будут направлены военные силы. Поскольку ваш дом входит в охватываемую зону, их присутствие является обязательным. Когда он ушёл, я ещё долго стоял у двери. В голове гудело одно: «военные». И странным образом — в этом слове было не спасение, а только отсрочка. Его появление показалось мне символом того, что мир всё же движется по своим правилам, несмотря на хаос вокруг. Сотрудник КЧС ушёл. Его шаги затихли где-то за пределами моего участка, и я ещё долго стоял у двери, прислушиваясь к удаляющемуся звуку подошв. В груди медленно рождалось чувство облегчения. Но ненадолго. Минут через десять я услышал снаружи какой-то шум — сначала будто кто-то поскользнулся или резко обернулся, потом короткий крик. Он оборвался на полуслове, как будто звук просто вырвали из воздуха. Следом — тишина. И спустя несколько секунд донёсся глухой удар, будто что-то тяжёлое упало на мокрую землю. И в тот же момент звук шагов, как будто кто‑то перебирает кости на крыльце. Шаги за дверью не были неожиданностью. Он говорил, что он вернётся. Просто я надеялся,что не сегодня. — Привет, — сказал он, будто это всё ещё игра. — Не буду тянуть. Один дома? Я выдохнул и ответил то, что казалось правдой в тот момент: — Нет. Не один. Он будто на секунду расстроился. — Жаль. Я люблю, когда дома пусто. Пустота — честная. В ней никто не притворяется живым. Молчание между нами натянулось, как провод под током. — Что ж, — усмехнулся он. — Сегодня тебе снова повезло. И потом — долгий, мягкий поток слов, как будто он читает лекцию о мире. —Хочешь знать моё мнение? — спросил он тихо. — Я считаю таких людей, как ты… ничтожными. Ты трус. Ты видишь, что происходит, но всё равно сопротивляешься. Ничего это не даст. — «Миром управляют собаки», — продолжил он тем же мягким тоном. — И здесь будут одни собаки. Те, кто кусает первым. Его глаза бешено бегали по крыльцу, потом остановились у дверного глазка. — Ты не собака, ты — пища. И всё равно цепляешься за воздух - жалкая попытка спастись. Чем больше будешь это отрицать, тем больше я буду наслаждаться каждой минутой, когда ты будешь умирать в моих руках. И вдруг в голове всплыла фраза, брошенная бледным шепотом за дверью: «Миром управляют собаки». Фраза ударила по мне холоднее, чем его улыбка. И вдруг, я резко вспомнил вчерашний разговор с безглазым парнем. — «Оно не одно, — тихо добавил парень. — Та тьма… она не просто пожирает. Она делает копии. Людей. Тех, кто когда-то был.» Он не о людях говорил. Он — о них. О зверях, что нашли способ ходить на двух ногах. — О! — Невольно подобный жест вернул меня к реальности. — Теперь я знаю, что ты впустил слепого к себе в дом, — сказал он. — Ещё один трус. Даже ничтожнее тебя. — Он выколол себе глаза… Смешно. Будто из‑за этого мультики в голове исчезнут — как будто это была констатация факта в газете. — Кстати, не задумывался, почему так? Почему именно ты был избран ей? — А ведь избран ты был не случайно. Она выбирает тех, кто дышит напрасно. Твоя смерть — лишь ещё один её жест. Уже не перестав понимать контекст нашего разговора, я не выдержал. У меня внутри всё сжалось. Я сказал последнее, что мог: — Слушай, можешь уже уйти? — в голосе была не смелость, а просьба. Он уставился в глазок, как на страничку любопытной повести, и тихо хмыкнул, будто прочёл забавный абзац. — Да, конечно. Сказал он наконец — Не думал, что моё присутствие тебя так удручает. И ушёл. Шаги ушли в ночь, как будто собирали свои обещания и уносили их прочь. --- Через не сколько часов из приоткрытой форточки тянуло жаром и чем-то гнилым — запахом улицы, где всё живое будто выдохлось. А потом я услышал это. Короткий, сухой звук. Почему то я был уверен,что это КЧСник. Он говорил, что вернётся следующей ночью, но почему-то снова пришёл сегодня. Или это не он. В тот момент резко произошел хлопок, будто кто-то поставил что-то тяжёлое у порога. Я медленно подошёл к глазку. На крыльце снова стояла эта маньячина. Лица я не видел — он, видимо, выпрямил спину, будто специально, чтобы глазок не достал до его взгляда. Но дыхание слышал. Нечеловеческое. Слишком медленное. А потом — тихий голос, будто кто-то говорит изнутри моего черепа его голосом: — Он обещал тебе, что вернётся сюда завтра. Вернулся, но сегодня. Один. Только без интереса. А я его нашёл. И решил — пусть останется хоть часть. На память. Тебе. До нашей следующей встречи. Последней. Холодная тишина. И его шаги окончательно ушли в ночь. Я не открывал дверь долго. Может, час, может, два. Когда решился — на пороге лежал кусок чего-то, сначала я подумал — уродливая тряпка Но потом понял - это были пальцы. Пять. Переплетённые между собой, связаны жилой, скручены в крест со страшной точностью хирурга. Костяшки аккуратно подогнуты, будто это делал кто-то с любовью. А рядом — глаза. Не просто глаза — внутри зрачков, словно прожилки, блестели крошечные осколки стекла, словно холодно наблюдая за мной. В них отражался я. Мой дом. И тогда до меня дошло: это части КЧСника, стажёра, который приходил сегодня. Бледный маньяк оставил их на крыльце. Я стоял, не дыша. — Подарки нужно принимать. Отказ — тоже форма интереса. А в голове всё звучало - неужели и я стану материалом подобных подарков?