К тебе, год спустя

…Ещё один год спустя. 14 декабря.

— Господи, да стреляй уже, пёс проклятый! — Марк рассмеялся и, задыхаясь, закашлялся. — Я в своей, сука, стихии, idea aeterna est! Он поднял руки, и горящий обломок опрокинулся между ним и жандармом. А тот, прикрыв лицо рукавом, отскочил в коридор и рявкнул своим: — Заколотим, братцы! Ату! — И по ту сторону послышалось, как двигают мебель к двери, баррикадируя. Данковский огляделся. Глаза слезились от дыма и всполохов пламени, которые то и дело норовили стянуть с него рубашку, пожрав ее своими огненными языками. Он одновременно и старался держать в поле зрения явно тронувшегося Карминского, и пытался найти путь отступления. Задымлено было всё помещение. — Ничего не вижу! — кричал он, пытаясь достать до Марка рукой, но бесполезно — уже тянуло к полу, голова кружилась, и где-то у первородного мозга сводило вибрацией. Скоро обморок. Даниил невольно присел на пол, стараясь втягивать носом воздух, но безуспешно. — Чем ты меня слушаешь, Данковский?! А ну, вставай! — Его встряхнули за шкирку и какой-то неимоверной силой потянули за собой сквозь огонь, который слишком быстро расползался по комнате. — Аты-баты, шли солдаты… как там дальше? Ну, говори, как там дальше! Воздух стал свежее… окно! Правда, с решеткой. Однако, проблема решилась быстро — алюминиевая рама выпала с окна, как только несущая деревянная стена начала подгорать. Хорошо, что Власти решили не тянуть и перестроить карцер в дереве прямо на каменных обломках предыдущего. Его подорвало ополчение во главе с Карминским и Данковским еще по осени, во время забастовок, через коллекторы заложив взрывчатые вещества, которыми обычно пользуются в шахтах. И только они, пробираясь через всполохи огня и пряча и без того обожжённые руки и лицо, дошли до заветного выхода, как на окно, уже без решётки, с треском обвалились доски, что служили балками под потолком. Потолок начал немедленно осыпаться примерно с дверного проёма, и постепенно обвал шел к ним. Данковского приложило по спине, и тот, не в силах совладать с невероятной болью, прошипел. — Вот и конец… — прошептал тот одними губами, но Карминский, подхватив его под плечо, с гомерически безумной улыбкой сказал настолько громко, что ударило по ушам. — Аты-баты!.. — Кряхтя, Марк рукой разгреб упавшие доски, а последнюю, вставшую поперек в проеме, выпнул из окна с ноги. — Ite-ite! In Caelum! И, взгромоздив практически потерявшего сознание Даниила на подоконник, вытолкнул его вниз и прыгнул следом. Тупая боль отдалась в грудину со спины, но тут же выдохнул — свежий воздух! Правда, пыльный… Упал в сено. Рядом тут же прилетел Инквизитор и, как ни в чем ни бывало, соскочил со стога, отряхнулся, поправил манжеты и помог вылезти Даниилу, что ногой застрял в плетеном рептухе. — Странно, на этот раз все иначе… — Карминский оглянулся на горящий карцер и вдруг разулыбался, что Данковского озадачило, но он решил не уточнять. — Наверное, я выиграл… Что ж, мой Даниил, всё к лучшему! Чувствую — и вы своего журавлика одолеете, eccelenza. Оказались, к удивлению Бакалавра, на конюшне. Скорее, на постое — конские развязки были не крытые, всё под открытым небом. Где-то на другом сеновале сладко храпел конюх в обнимку с граблями, и рядом с ним валялись бутылки, одна из них битая. Его совсем не беспокоил валивший из окна соседнего дома дым, треск досок оттуда же, отдаленные крики полицмейстеров и двое, шаривших около королевских лошадей. — Такси, мсье! — Явно пребывая на седьмом небе от счастья от каких-то своих собственных дум, Карминский подошёл к невысокому рысаку. Посмотрел на потник под кожаным седлом, а там эмблема, вышитая золотисто-зеленым. — Ба! Генеральский! И почему только стоят поседланными… — Ну, быстрее тогда! — Данковский подбежал к соседней кобыле, схватился за седло, вставил ногу в стремя и тут же схватился за спину. — Ох ты-ж… — Научитесь падать, Даниил. Вам полезно, летаете высоко. — К тому моменту Инквизитор уже был верхом. Взял поводья, принял назад и, выехав, хлопнул ногами в стеганых сапогах по конским бокам. Послал мерина к воротам. — Догоняй, танатолог! А танатолог, как оказалось, ездить совершенно не умел и даже не подумал бы, что такому еще и учиться надо. Кое-как залез и, пока залезал, случайно саданул ногой по крупу. Испугался, что сейчас полетит от лошадиного испуга, но кобыла проигнорировала ошибку неопытного всадника. Как сел, то потянул за повод, пытаясь сдать назад, подстать Инквизитору, но ей хоть бы хны, только ушами водит по сторонам. Тянул-тянул, пятками стучал по костлявым бокам, а она, вытянув голову, только лишь зевнула, и повод ускользнул из пальцев танатолога. Услышал скрип калитки — как назло, зашёл жандарм. Как увидел их, заорал, давай стреляться, и видимо только потому ленивая кляча соизволила пуститься вслед за мерином Инквизитора. Ноги выпали из стремян, чуть не вывалился из седла, как только они круто повернули в сторону переулка, но, схватившись за гриву, как клещ, вцепился в лошадь и только потому удержался. Управлять уже не управлял — ведомая стадным чувством, кобыла бежала вслед за своим копытным сородичем. Послышались выстрелы позади. Люди, что проходили мимо, в страхе разбегались перед двумя несущимися верхом обгорелыми мужчинами. Инквизитор периодически оглядывался на Бакалавра, а тот лишь отчаянно пытался хвататься ногами за бока кобылы — разогналась же! Свернули к бакалее, к пустырю, — раньше там было здание Танатики, снесли вплоть до фундамента, — снова к переулку, пролетели три квартала, чуть не налетели на угловатый новомодный автомобиль, и водитель, нажав на клаксон, так испугал кобылу, что та, отскочив, сбила женщину. Даниил коротко извинился, и лошадь, будто того и ждав, снова пустилась вслед за Инквизитором, пугаясь то машин, то выстрелов позади, то людей, выныривающих, как назло, из каждого угла. Наконец, забежали в «гетто-кварталы», которые находились буквально за фасадами красивых исторических зданий центральной части города, пробежали мимо сгоревшей прачечной, — Даниил поежился, — и тут дорогу им преградил некто, вставший посреди дороги в конце узкого переулка. Данковский изо всех сил пытался остановить кобылу, даже умудрился схватить поводья, тянул так сильно, как мог, но та неслась как угорелая, игнорируя команду, хотя выстрелы позади стихли. Карминский же, напротив, только подгонял мерина, намереваясь затоптать неизвестного. Вдруг по переулку пронеслось эхо: — Стоять! И мерин затормозил так, что искры повылетали из-под подков. От неожиданности, Марк не удержался в седле и кубарем вывалился спереди от коня, приземлившись на основание шеи. Кобыла Даниила, на удивление, спокойно сбавила темп. Подъехав ближе, он узнал фигуру и вздохнул с облегчением. — Вам бы научиться падать, инквизитор, — с улыбкой сказал Блок, подошел к коню и потрепал его по гриве. — Вам полезно, под ноги не смотрите. — А вы бы не путались под ними, — ответил Карминский и, как Даниил подъехал ближе, схватился за ногу того и поднялся на ноги. — Что, всё готово? — Готово. Дальше вы сами, — сказал генерал и как-то комично расставил руки. — В первый и последний раз — вяжите. Даниил спешился, шлёпнул кобылу, ожидая, что та тут же убежит без всадника далеко-далеко, но она, повернув к нему голову, лишь скептически оглядела его. Он был уверен, что точно скептически, хотя по ее сорочьим вылупленным глазам было не особо понятно. Блок рассмеялся, придержал своего скакуна за повод, свистнул, и кляча, довольная, рысцой побежала дальше по переулку, с интересом принюхавшись в самом его конце к помойке. Блок рявкнул ей что-то нечленораздельное, и она сорвалась и исчезла за поворотом. И поделом, в жизни больше не окажусь в седле, — заверил себе Данковский, чувствуя отдаленный стыд за собственную несостоятельность. Втроём навязали путы мерину на ноги, за повод привязали к сточной трубе. Затем намотали веревки и на Блока, и это Карминский делал с особым удовольствием. По взгляду было видно, как он смаковал момент, когда добрался с веревкой до рта Генерала. Тот закатил глаза и сказал напоследок: — Слюни подбери, психопат. — Затем, повернувшись к Данковскому, тепло улыбнулся. — Удачи. Хотел сказать — я договорился насчет пути отступ… И тут Карминский повязал Блоку веревку через рот. Тот отчего-то завозмущался, будто они вчера не стояли на том же месте и кое-как его не договорились на этот план. Такая реакция была странной, но Данковский, измотанный болью в спине, ожогами и отбитым копчиком об костлявую спину кобылы, решил об этом не задумываться. Военные и комиссары терпеть друг друга не могут, да и у Генерала, всё-таки, есть достоинство, которое Инквизитор с особым удовольствием любил задевать. Поэтому, видимо, и дергался. Или, может, хотел сказать что-то важное?.. Да вряд ли, куда там. Обсудили всё, что только можно было. Осталось совсем немного, нужно потерпеть, и тогда Даниил точно вернется с победой. С победой, год спустя, к Артемию. Ecce ego: ad te, et mecum. Оставили отчаявшегося связанного Пепла и мерина с путами на ногах, который от скуки начал жевать волосы хозяина, и быстрым шагом пошли в заколоченный дом. Было пыльно, темно, но здесь лишь вход. Наощупь открыли импровизированный люк в подвал, — просто прикрытая разваливающимся креслом дырка в полу, — и спустились вниз. Прошлись по скверно пахнущим стокам и, как услышали далёкий стук поезда, поняли, что близко. Поднялись с Карминским по вертикальной скользкой лестнице, тот постучал в заколоченный люк, и ему его открыли. Выбрались в такое же темное и пыльное помещение. Тут же на Даниила с объятиями бросился А. Его худощавая низкая фигура была едва узнаваемой, раньше он был пухлым. За два года беготни, голодомора и нервотрепок и не таким станешь. — Ну, удачи, товарищ! Я бы многое тебе хотел сказать, впервые же вижу… или не вижу тебя после такой долгой разлуки. — Он наощупь нашел руку Данковского в темноте и потряс ее. Его ладонь была совсем маленькой, прощупывались кости и сухожилия, до боли его жалко. После Данковского и Инквизитора был третьим, кто подвергал себя опасности во всей операции, длиной в год, и ведь они даже вживую ни разу не пересеклись. Вот, впервые за столько времени. — Знаешь, из всех слов, что могу тебе сказать, скажу одно… — Резче, братцы, тик-так, потом нацелуетесь, — напомнил Марк и, судя по скрипу, открыл шкафчик со взрывчаткой. — Даниил, надевай. Ну, шустрее, нерасторопный ты мой!.. Пока вешал на того импровизированный пояс смертника, собранный из простого динамита и тонкого, едва ли заметного провода, ведущего к детонатору, Аллигатор все тряс ему руку. –… Для твоего спокойствия: Платон и Серафима вне Столицы. А для моего… пускай он снимет с тебя это! — внезапно сменив тему, рявкнул А., но даже сквозь темноту почувствовался тяжелый взгляд Инквизитора. — Ладно, ладно… Вот что! Ты многого достиг, у тебя многое отобрали. Человеческую любовь не отобрать, потому, если выживешь, свяжись со мной и мы!.. — Даниил, все готово! Выдвигаемся… — Да подожди, ну! — Данковский отмахнулся от Марка и чуть крепче сжал руку Аллигатора, а затем отпустил. — Если выживу, я напишу тебе, но поеду я по зову сердца, потому что человеческую любовь действительно не отобрать. Прощай, друг. И тебе прощай, чёрт ты проклятый, чтоб ты сквозь землю провалился… Только повернулся, чтоб пойти наверх, как был заключен в некомфортные и колючие объятия Инквизитора. Обнял тот крепко, чуть было не доломал спину, но затем, немного отстранившись, похлопал Даниила по лопаткам. Чувствовалась его улыбка. — Самородок, me terra dehiscat. Они считают нас сломанными куклами, но ты у них любимая, как бы не говорили. Ко мне и без того прилипли, а тебя точно не выбросят, я уверен, — сказал он, чем вызвал в Данковском недоумение, и потрепал его по плечам, подбадривая. — Если выживешь, то не едь к Вораху… Ворах же? У нас с тобой такое будущее, ты не представляешь!.. — Нет, не Ворах. Бурах, — выпутался из рук Инквизитора, хлопнул его по плечу и, обреченно выдохнув, сказал, перед тем как подняться. — Ты идиот, Марк. Самый крупный идиот в моей жизни, но я даже поскучаю по тебе. Потом, как мы одержим победу и я уеду с первым же поездом. За этот год ты мне порядком надоел, но я не забуду того, что мы вместе прошли. Желаю тебе удачи в твоем светлом будущем, но видеть тебя больше не желаю. Пиши, на крайность. В остальном — прощай. Судя по едва видимому в темноте помещения лицу Карминского, он прямо-таки раскис после этих слов. Видать, не такого ожидал в ответ, но было побоку — осточертел за год. Пусть хоть расплачется, Данковского это не проймет. — Вот так ты, значит, со мной? Что ж, ладно. Поступай, как велит твое поганое горячее сердце, но я призван служить. Не Властям, так иным безумцам. — Услышал его голос с оттенком грусти. Усмехнулся мыслям о том, что у него лоботомия и грустить он, вообще-то, не может. — Прощай, Даниил. Fides immota est. Великий и безумный же ты человек… Отмахнулся от комиссара, вскарабкался по лестнице, кое-как плечом вытолкнул металлический люк на крышу. Вышел, и его ослепило полуденное солнце. Тяжелый пояс или, скорее, жилет сдавливал грудь, сердце нервно стучало, ударяясь об связки динамита. За ним тянулся провод в заброшенный то ли магазин, то ли склад на Столичном Вокзале — туда, где находилось их небольшое, темное и пыльное убежище с выдолбленным выходом в коллекторы. Детонатор был в руке у Инквизитора. Дернуть за провод несколько раз, если что-то пойдет не так, — и он подорвет. На железной дороге уже возвышалась исполинская артиллерия — та, что подготовил Блок, а они ему в ответ подготовили призрачное алиби. Хотя, если ничего не выйдет, он все равно будет казнён. Не под завалами своих же пушек, так от гильотины. В основном связали даже не для алиби, это так, на «авось», а по просьбе самого Генерала. Хочу, мол, умереть достойно, боюсь испугаться смерти в конце. Вот и сидит теперь в переулке на пару со своим копытным другом, ждет, пока умрет «как воин на войне», если уж не вышло на передовой и на эпидемии. Человек-полководец до мозга костей, ну и было ожидаемо, в принципе, что рано или поздно он захочет так покинуть мир. Пускай. Где-то там, под контролем Манна — как оказалось, на их стороне еще один Инквизитор, — мортиры выехали из-под муляжных полупустых домов и направили свои стволы на Ратушу. Центр будет уничтожен. Отцепил с пояса громкоговоритель, объявил народу об эвакуации, Манн повторил эти же слова по сети оповещения населения. Тут же народ затоптал, запаниковал, начал двигаться нелогично, и с такой высоты они Даниилу напоминали муравьёв в его террариуме на втором этаже разрушенной Танатики. Если не сообразят, станут другими насекомыми — прибитыми к рамке бездыханными жуками, которых Даниил в детстве коллекционировал. Не только он смертник — Карминский, Аллигатор, Блок, Манн, ещё несколько сотен лиц. Говорят, было около трехсот, но сам Данковский знал точно только о ста двадцати. Все они работали бок о бок год, целый огромный год, и большая часть из них узнала о конечном итоге плана лишь месяц назад. Все они смертники, а народу объявили об эвакуации лишь ради приличия и человечности. Все умрут, никто не останется. Может, если повезет, то их небольшая группа с Карминским и Аллигатором. Если Власти и дадут отпор, то эти же самые Власти поставят щитом гражданских, уже так делали. Оружием революционеров, в данном случае, была хотя бы честность. Пока проговаривал требования, заметил на станции странный, слишком выделяющийся локомотив… скорее, товарный поезд. Смутно вспомнилось то, что пытался сказать Блок, но не договорил, однако, не стал сбиваться с мысли. Мерещится, наверное, от волнения. И тут… Гул и жужжание, как от исполинских лабораторных вентиляторов, размером с комнату, а затем свист и… Удар! Даниил вздрогнул, поднял глаза в небо, а там… Железные машины, взмывшие в воздух… самолеты?! Они построили самолеты?! Но ведь разработку обещали не ранее, чем через десяток лет после окончания войны — и Карминский, и Манн подтвердили! Военные самолеты! Сбрасывают бомбы! С каждой подорванной артиллерией, с каждым упавшим обломком Даниил чувствовал, как увядает надежда. Как он, пугаясь, хочет залезть вниз, как хочет скинуть с себя костюм смертника. А ведь Карминский не в курсе! Он, наверняка, ликует, думая, что стреляют они! И тут, чувствуя, как седеет затылок, Данковский услышал из громкоговорителя голос Манна: –… такие требования выдвигаем мы. Граждане, это не терроризм и не нападение на вас. Это — переворот, капитуляция Властей, и власть мы отдадим в ваши руки, в руки простого народа. Мы — за мир и любовь. Мы союзники. Но прошу… Вот же… — серьезный, поставленный и холодный голос Манна надломился, и тот, аж было слышно сквозь уличный шум и помехи связи, поперхнулся. Затем обратился явно не к гражданам, не к Властям, а к ним, к Даниилу, к Инквизитору, к Блоку, к А., ко всем, кто остался по ту сторону Центра. — Друзья, в нас стреляют. Я надеюсь, вы сможете довести дело до конца. Жаль вас покидать. Ave… Тут же — помехи, скрип, свист из динамика, и связь разорвалась. На стену, на которой висел динамик, брызнула целая гуща крови — осколок артиллерии попал в группу людей, прятавшихся от обломков под навесом. Толпа была раздавлена, и по площади и стенам разлились реки крови. Военные вместе с жандармерией и полицотрядом наполнили улицы вокзала, врывались в дома, пытаясь найти место, где прятались мятежники. Заметили Даниила на крыше, застреляли, но не попадали от дрожания земли. А Даниил закрыл глаза, чувствуя, как слезы обжигают и без того обгоревшие щёки, покрытые сажей, и отчаянно задергал за шнур. Сейчас, Марк его подорвет, и они сами наверняка взлетят на воздух. Сейчас, сейчас… и ничего. Никто не дернул в ответ, никто ничего не закричал снизу, никто не сдетонировал динамит, подорвав танатолога и здание под ним сродни фейерверку. В панике сорвав жилет, Даниил начал спускаться, но тут же голень обожгло, и он кубарем скатился вниз. Пуля попала ему прямо в сухожилие — вспомнился посыльный, которому Данковский их перерезал… Открыл глаза. Лежит на полу, не в силах встать. Его ослепил свет бензинового фонарика, и светили прямо в лицо, как при облаве. Тут же взяли под руки, добавили с ноги по носу, по челюсти, выбив, кажется, дальний зуб и сколов передний, и напоследок зарядили в глаз. — Этого живым, — скомандовал хриплый голос. — Вместе с Блоком пойдут на эшафот, для демонстрации. Выполняем. — А этого? — сказал другой, более молодой голос. Тот, первый, убрал свет от лица Даниила и направил его в другую сторону. И он увидел, как тот, что старый, светил в лицо Карминскому, а молодой, скрутив его, держал за прежде светлые, а теперь бордово-алые волосы, запрокинув голову назад. Едва ли в этом месиве из крови, заплывшего лица и осколков можно было узнать Инквизитора. Лишь по счастливой улыбке и безумному взгляду можно было понять, что это он. Даниил плакал давно и только теперь понял, что всё потеряно окончательно. Или не всё — А. и признаков его бездыханного тела не было. Наверное, успел сбежать через коллекторы. А Карминский или не успел, или решил быть с Данковским до конца. Наверное, он тоже осознал неудачу, раз не сопротивлялся — побоев на военных не было. Он бы смог, он бы им с легкостью свернул шеи — силы не занимать, да и можно вспомнить, скольких тогда привели из Термитника, избитых его руками… Если уж Марк, отчаялся, то… Они проиграли, и теперь уже не уйти от наказания. — Даниил, дорогой, ты не смотри, что я такой, velut mortuus. — Молодой жандарм закатил глаза и зарядил ему рукояткой ножика по виску. Марк поморщился, но затем снова разулыбался, глядя на беззвучно кричащего Данковского. — Помнишь, я тебе говорил — я всегда счастлив, так что не жалей меня. Слышишь? Соберись, Даниил! Только не расстраивайся… — Да заткнись ты, сукин сын. — Старик-военный шибанул ему металлическим носком по зубам, и те посыпались на пол. Когда Марк открыл рот, то улыбка стала беззубой, по форме носка офицерского ботинка. — Или как он тебя назвал, сынок? — Пёс проклятый! — ответил мальчишка-жандарм и, перевернув финку, приставил ее к горлу Инквизитора. — Ну, последнее слово?! Наконец, голос прорезался, и Даниил закричал так, что у самого в ушах заложило. Нет, не надо, оставьте его, чтоб вас разорвало, нет, чтоб меня разорвало! — или что-то вроде этого. Совсем быстро забыл о том, что вопил служителям закона, запомнил лишь беззубую улыбку Инквизитора. — Голосок не надорви, костоправ. — Старик достал сигарету из нагрудного кармана и закурил. — Режь его, сынок, чего выделываться-то… Марк смотрел только на Даниила, от того поджилки тряслись, которые Данковский едва ли мог чувствовать. На секунду Карминский расслабил лицо, подмигнул ему и затем, улыбнувшись, начал говорить, еле как выдавливая: — Idea est ignis, vivere est ardere, amare est consumi. Arsi, mi Phoenix, — упиваясь агонией, говорил он едва слышно, однако, старательно проговаривая слова. На последних словах Даниил сглотнул. Такое чувство, будто бы Карминский заранее предвидел этот исход и готовил эти слова задолго, а тот, тем временем, теперь обращался уже к молодому офицеру: — Паренёк, маму помнишь?.. Красивая была… Я ж ее не только казнил… Жандарм полоснул ему по горлу, и кровь попала прямо на Даниила. Его будто обмокнули в нее лицом, она попала всюду — и в глаза, и в нос, и в рот так, что тот чуть не захлебнулся, вытекла с губ, стекла по шее. Хлюпая, кряхтя, издавая нечленораздельные звуки, как Даниил открыл глаза, так увидел, как Марк, или просто его тело, упал на пол. Последнее, что видел до его падения — огромный, пустой, идеально клиновидной формы рот с черной пустотой внутри, но не на лице, а на шее. Подобно зубам торчали трубки артерий и связки, гортань выпала спустя секунду с хлюпаньем, как обычно у мертвецов вываливается язык, всплесками и ручьями вытекала кровь, полностью окропив его тело, руки офицера и пол. От этого рта Даниил не мог отвести глаз, вглядывался в его черную полость, этот рот улыбался изгибом на шее, будто бы насмехаясь над такой ничтожной смертью комиссара, и этот рот ещё не раз придет Бакалавру во снах. Его тело упало тяжело, будто стало весить в два раза больше. Упало нехорошо, лицом вниз, челюсть съехала набок, хрящи носа хрустнули, глаза были открыты и оттого впечатались в бетонный пол. Рука вывернулась в неестественном положении, позвоночник искривился, и даже после падения тело всё ещё нижней половиной стояло на коленях. Инквизитор умер так, как совсем не подобает такой фигуре, но, наверное, он был счастлив. Его беззубая перекошенная улыбка, — та, что на лице, — вряд ли выражала скорбь, он попросту не мог её чувствовать. Даниилу, по крайней мере, впоследствии действительно хотелось думать, что в тот момент Марк не испытывал ничего, кроме блаженства. Лоботомия же у него, верно? А может, он соврал?.. Расстроился ведь, когда танатолог, грубо отвергнув его, попрощался. Когда убивали его, просил, в свою очередь, не расстраиваться Даниила… почему? Почему он не хотел, чтоб он расстраивался? Ему с этого толка никакого, ну расстроился бы, и всё, уже ничего не попишешь. Обычно люди так себя ведут, когда им жалко человека или они бы испытали боль за него, но на это нужна эмпатия и в принципе способность проживать грусть и страдание. Так значит, наврал. Он еще и наврал!.. Не было у него никакой лоботомии! Ретрофренология, может, и была, либо он безумен просто по своей природе, но точно не было никакой лоботомии! Кто в здравом уме вообще сделает инквизитором того, у кого отняли примерно половину функций мозга?! Кто сделает инквизитору лоботомию?! Он страдал, но больше боялся, что будет страдать не он, а другой! Еще и его последние слова… Не про мать офицера, а другие. Наверное, они были важными. Даниил их, правда, тут же забыл, в голове осталось только что-то про феникса и огонь. Наверное, именно эти мысли тогда Даниила и добили. Он осел назад, опустил глаза и будто бы со стороны услышал свои постыдные рыдания. Низкие, постыдные рыдания. Он проиграл, и только со смертью Марка в полной мере это понял, правда, теперь это мало заботило. Теперь он едва ли понимал, где находится, что будет дальше, что было до того. Может, впечатлила смерть Инквизитора, а может, это крайняя стадия защиты нервной системы. Парализовало с ног до головы, двигаться не представлялось возможным, да и военные его даже не держали, только стрельнули в ногу, чтоб не тратить на него время на случай бакалаврского озарения и желания свернуть им шеи, а по лицу добавили, чтоб с Инквизитором было симметрично. Сидел, плакал и вдруг почувствовал, как ему за подбородок подняли голову вверх и вставили в рот прикуренную сигарету. Открыл глаза и увидел, как старик-военный сочувственно глядел на него. — Кури давай, — сказал тот, махнул рукой своим, и они начали выносить труп Карминского. — Нам тут с тобой еще часа три сидеть, пока не кончатся обстрелы. Ты нужен им живым. Может, выторгуем тебе лагеря вместо эшафота, как повезет. Старик улыбнулся и взял себе вторую папиросу. Отчего-то даже зла на него не было — Даниил так долго хранил в себе эту ненависть, что устал от нее. — Куда его несут? — только и смог тот прошептать. — Как, куда? — Будто бы было что-то совсем будничное, переспросил старик. Присел рядом, глядя на закрывающуюся за военными дверь, прикурил и буднично выдул дым. — Конечно, в лабораторию. Их мозги — ценная штука. Не знаю, остались у него или нет, набивка из него так и лезет. Ваш парень сказал, что ему сделали лоботомию, и что-то там ещё… — Да нет у него никакой лоботомии… Секунду, какой наш парень? — Даниил тут же оживился, выронил сигарету, повернулся к нему всем телом, но затем зашипел от боли. Нога давала о себе знать. — Об этом знал только я и… Военный утвердительно покачал головой, и Даниил даже раскрыл рот от удивления. Об этом знал только он и Аллигатор. — Сам себе ответил на вопрос, — сказал старик, поднял с пола сигарету и дал ее обратно Данковскому. — Не сердись на него, тебе попался хороший товарищ. Он пришел к нам два дня назад и сдал вас с потрохами. Усирался, доказывал, что ты невиновен, а тебя, якобы, угрозами два Инквизитора и Полководец заставили стать смертником. Просил тебя спасти и оставить в живых, отпустить. Добрый парень, ему тебя было жалко. Друг твой, может, брат? Я, положим, сначала верил ему, даже собирался рискнуть — ты похож на моего сына, такой же ведомый и весь из себя прогрессивный интеллигент. Хотел и до сих пор хочу помочь тебе, но как я понял — другом тебе больше был юрод инквизиторский. Так ты переживал за него, театр… Тьфу ты. Не с теми дружишь, костоправ. Кому ты действительно нужен, кто тобой действительно дорожит, те не наденут на тебя это убожество и не будут держать детонатор в руках. Эх, ты. Несчастный, запутавшийся парень… Кури-кури, скоро пойдем… И похлопал Даниила по плечу, будто бы не прострелил ему ногу полчаса ранее и не шибанул по лицу, выбив и сколов зубы, будто не приказал убить Марка и будто не реагировал на всё так, словно видел такое каждый день. Может нервы крепкие, может просто бесчувственный. Впрочем, всё равно, уже всё потеряно. В чем-то он был и прав, но боль все равно сводила грудь, щемила, прожёвывала… Вспомнил замученное, истощенное лицо Аллигатора и, тем не менее, до сих пор улыбающееся своим неровным рядом зубов. Без конца восхищающийся Даниилом, без конца идущий за ним хоть в мороз, хоть в пекло, без конца оберегающий его — было уже дело, спасал. Выпустил его через запутанные коридоры Танатики, отвлекал собой жандармов, что пришли явно по душу танатолога. После того, как Даниил, вернувшийся с эпидемии, снова чем-то не угодил Властям, первый принял на себя удар и прибежал избитый и вопящий о безжалостном Карминском, что шел по их следам и вот-вот настиг бы. А до того кормил обанкротившегося Даниила за свой счет, следил за его психоэмоциональным состоянием, единственный поверил в существование чудо-Башни, купил, в конце-концов, ему билет, когда Инквизитор уже и ему дышал в затылок. А спустя ещё один год постоянно писал — эту макулатуру Марк жёг с особым удовольствием, а Даниилу хотелось ему руки оторвать за слова человека, который так безмерно скучал по своему другу. Аллигатор постоянно писал, рассказывал, как у них там всё. Рассказывал не про революцию, а про свою жизнь, про их общую давнюю мечту уехать к морю и ставить уже там исследования, в другой стране, где им никто не помешает. Рассказывал про то, как ему не терпится увидеться с Данковским, и лучше где-нибудь в баре, за стаканчиком. Нужно было его послушать — снять этот чёртов пояс смертника, махнуть на всех рукой и уехать… По крайней мере, когда Данковский к нему прислушивался, то выходила лучшая судьба, чем могла бы быть. Наверное, это и правда его единственный друг. — Парень тот сейчас?.. Он где?.. Я бы хотел с ним попрощаться, если позволите. — Бакалавр сглотнул, ожидая ответа, но то ли военный был глуховат, то ли не посчитал нужным ответить сразу, то ли всё разом. Всплыли торопливые речи А. о бесполезности происходящего, о ином исходе событий… Нужно сделать последнее — да, точно, последний прыжок выше головы! Найти его, под шумок прыгнуть в товарный поезд и уехать… В Город! Или не на поезде, так, дойти пешком по рельсам. Он мог бы работать в Госпитале, со своим мягким и добродушным характером наверняка подружился бы с Ларой, да и с Артемием тоже, и Люричева ему была бы точно парой, если той и впрямь небезразличен мужской пол, — умный он был, каких еще поискать, женщин уважает как равных и многих как коллег и подруг. Это же он привел Серафиму в Танатику, и он помогал Женской Группе выступать с докладом об эмансипации. Точно подружился бы с архитекторами, помог бы им построить нечто ещё более безумное и несусветное. Каины были бы от него без ума — он же прямо, как Даниил, только без завышенной гордости, с предельной честностью и любовью ко всему живому. На худой конец, изучал бы фольклор с Ольгимским-младшим. Аллигатор же, как ребёнок, был без ума от сказок и легенд различного рода. Он был бы в восторге от способностей Клары, и, в отличие от доброй части всего населения, точно нашёл бы с ней общий язык. С удовольствем послушал бы морфиновые сны Катерины, восхитился бы хозяйками Марией и Викторией, с упоением разглядывал бы Собор, Термитник, степное поселение Шэхен, и вёл бы исследование пределов человеческих возможностей… хотя, кажется, ему больше была интересна психология, и особенно любовь. Уж про любовь ему бы там многие рассказали. Да, он бы понравился там многим. Конечно, предстояло бы объясниться за свою ложь, Даниил же, было, его оклеветал насчет нетрадиционных баров… Да к черту! А. всё поймет! Да и остальные всё поймут, или не поймут и просто забудут. Наконец жизнь станет лучше, и наконец Даниил сможет отплатить Аллигатору за все его риски и самоотдачу в их дружбе. Он заслужил спокойной пенсии в странном Городке на краю страны, на обычной работе с людьми, высоко ценящими межличностные отношения, в месте, где ему больше не придется бояться за себя и за товарища. В месте, где его бы сразу приняли за своего, где ему обеспечен был бы, наконец, дом, который он то и дело терял, следуя по совместному пути с Даниилом. Да, Данковский должен помочь ему, должен заплатить ему сполна за всю его доброту и чистую человеческую любовь, только нужно сделать последний рывок. Найти его, сбежать и забыть обо всем, и уж тем более об идеях. Идеи, положим, можно, но совсем безопасные. Опасных ему А. вместе с Бурахом точно больше не позволят… — Офицер, вы слышите? Я могу с ним попрощаться? Клянусь вам, без хитростей. Его зовут… — Да уж никак не зовут. Прости, я его застрелил, — сказал военный и затянулся. — Приказа не было, просто сам понимаешь, он бы… да не знаю. С виду добрый малый, не натворил бы, наверное, ничего. Да это так я, перестраховался… Сердце пропустило удар. Перестраховался! Перестраховался!.. Сглотнул, зажмурился, старался успокоиться. Успокоиться… Успокоиться… Нет, руки сами сжались в кулаки, и вряд ли он больше сможет себя контролировать. Сам не знал, что на него нашло, но подумать уже никак — голова отключилась и он накинулся на старика. Винтовка у того была не под рукой, и Данковский, повалив его на пол, начал с силой бить по лицу. На удивление, кулаку совсем не было больно, в чужое старческое лицо он входил, как в подтопленное сливочное масло. Бил, бил, бил, кажется, что-то кричал, вопил от бессилия и всё бил, бил, бил… Даже когда мужик уже не дергался, всё равно бил. Бил так, что от лица ничего не осталось — только лужа на полу вперемешку с костями черепа и вытекшим мозгом, зубы, носовой хрящ, выскочившие трубочки сосудов из глаз, а глаза вывалились, и… И всё. Plaudite, amici, finita est comoedia. Дополз до противоположного угла, подтянул к себе брезент, которым до того они завешали окна и накрылся. Теперь окна выбиты, и сквозь них проглядывали лучики света, падали прямо на тело военного. Даниил отвернулся, уткнулся лбом в бетонную стену и закрыл глаза. Ему не мешали ни выстрелы, ни падение обломков, сотрясающие пол. Он уснул, как казалось, мертвым сном, уже приготовился умирать. К черту, пусть его тут придавит обломками — уже всё бессмысленно, уже шанса на спасение не было, да и вряд ли он теперь стал бы его искать. На этом его история должна подойти к концу — история маленького человека, возомнившего себя большим. Раньше он был уверен, что если и умрёт, то тихо, скрывшись ото всех, чтоб встретить подругу с косой совсем интимно. Почти получилось, только можно было бы и раньше. Может, Карминский был бы жив. Может, А. был бы жив… То ли прошло несколько часов, то ли мгновение, но он проснулся от оглушительного стука. Подскочил, и в выбитых дверях здания увидел крепкую, высокую, горбатую фигуру… Нет-нет-нет, не может быть! — Пошли, эмшен. Время пришло, в Городе тебя давно ждут. Это!.. Нет, это не Бурах, не его голос. Но тогда кто?.. Кто еще мог назвать его таким словом?.. Прежде, чем он успел одуматься, его закинули на плечо и понесли прочь из здания. Мельком взглянул на труп военного — на месиве, что теперь у него была вместо головы, сидел рой мух, и тут дверь за ними закрылась. На улице пахло смрадом крови, пыли и пожара. Вскоре понял, кто его несет — мясник из Города. Но что здесь делает один из них? Более того, если этот мужчина каким-то образом и оказался в Столице — зачем он его спасает? Они же выгнали Бураха… А точно ли спасает?! Хочет добить?! Точно, его хотят добить!.. Да лучше бы ему перерезали горло вместе с Карминским, лучше бы его устранили, перестраховываясь, вместе с А.! Это лучше, чем попасть в лапы к этому дикому народу!.. — Да не дергайся ты, хара могой… Я сброшу же! — рявкнул мужик, и Даниил, оглядевшись на творившуюся вокруг вакханалию, предпочёл разобраться с проблемами по мере их поступления. Успокоился, схватился за ворот чужого заводского бушлата, и постарался не смотреть в сторону натуральной бойни, что творилась на станции. — Не бойся, амшагтай эмшен, надада шуһан сонирхолгүй. Мне сказали, где ты будешь, и сказали, когда тебя забрать, если ты не… как его… дэлбэрэш. Благодари вашего главного, в красных одеждах… Едва ли было понятно, о чем он говорит, но, чем ближе они подходили к поезду, чем больше Данковский соединял факты. Отчего-то возникший в голове связанный Блок еще больше прояснял ситуацию. Я договорился насчет пути отступления, — вот что он хотел сказать прежде, чем Марк перевязал ему рот. А Марк, получается, не хотел, чтоб об этом знал Даниил? Что ж, у него были свои интересы. Получается, Пепел договорился с Городом? И с кем это, интересно?.. Каины? Ольгимские? А может… — Молодой яргачин, — сказал мясник, усадив Бакалавра на пол товарного вагона. К тому моменту они уже отъехали на приличное расстояние от Столицы. Даниилу, скрючившись, пришлось спрятаться под панелью управления в кабине шофера, в ногах у мясника, пока они не выехали из Столицы. Военные на выезде, было, заглянули в кабину, да действительно не заприметили истощавшего танатолога под грузной фигурой машиниста-мясника. Затем, остановившись в поле, он его перенес в вагон и уложил на сено, накрытое мешковиной. Нога опухла и её нещадно резало болью. — Яргачин попросил насчет тебя. Ему написал мужик с оружием. Главный ваш. — Вы же его изгнали, разве нет? И мужик с оружием, главный наш… Блок, что ли? Мясник почему-то долго и притупленно смотрел в глаза Даниилу. Долго. Затем Данковский, кажется, начал что-то узнавать. Дикая, невозможная усталость, сонливость, много, много крови, переломов, порезов. Бунт, бессонные ночи на пару со Стахом, Гаруспик пропал… Это же тот самый мясник, который «разрешил» Бакалавру резать! Да, точно он. Не могло быть ошибки — вот это Данковский зашил, и это, и это, и ухо, да, было перебито, и пальца у него нет одного, Стах ампутировал. — Ты хороший эмшен. Про тебя говорят разное, — сказал он, перематывая Даниилу голеностоп. Тот мог сделать, конечно, и сам, но под тяжелым взглядом мясника решил не рыпаться. — И про яргачина, сына Бураха, говорили разное. Мы с ним стерпелись, как он говорит. Он нас многому научил. Не только нашему делу — теперь некоторые из нас тоже могут резать и лечить, как я. Он нам дал знания о новом мире, научил нас жить с Городом, как с другом. Мы его приняли, но на тебя нужно время. Я знаю, что примем, но потом. Никто не хотел ехать за тобой — я согласился. Потому что знаю, что ты тоже научишь. Мы тебя примем, если принесешь новое. Мы поняли, что совсем стали… γреэгдэбди. Дикими. Бодхо больше нет, мы должны быть как городские люди, должны стать новыми. Ты городской. Еще ты добрый и уважаешь нас, даже если боишься. Потому что ты уважаешь яргачина. Такое бы Бодхо нравилось, тиимэ. Закончив с перевязкой, мясник, или уже новоявленный менху, выпрямился и уже пошел было из вагона, но вдруг, вспомнив, кинул ему сумку. Сказал стучать по стене, если будет что-то нужно — услышит, потому что видит слабо, а слышит хорошо. Не интересуясь тем, как его будет везти практически слепой машинист, как только за ним закрылась раздвижная дверь, Даниил прибавил свет в фонаре, притянул к себе сумку, и нашел там знакомые консервы. На крышке — печатка с Проектом Быков. Кроме консерв еще галеты, вяленое мясо, конфеты, бутылки с водой… А на дне — письмо. Пробежался глазами и понял, что не может читать. Ясное дело, письмо от Бураха. Ясное дело, что там написано, но не сейчас. Сейчас его голову занимали совершенно иные мысли, не хотелось ими омрачать такие дорогие слова. Даниил оперся спиной на стену вагона. Поезд тронулся. Выпрямил лист, сложил его. Покрутил, загнул. Расправил, еще раз загнул. Затем сложил, и… половина уже пройдена. Руки дрожали, перед глазами проносился целый год. Целый огромный год. Вот, они с Карминским прибывают в Столицу. Практически не высовываются из коллекторов, торчат там в маленькой канализационной шахте-комнатке, как заключенные, лишь принимают письма и отправляют новые, каждый раз через одного и того же посыльного, которому Карминский давным-давно выколол глаза, лишил языка и слуха. Столицу тот знал идеально, потому всё и передавали через него. Вот, они заложили взрывчатку под Казармами. Вот, дописались, наконец, до Блока… Еще загнул, еще прогладил, бумага так и хрустела под пальцами. Их застали врасплох, закинули в два разных карцера до разбирательств — примерно на полчаса, не больше. Казнили бы, но спас Манн. Штабом стала его квартира глубоко под землёй, которая, вообще-то, больше похожа на бункер. И снова нет солнца, нет никого, кроме Карминского. Так он порядком поднадоел за год, терпеть стало невозможно, хотелось стреляться. Однако, к лету Марк понял, как уши вянут от его размышлений вслух, и даже начал заботиться о Данииле — по крайней мере тем, что перестал говорить без умолку. Назвал его другом целых два раза, Данковский же его ни разу. Аллигатора, в отличие от Марка, назвал бесчисленное множество раз за жизнь, пару раз удостоил этим Манна, даже Блока умудрился назвать, а Карминского — нет. Сгиб тут, и ещё немного. Карминского не назвал, хотя и на день с ним не расставался за этот год, слишком много было пройдено. Данковскому даже успели прострелить колено по лету, и теперь он хромал на одну ногу. Но ничего больше нет… Всё под пеплом. Тут вспомнился А., который так отчаянно пытался хоть еще мгновение побыть со старым другом… Почувствовал, как начал рыдать, как с дрожью в руках складывал голову журавлика. Ничего у него больше не осталось, все умерли. Даже тот, кто был ему единственным другом, даже тот, кто ему вовсе и уж точно не был другом… И журавлика тоже не было и, видимо, ему теперь не суждено его собрать — он же проиграл. Не смог сложить клювик. Прижал несостоявшееся оригами ко лбу, вырыдался за несколько суток так, что потом глаза сохли под веками. Наверное, на людях бы себе не позволил, при обычных обстоятельствах — тоже. Теперь он чувствовал себя, вдобавок, запертым в коробке — ехать им еще с неделю. Так что же, можно и с ума сойти, времени было вагон! Рыдал, кричал, бил себя, пол и стены. К еде притронулся только на третий день, и то от нечего делать, а без того и кусок в горло не лез. Сходил с ума от тишины — то Карминский недозированно и ежедневно, то пустота. Зияющая пустота в пути к Городу. Есть только письмо Бураха, а с ним он тянул, лишь в последний день пути развернул незаконченного журавлика и прочитал:

«Ойнон Данковский. Даниил. Даня.

Письмо короткое. Прости, торопят. Долго думал, что же тебе написать, но всё не решался. А теперь пришло время, слов много, да не успеваю. Ради Бога, живи. Блок рассказал… Это ужас! Лучше бы тебя распяли, честное слово! Попадись мне Карминский на глаза — зубы все повыбиваю! Он меня злит, аж сводит всего. Не об этом.

Я тебя жду. Даже если выберешься, даже если из натурального ада — пожалуйста, помни, что я тебя жду. Если стало за год не побоку, живи этим. Я тебя жду, Ойнон. Очень долго жду, а сейчас ждать будет труднее всего.

Больше ничего не успеваю, лист вырывают. Положил еды. Не ешь, если не захочешь, у нас дома тебя будет ждать чего получше. Люблю тебя. Артемий.»

Комок стоял в горле. У нас дома… Читал, перечитывал, зачитался так, что, казалось, подними его посреди ночи, от зубов будет отскакивать. Такой он… простой, и в то же время идеальный, этот Бурах. Даниилу бы и бумаги бы не хватило, учитывая, что писать в Город было бы слишком опасно. Бумаги бы не хватило, он бы сидел, думал, строчил и выдал бы трехтомник о своих чувствах, о его чувствах, о том, что их ждет… Потом Карминский бы впихнул отсебятины, да так, что еще три трехтомника прикладывай. Данковский бы выдрал все волосы себе, искусал бы губы от злости и раздражения и отправил бы в итоге только слова Карминского, а от себя добавил, так, к слову «я, наверное, тоже люблю тебя, Артемий»… А тут так мило и лаконично. Торопят его, как же. Он сам по себе не шибко разговорчивый. И тут… Заметил на листе линии сгибов, по которым складывал до того. Повторил все, от сгибов до отпечатков пальцев. Повторил так легко и беззаботно, будто каждый день из-под его рук вылетали сотни таких журавликов. Остался клювик. Раз! И сделал. Журавлик в руках — законченный и с клювиком. Смотрел на него минут пять, а затем упал на спину и рассмеялся. Смеялся так долго и так беззаботно, что когда очнулся от такого увеселения, понял, что уже прижимал оригами к груди и рыдал. Тут же перестал, как заметил это — повеселила мысль, что эта коробка лучше дурного дома. И успокаивающее чучух-чучух, и никто не слышит, и никто не раздражает, нет никого. Только он и слепой машинист… ах да, он же все слышит. Да и пёс с ним, пускай слушает, какой к ним едет гениальный человек — то плачет, то смеётся, то бьёт себя в грудь за мертвых товарищей, то прыгает от счастья, сложив журавлика. Наверное, не существуй в этом мире людей, Даниил именно так бы и вел себя. Наверное, в этом его природа. Может, в легком безумии, которым он заразился от Инквизитора, а может в эмоциях. Уж точно не в «рацио», уж точно не в идее. Впервые за столько лет он искренне плакал и искренне смеялся, лишь благодаря тому, что всё потерял. Вот что делал с людьми Город. Хотя, нет, все-таки, Столица. Из Города он уехал обнятый, поцелованный, накормленный, в дубленке с чужого плеча. Из Столицы он ехал назад с ног до головы в крови Инквизитора, в крови случайного старика-военного, в своей собственной крови, весь чёрный от сажи, волосы на бровях и ресницах опалились от пожара, руки содраны конским поводом, нога прострелена… Здравствуй, любимый Артемий, вот и я к тебе, год спустя. Прости, что-то поздно я спохватился — ну, это же я. Смотри, ведь какой смешной, подранный и грязный, но ведь к тебе. Посмеялся напоследок, и внутри вдруг что-то перевернулось. Ехали уже близко. Двадцатое декабря. Наверное, он все-таки проиграл. А может, выиграл. А потом решил не думать и просто спросить у Артемия по приезде — как он скажет, так и будет. К черту думать, теперь за него будет делать всё этот плечистый мясник, за которым как за каменной стеной, а он уже молодец — подорвал полстолицы, убил двух из нескольких десятков Инквизиторов и сложил журавлика. Теперь можно и на покой, да на какой! В наш дом… Домой! Со времен Танатики у него впервые появился самый настоящий дом. Наверное он всё-таки выиграл. Может, выиграл давно, год назад, но была потребность прыгнуть выше головы. Теперь прыгать незачем, он привязан к земле Артемием. Может, оно всё было и к лучшему, иначе он бы не вернулся.

***

…Ещё один год спустя. 20 декабря.

Как спустился с локомотива, всего обдало жутким, колючим и удушающим холодом. В Столице лежал лишь грязный снег в углу тротуаров, а за три дня до попытки переворота дождь умыл все улицы. Забыл уже, что в Городе всё совершенно иначе, не как у людей. Спрыгнул с локомотива и тут же по колено провалился в сугроб. Услышал, как кто-то заскрипел шагами по снегу, обернулся, а там тот мясник, что вез его в Город. Сам в рубахе, но на его лице от дунувшего метельного ветра и мускул не дрогнул. — На. — Закурив, тот передал Данковскому куртку от мясницкой робы. — А ты? — недоверчиво спросил Даниил, всё-таки приняв такую неожиданную добродетель. — Это же твоя куртка? Мясник цыкнул и оглянулся куда-то в сторону Степи. Мычаний быков слышно не было, под зиму их загоняли в Бойни. Не было слышно ни людей, ни производственного шума, ничего, будто Город и Степь вымерли окончательно. Дунул морозный ветер, заставляя Даниила поежиться, а степняк стоял, словно на дворе лето. — Ты слабый, а я сильный. Уже почти умер хүйтэнээр, энэ мэдээшэ, один раз. Ты был в степи в злую погоду, я помню, — ответил тот, закатал рукава и уже было готовился пойти к локомотиву, но, обернувшись, добавил. — Яргачин тебя ждет. Сам за тобой хотел ехать, лысый могой его удержал. Ты им больше не нравишься. Иди аккуратно. Баяртай, Ойнон, мать Бодхо согреет твои следы. И ушел. Может не такой уж они и дикий народ, может просто не любят чужих, а может Даниил по какой-то причине для них уже не чужой. Бакалавр оглянулся в сторону Города. Окончательно продрогнув, накинул на себя фуфайку и поморщился от затхлого запаха крови, пота и железа. Ну, ничего иного ждать и не требовалась, рабочая же одежда, да и сам он, наверняка, выглядит не лучше — лицо все в саже и крови, волосы подпалены. Наклонился, зачерпнул в ладони горсть снега и умылся, чувствуя, как отмерзают голые пальцы. Вряд ли много отмыл, наверное, только размазал. Как зашел к Складам, увидел Грифа, курящего около своего гнезда. Тот аж в лице вытянулся, увидев то, во что превратился столичный интеллигент за год отсутствия. — Ох, ёб твою!.. Уж подумал, Шабнак, и по мою душу… — протянул тот, в два шага подскочив к Даниилу и оглядев того с ног до головы. — Да уж, выглядишь совсем не по-людски, Букуламр. Это ж надо так… — Гриф, ты помнишь? — сказал Даниил каким-то совсем не своим голосом. Наверное, охрип еще в поезде. Со значением поднял брови, а тот, поняв, что от него требуют, вдруг засуетился и убежал к складу. Вышел чуть позже с каким-то лестным выражением лица, напихал Даниилу по карманам мятых сигарет, из которых вываливался табак, и, как нечто сакральное, вручил тому свой нож. «Юроду-юмористу»… Даниил еще год назад, чувствуя свой скорый отъезд, вручил его Грифу обратно на сохранение. Ни к чему был нож рядом с Карминским, да и без того на его плечах была слишком тяжелая ноша в виде дублёнки Бураха, больше ничего памятного уносить с собой не хотелось, да и ее пришлось скинуть с плеч в горящем карцере, иначе точно бы вспыхнул. Нож ножом, а вот сигареты — личный презент складского барона, что было подозрительно, он же жадный до ужаса. Задабривает, что ли? — Ты, костоправец, такими вещами больше не разбрасывайся. — Конечно, он имел ввиду свой нож, но Даниил уже помрачнел, вспомнив о дублёнке, и от того Гриф сменил тему. — Хотя, ты прав, Столица. Ну его, разбрасывайся! Важнее же всего человечие!.. — Согласен. И насчет этого — где Бурах? Гриф ответил не сразу. Отчего-то мялся, терся спиной об железный пузатый бок ангара, уводил тему, и Даниил, чувствуя, что «человечьего» в его обожжённой голове осталось слишком мало, поглядел по сторонам, сделал шаг к главе шайки разбойников, рукой оперся на стену склада и тем самым холёным ножом погрозил Филину. — Это ты чего, доктор?.. — Тот неловко улыбнулся, но глаза испуганно метнулись на лезвие. — Точил я его от души, конечно, но ты давай, легче… — Может, я совсем тронулся, но ты, вроде, не оглох. — Данковский постарался улыбнуться так, как обычно улыбался Бурах — криво, зловеще, зверино, но добавил от себя еще и каплю безумия. — Гриф! Я жду! — Даниил, ну я же со всей душой к тебе!.. — затараторил Филин, сжавшись, и попробовал поискать взглядом кого-то в округе, но как лезвие приблизилось к его виску, уставился глазами на Бакалавра. — Дурак ты с ножиком, ёб мою!.. Смотри в мои честные глаза, а! Гляди, какое у меня сердце большое, вниз меня перевешивает! Я же тебе — и того, и этого!.. Считай, снабдил тебя по уши, а ты вот так со мной!.. — Быстро говори, пёс проклятый, пока я тебя не перерезал! — Родной, бля, ну ты чего!.. Давай людьми, тащем-та, останемся, ну! — Рыжий даже зажмурился. Видно, Данковский действительно едва ли похож на человека. — Чур меня, чур! Ты меня не трожь, а я тебе — ого-го!.. Я же тоже в долгах не сижу! Заходи, бери что хочешь!.. Душу порву, и всё тебе!.. Было даже немного жалко на него глядеть. Впрямь ведь боится — Филин-то, если не боялся, то петушился похуже своих молодчиков, строил из себя головореза. Внутри был слишком раним для такого, и чтоб до того докопаться, нужно либо его отпеть, либо самим стать отпетым. Даниил стал таким примерно с новости про А., и если уж решил офицера голыми руками, то бандита решить, будучи вооружённым, — дело быстрое, если до того дойдет… — Балабол ты, Гриф. Зря душу не рви, нет у тебя ни черта… — Данковский вдруг рассвирепел, и вряд ли это было уже блефом. — Дай хоть злобу на тебе вымещу, а? У меня, знаешь, много ее. Видел бы ты, что видел я… Ох, потерял бы ты то, что потерял я! И вы еще, суки, вздумали последнее у меня отобрать?! Ну, держись у меня!.. Для вида взялся за кинжал по-другому, лезвием вперед… Нет, уже не для вида. Всё внутри кипело и бунтовало, но крови больше не должно пролиться. Сейчас нужно просто его напугать, резать бандита совсем не надо, иначе его точно сочтут предателем. Да и он этого не допустил бы, не приверженец же бессмысленного насилия, просто вдруг захотелось увидеть мольбу о пощаде в этих подхалимских глазах. Только занес нож и захотел вместо рыжей пустоголовенькой макушки ударить по стене склада, так сказать, припугнуть, но и этого ему делать не пришлось. У Филина глаза вдруг округлились, едва ли сдержался, чтоб постыдно не заорать, но вместо того схватил Бакалавра за плечи, то ли умоляя, то ли пытаясь остановить. — Пусти меня, а то я тебя, сука, точно порежу!.. — Ладно, тише, тише, тише! Скажу, скажу! Ты только не костоправь! Давай, успокаивайся, ну! — Григорий вдруг перешел на шёпот, взглядом покосился в сторону прозекторской, сглотнул и, пальцем убрав злосчастный нож от своего виска, шепнул: — В Берлоге. Наверное, ещё там, а может, уже не там. Но он если там, то не один. Ты лучше пока у меня посиди, с братвой погреем с дороги, а я со Стахом перетру, авось, Бурах у тебя будет почти скоро, живой и совсем почти не битый… — Благодарю. «Перетру» я сам. — Данковский отстранился, метнулся уже было в сторону Машины, но стало вдруг совестно. Вернулся к напуганному бедному бандиту, едва ли пришедшему в себя, и похлопал того по плечу. — Извини, Гриф. Ты ни при чём, мне совсем нехорошо… — Знамо, что я ни при чём… А вы, с обоих сторон, и на меня — всех собак! — Григорий обиженно кивнул, уже намереваясь зайти к себе. — Вижу, что ты плохой совсем, но ещё раз на меня мой же презент наставишь — клянусь, тунатолох, я стану мстительной птицей!.. Да не только тебе, я вам всем покажу!.. Не вам, нелюди, на моей железке шпалы тасовать!.. — Послушай, что насчет них — не имею понятия. Я же просто стал свидетелем ужасных событий, нет, прямым участником… — Ага-ага, брехня! Я, да я! — Гриф для верности спиной встал к приоткрытой двери склада и косо посмотрел на своего мучителя. — Слышали мы уже, что ты в Столицах вытанцовываешь! Дуй отсюда, Шабнак! Я то к тебе один такой, с душой, а ты — вот так… Лучше тех напугай — два из ларца, да под ручку двое, — а то фляга свистнула, аж отсюда слышно! На Бурахе, видать, сегодня свет клином у всех сошелся… — Догадываюсь, у кого. Спасибо и до встречи. Филин ушел, что-то проворчав и хлопнув дверью склада. Послышалось, как закрылся на щеколду — и снова перед Бакалавром запирают двери. Да и чёрт с ним, есть дела поважнее. Пробежал через склады, подбирая безразмерные рукава заводской фуфайки и придерживая в кармане нож. А будь, что будет — вот ему уже не всё равно! Последнее, что у него осталось, и то хотят отобрать. Интересно, конечно, почему же, но он догадывался. Предательство в этом Городе не любили, и пусть сам Бурах таковым поступок Данковского до сих пор не считал, у Лары со Стахом наверняка иное мнение. А может, дело в другом? Думают, что Даниил опять на своих плечах принесёт Инквизитора? Или чего похуже — хвост Властей? Оно, конечно, может быть, но вряд ли. Почему-то теперь казалось, что отправь Власти к нему ещё одного Инквизитора, то случится так же, как с Карминским. Комиссары, конечно, человекоподобные существа преданные, но голова на плечах у них есть. Если так случилось с Карминским и Манном, то, видимо, у Данковского талант таки обвораживать людей, при чем таких кровожадных, то так случится и с остальными. Или его просто прихлопнут — но не Город же сжигать!.. Больше таких индивидов, как Марк, не осталось, там если и будут действовать, то по тихой… Уже по рельсам подбежал к Берлоге. Спустился по сугробам с насыпи, подбежал к железной двери, подергал ручку — очевидно, закрыта. Подолбился сразу с ноги, по ту сторону послышалось шорканье. — Кто?! Пристрелю! — с претензией спросил девичий голос, и Даниил вдруг решил смолчать. Натянул капюшон куртки мясника, застегнул манишку — вкупе с обожжённым лицом и обгоревшими волосами, того гляди, не признают. Рукой специально постучал в полголовы выше. Может, сработает. — Да кто там?! — И Равель начала отпирать дверь. Сначала на Даниила выглянуло дуло карабина, лишь затем она в небольшую щель. Он молчал, прищурил глаза, пытаясь лишь одними ими состроить что-то степное. Чувствовал, как за эти дни пролегли морщины, как в них собралась копоть. Может, поэтому поверила и не признала. — Иди давай, яргачина вашего дома нет! Кышь! Как у вас… Хуйга ябаш! — ломано послала его, как Данковский догадался, и попыталась захлопнуть дверь, но он поставил ногу, помешав. — Да какие же вы… Стах! Иди сюда!.. — Форель, что такое? — Вместо Стаха за ее спиной образовался Бурах и как застыл, увидев «степняка». Лара не обратила внимания, но вот Даниил заметил на нем впервые настолько шокированное выражение лица. Голубые глаза расширились — точнее, только один глаз, второй как был травмирован, так таким и остался, — проползли морщины на лбу от поднятых бровей, рот приоткрылся в изумлении. То было на доли секунды, но Данковский старался не отводить глаз и показать ими что-то максимально доходчивое. Благо, эмпирическое от Бураха никуда не ушло. Он рукой постарался мягко отодвинуть Равель от двери, но та с силой её захлопнула — танатолог едва ли успел выдернуть ногу. Менху вот успел поставить руку, но она прижала её. Он прошипел, но ладонь не убрал. — Блять… Лара! Ко мне это, ну! — По ту сторону слышалось приглушенное шипение. — Дверь!.. Отпусти!.. — Ага, разбежалась! Стах, иди сюда!.. Даниил сглотнул. Вот Стах наверняка его узнает, почти три месяца виделись чуть ли не на ежедневной основе в Госпитале, и вряд ли тот забыл его за год. — Лара, дверь! — Равель, видимо, отошла от неё по ту сторону, и дверь, скрипнув, открылась. Гаруспик вынул руку, и она ее снова захлопнула. Дальше уже было едва слышно: — Дай ты Рубину поспать! Пусти на пять минут, у нас там… — Что у вас?! У быков хвосты недокручены?! Марш вниз, а то Стаха точно позову!.. — Пожалуйста, тише! Обещаю, пять минут!.. Или ты хочешь, чтоб я опять по кустам прятался от них?!.. Меня же только полгода назад приняли!.. Данковский отошел от двери, оперся спиной о стену заброшенного завода. Голова гудела, руки продрогли от холода. Приспустил манишку и заметил, как на ней отпечаталась сажа с лица. Погрел руки о дыхание и даже в ушах почувствовал, как сердце колотилось. Зверем всё время была Равель, а не Бурах. В отрыве от ситуации, он бы её зауважал — столько любви к другу и столько внутренней командирской мощи. Сразу видно, чья дочь. Но сейчас он думал лишь о том, как бы не ворваться, раз уж дверь не на щеколде, и не решить всё прямо там. Конечно, без поножовщины, — с Грифом он просто хотел ускорить ситуацию, ну и почувствовать садистическое удовольствие, — но объясняться сейчас, тем не менее, ему не хотелось. Перед Бурахом, разве что, можно и объясниться, а на остальных ещё надо скопить сил. Теперь истории про бурлески не прокатят, тем более после угроз Грифу, нужно что-нибудь покрупнее… — Тёма! — Железная дверь приоткрылась, и Даниил почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Снова прикрыл лицо. — Только попробуй мне учудить!.. Я же слышала локомотив! — Лара, всё хорошо. Говорю же, это Айрат с Застроек, — успокаивающе говорил тот, выходя из двери спиной. — Я обещал ещё неделю назад посмотреть его мелкого. Ты же знаешь, мальчишка у него слабый… — Всё, иди уже! Не надо мне тут историй про больных детей! Пять минут! — сказала та, с подозрением глянула на «Айрата» и закрыла дверь. Выдохнули, посмотрели друг на друга. Прошло мгновение, может, немного больше — только на лицо Гаруспика стала наползать улыбка, как дверь распахнулась. А за дверью в проходе снова стояла Равель с дулом наперевес: — Нет, погоди-ка, он мне напоминает!.. — Бежать есть силы? — Бурах улыбнулся Данковскому, переглянулся с ошалевшей от таких слов Равель и вдруг, схватив того под локоть, рванул, что было мочи. Данковский ожидал услышать выстрелы в спину, но прозвучало лишь девичье ругательство. Слышал, как та снова начала звать жениха, но теперь было спокойно. Он улыбался и бежал за Бурахом, хотя ноги подкашивались, рана жутко саднила и грозила вывернуть голеностоп. Так и прошмыгнули в Сырые Застройки, а уж оттуда пошли медленнее. Говорить пока не решались, да и останавливаться было боязно — топали по улицам быстрым шагом, и иногда Даниил на себе чувствовал взгляды, в основном, степные. Те словно видели сквозь куртку, с интересом рассматривали все тонкие линии его душевной организации, но он теперь не чувствовал чего-то и отдаленно враждебного. Просто интерес, как к чужаку, но было радушие, как к гостю или, наверное, даже не как к гостю. Теперь это его дом. А если его домом будет, к тому же, дом Гаруспика, эти милые смуглые лица он будет видеть и того чаще — всякие Айраты с Застроек с больными детьми будут приходить, как с добрым утром. Если сам станет врачом на тех же правах, будет видеть чаще и того. Подошли к Молчащему дому. Разбитые окна были заколочены фанерой, у новой горки сидели Спичка и Мишка — первый без шапки, за что его тут же отругал отец, а вторая была закутана прямо как дочка северных народов. Шубка не с её плеча, невероятно огромная, валенки, шалью обмотана вплоть до глаз. Слушая нотации, Спичка подошел, с интересом поглядывая на знакомое лицо, измазанное в саже и крови, а вот Мишка встала, как вкопанная. Артемий шепнул им, чтоб те пока поиграли с Кларой, а вечером он им всё расскажет и даже не накажет Спичку за отсутствие головного убора. Не накажет, но впредь будет трогать уши, когда тот будет заходить домой с мороза. Насупив нос, мальчишка взял под руку девчонку, и они пошли в сторону Приюта. Мишка же неотрывно глядела на Даниила, пока они не исчезли за углом. — Она испугалась? — спросил Данковский и, приспустив манишку с лица, вдохнул холодный воздух. — А? — отпирая дом, Бурах глянул на него и с улыбкой продолжил. — Нет, просто не узнала тебя, наверное. А может, просто испугалась, да и я рассказывал, что будешь жить с нами… — Всё-таки буду? А то Лара и Стах… Артемий, отперев дверь, глянул на него так, будто он сказал несусветную глупость. Вошли в прихожую, но раздеваться Даниил не торопился — всё глядел на улицу, в сторону Заводов. Мерещилось, что вот-вот из переулка выйдет дурной «лысый могой», недовольный тем, что его таки разбудили, и дочь военного с дулом наперевес, недовольная… ясное дело, чем. Бурах, однако, закрыл перед ним дверь — видимо, ему самому было дискомфортно. — Не неси ерунды, — повернул Даниила к себе за плечи и начал расстегивать заклепки у того на фуфайке. — Что они мне, указ? — Ну, ты перед Ларой так оправдывался… — Ясное дело, она ж злая с карабином стояла, — Артемий изогнул бровь, но затем расслабился и, стащив с него тяжелую мясницкую куртку, обнял. — Я скучал по тебе. Пообнимались, однако, недолго — вскоре Гаруспик начал перебирать его волосы и заметил, что те опалены. Метнулся взглядом к лицу и заметил угольки вместо бровей и ресниц, размазанную сажу с кровью на лице, ссадину на губах и скуле от офицерского ботинка. И только тогда, видимо, к нему пришло осознание, что пережил Даниил — не распятие, конечно, но могло кончиться хуже. — Не понял. Это тебя или ты? — нахмурившись, спросил он, рассматривая окровавленную вдоль и поперек рубашку, корки засохших слизистых, мозгов и прочих непотребств на руках Даниила, сбитые и содранные костяшки рук, сколотый передний зуб, и, как Данковский снял ботинки, еще и перевязанные ноги. — И я, и меня. Уже легче, жить буду… — Давай наверх, — послал его Бурах, уже ковыряясь в дорожной аптечке на кухне. — Посмотрим тебя, заодно и расскажешь все. Поднялись к душевой комнате, набрали воды в ванную. «Распаковывать» Данковского оказалось тем еще занятием. Почти вся одежда прилипла к телу, и там, где ушибы и раны, было особенно больно. С ногами пришлось повозиться. Поставили морфий, и как Бурах коснулся работы мясника-из-поезда, Данковский невольно взвыл. Ступни пережало так, что были синие примерно с щиколотки, марля полностью пропиталась кровью и снималась сродни гипсу и прилипла к перебитым сухожилиям, как оказалось. Артемий поцокал, как услышал про огнестрельное ранение, и начал работать. Даниил ему рассказал всё, и не только про четырнадцатое декабря. Рассказал про всё с тех пор, как кончилась эпидемия и как он уехал из Города на двенадцатый день тогда, два года назад. Как хотел по приезде в Столицу лечь в дом для душевнобольных, как спал вплоть до начала года в пустой квартире, где из мебели был лишь стул, матрас и обветшалая, еще прошловековая тумба, в которой Даниил хранил сокровенные бумаги. Как под новогодний праздник к нему заявились А., П. и С., как поздравляли с победой над эпидемией в захолустном городке, а с чем поздравлять-то? Он опять потерял идею, потерял Многогранник. И не сказать, чтобы П. и С. поверили в историю про Башню, — переглянулись, мол, умом тронулся наш шеф, что ли? — а вот А. поверил и восхитился примерным наброском Даниила настоящего чуда. Сказал, что это действительно был бы прорыв, и с тех пор он стал Данковскому ближе, нежели двое других коллег. В итоге он перебрался к Даниилу, обосновав это тем, что тот точно сойдет с ума в пустых стенах, и оказался прав, только Бакалавра это не уберегло. С каждым днем ненависть к Властям становилась шире и глубже. Сны, очень много снов про Эпидемию — с первого по двенадцатый день, особенно часто повторялись сны с участием Артемия, а на Артемия он таил злобу вплоть до того момента, пока не заимел себе новую манию. И новая мания появилась в тот момент, когда А. вернулся к нему избитый и подстреленный. Говорил ему бежать из Столицы, хоть куда, только бежать — Власти, как оказалось, до сих пор думали, что Даниил умер от песчанки, и решили покончить и с его коллегами. Купили билет сначала Данковскому, но тот вместо себя посадил на поезд А. и отправил того в Рельск, где жил бывший директор института Ламарки, у которого они, будучи еще в составе Танатики, демонстрировали воскрешение мертвой женщины. А сам Данковский начал планировать месть. Так он и прожил оставшийся год в чердаке над прачечной, так начал собирать небольшие группы оппозиции в коллекторах Столицы, так он и дошел до выступления на площади и… убийства троих ветеранов, которые устроили ему засаду. Ветеранам было едва за тридцать, только вернулись из Карстовых Брод, и для них было откровением услышать правду о Властях, пославших их на верную смерть, потому пригрозили разогнать и Данковского, и его шайку, и пострелять, если вдруг те будут против. Даниил против не был, опередил их, и после этого к нему на хвост сел Карминский. Он и сам знал об этом, не только из письма А., который явился в Столицу с первым же поездом, которого Марк, как тот сам рассказал позже, нашёл. Нашёл, но не подошёл, лишь понаблюдал — в Рельске оказался вовсе не Данковский, на имя которого был куплен билет. Впервые после суток под морфием он тыкнул пальцем в небо и не попал, и именно тогда танатолог его зацепил, обыграл, сам того не подозревая. Будь он, возможно, расторопнее и предложил бы революцию еще тогда, то взяли бы Властей неожиданностью. Однако Аллигатор, вернувшийся в Столицу, торопил Даниила, даже проводил того до Станции, выглядывая хвост. Взял тому билет почти не глядя, но поклялся, что точно не в Город. И Даниил действительно должен был ехать в Шхеры, но когда посмотрел на билет после посадки во второй раз, тот чудесным образом поменялся на «Город-на-Горхоне». Поздее Марк признался, что билет и поезд он подменил — ясно, как можно подменить билет, но как подменить поезд и его путь?! На это он просто очень хитро посмотрел и сказал, что это максимум, что он мог сделать, чтоб достать Даниила, а тот даже своим ушам не верил, как такое можно сотворить. Но Карминский по своей природе был настойчив и терпеть не мог проигрывать. Если уж цель ускользнула из его рук во второй раз, нужно было отправить ее хотя бы в зону досягаемости рук Инквизиции. И когда Карминский сам уже прибыл в Город, то уже не видел исхода, при котором Даниил вновь бы согласился на революцию. Слишком свежа рана испуга за себя и за троих коллег-близких, он слишком пуст, слишком подавлен и мертв изнутри. Потому ждал, когда у Данковского появится ниточка воскреснуть. Попробовал с ним поговорить разок, но увидел лишь тень Бакалавра вместо Даниила Данковского и решил пока не трогать. И ждать было верным решением — вскоре, как танатолог начал проводить больше дней с менху, старые раны позабылись, открылось второе дыхание, едва дышащее, но оно было. Карминский аккуратно прощупывал почву, общаясь с Гаруспиком, помогая ему, — например, тогда, во время бунта в Термитнике, или когда дал пару советов за фляжкой коньяка, — по поведению, движениям, мимике наблюдая за тем, как в нём откладывается Данковский. Грубо говоря, Артемий был зеркалом, и Даниил отражался где-то с обратной стороны хрусталиков глаз и сечений его души. Вот так Карминский и наблюдал за Данковским, не показывая головы и даже не говоря с Бурахом о нем. — Погоди, а как это… Ладно, я все равно не пойму. — Артемий искренне пытался понять объяснения Даниила насчет того, как же на самом деле думал Марк Карминский, но, сдавшись, просто продолжил бинтовать его ногу. Бакалавр шипел, сам телом лежал в ванной, отмокая, а Гаруспик нависал сверху, поддерживая ступню над водой и перематывая. — Видимо, как ты говорил, потолок у меня низкий, даже представить и осмыслить не могу. — Как бы объяснить… — Даниил, однако, недолго думал. — Это как линии, но Инквизиторские. Только ты видишь или чувствуешь именно линии, а Карминский срезы, как при… Видел презентацию магнитно-резонансной томографии? Примерно оно так, рассматривает слои твоих мыслей и воспоминаний. И он одновременно в них видит всё твое прошлое, всего тебя в настоящем, и все вероятности твоей судьбы в будущем… — Это от морфия такой угар появляется, или от лоботомии? — Бурах улыбнулся, но ответа на свой вопрос не получил. Данковский предпочел считать его риторическим, даже улыбнулся. — От ретрофренологии, — скептически закатил глаза Даниил. Артемий ему не верил, хотя сам постоянно ссылался на свои степные поверья. — Может, сделаем тебе такую? Ему вредность она привила, а тебе, наоборот, отнимет… Он рассмеялся, и на том Бакалавр решил закончить тему с мышлением Карминского. Вряд ли он расскажет Гаруспику о том, что же сказал ему Инквизитор при смерти и какие выводы насчет его нормальности сделал танатолог — самому бы забыть то, что запомнил. Рассказал, как Марк, после щекотливой ночи в Омуте, почувствовал, что теперь Даниил уж точно взял себя в руки, пришёл в Госпиталь и предложил ему переворот. Данковский же, как сам потом проанализировал, был готов только в тот час и не более, и то просто потому, что думал о плохом и отвлёкся от работы. Хотел взять себя на ментальную диету, но сорвался — срывов у него никогда не было больше одного, поэтому, не приди Марк ровно в тот час и не раздражай его своей болтовней, может, Даниил и никогда больше не согласился бы на Столицу в целом. Но он предугадал, пришёл, покопался в нем полторы минуты и заранее почувствовал, что тот согласится. Остальное было театром, а театры были единственным увлечением Марка кроме двух собственных идей — служения и пожаров. Но Даниил до его последних слов не понимал, что был, на самом деле, «над», а не «под», что Карминский ему служил, а не наоборот. Одно его слово, и они бы строили шалаши из глины и палок, а не делали переворот. Если бы, конечно, это самого Данковского достаточно увлекало, а Марку было особо не интересно, чем увлечься. Главное, чтоб направили, и чтоб направляющий горел своей идеей, как любимые пожары Инквизитора. Кроме фениксов в своей жизни ему ничего и не надо было. — Поздно ты спохватился. Ну, земля ему пухом. Давай, перерыв от информации пока что, открывай рот, — сказал Гаруспик и покачал головой, рассматривая выбитый зуб в чужом рту. — Ты знал, что у тебя челюсть сломана? — Что? — То. Треснута. Жаль, но это к Стаху. С костями у меня всегда плохо выходило, я не хочу у тебя напортачить. — Улыбнулся, погладил того по подбородку. — Выбитый зуб — это, конечно, плохо, а вот сколотый тебе идет. Суровый стал сразу какой-то более, что ли. Может, не будем чинить? — Конечно, Артемий, как я вообще мог обратное подумать? — Переигрывая, Даниил спаясничал. — Будем, конечно, как со Стахом уладится… — Да сегодня и уладим. Он-то отходчивый даже тогда, когда злится по-крупному, это Форель злопамятная… Рассказал, впрочем, и как прошел этот год в Столице, но скудно и без подробностей — уже вспоминал недавно, свои же раны не хотелось ковырять. Рассказал и про четырнадцатое декабря… Даниил уже сидел на скамейке у ванной, обсыхал. Нагой, но все это время ни один, ни другой особого внимания на наготу не обращали. Бурах сидел рядом, кивая, периодически поджимая губы и хмурясь. Особенно тогда хмурился, когда Данковский рассказывал про убийство Карминского, про кровавый раненый рот на его шее, про то, кто их всё-таки сдал, как хотел сбежать в Город вместе с А., но поздновато опомнился, про то, как прибил голыми руками военного. И как дошёл в своем рассказе до степняка, так Бурах и расслабился. — Да уж, Аллигатора вашего жалко. А вот Карминского не очень, — Артемий, предчувствуя конец исповеди, решил вставить своё слово. — Может, и подружились бы. Ну, с другом твоим. Что уж поделать… — А потом я сложил журавлика, — сказал Даниил, перебив рассуждения Артемия, и тут он непонятливо выгнул бровь. — Журавлика? — Ну… Мне кажется, что это означает что-то такое… а, неважно, — отмахнулся, лег тому на плечо и, закрыв глаза, потёрся виском о чужое тело. — Неважно. Собрал, значит, теперь уже не важно. Артемий гладил его, приобняв за плечо. Свитер щекотал голую спину, но Даниил уже даже и не думал о таких мелочах. Теперь всё было хорошо. Теперь всё кончилось. Вода из крана капала на чугун старенькой ржавой ванны, отдаваясь эхом в комнате. Бурах приглушил керосин, и приобняв Даниила, начал легонько покачиваться с ним в такт капель. Так Данковский и задремал почти моментально — всё это убаюкивало. Вдруг, сквозь сон вспомнились слова Марка о журавлике. «Когда соберёшь его — ты, наконец…» — Тёма. — Да? — Я выиграл? Поцелуй пришелся куда-то в макушку. Ответ он и без того знал, но эта пауза немного нервировала. Вспомнил вдруг, как в одни моменты собирал злосчастное оригами чуть ли не до конца, как в другие — только до половины, в иные едва ли мог начать. Может, это тоже что-то значит? Может, это показывает то, насколько Даниил дальше от того, чтоб, наконец, победить?.. Или просто стоит перестать выдумывать смыслы там, где их нет? Да, точно, никакого смысла в этом нет, очередная пустая обсессия. Может, просто стоит уже начать жить? Идеи подождут, они бессмертны, а вот «человечие» не бессмертно. И может, оно и к лучшему? Да, точно к лучшему. Так оно ценнее. Подумай о таком Данковский пять или десять лет назад, не было бы Танатики. Может, он давно победил бы, а может, оказался бы в ничьей. Но ничего этого не было бы, и не было бы наверняка его самого. Это теперь он понимает после того, как убил себя в себе. Тогда бы не понял и просто отупел. Отупеть это, положим, хорошо, но Даниил, пусть и устал от самого себя, такого бы себе не простил. — Да, ты выиграл. Всех выиграл… — нежно сказал Артемий и пригладил его по плечу. Даниил понял, что улыбается так широко, как не улыбался давно. Осталось только выиграть несносного Бураха, но это еще успеется. Впереди уже не неделя, не несколько месяцев, и даже не год. Впереди была жизнь, целая огромная жизнь.

***

…Еще один год спустя. 7 января.

— Повод-то какой? — Даниил глянул на бутылку, поставленную Стахом на стол ординаторской. — В Столице празднуют Рождество, кажется… — Рубин искоса глянул на Данковского, и тот натянул на себя неловкую улыбку. — Шучу. У Андрея остались последние бутылки твирина. Прямо последние-последние. Подарил нам, а нам зачем столько? Мне нельзя алкоголь, я либо зверею, либо тупею, Лара никогда твирин и не пила особо. Вот, раритет… Его наголо бритая голова сверкнула в свете от жаровни. Даниил грел о нее руки, обсыхая после душа — рабочий день был утомительный. А Стах подошел к ней, маленькой кочергой помешал угли, затем достал ее, рассмотрел, повертел в руках и со значением показал Даниилу, как бы напоминая об одиннадцатом дне. — Бурах зайдет ночью. Попросил тебе передать, чтоб ты не уходил без него, — сказал и прищурился. — Лара недовольна, но я стараюсь ее переубедить. Если ты теперь действительно к нам надолго, лучше перестать собачиться раньше, чем позже. Но меня-то кто переубедит? Не она с тобой тут до зимы сидела, а я. Предал ты, считай, и меня вместе с Бурахом. — Послушай, если называть это предательством… — Помню я. — Стах скривился, и не сдержав эмоций, злобно схватился за кочергу. Даниил поежился, внимательно наблюдая за её движением. — Я надеюсь услышать подробности позже всё-таки от тебя, а не от него. Может, он опустил некоторые детали, но пока я вижу всё так: со мной и Бурахом ты подружился, что-то ему наплёл про какой-то там огромный год, уж не буду лезть я в ваши взаимоотношения, а потом убежал, сверкая пятками под ручку с Инквизитором. Про Тёму — ясное дело, какого ему было, известно мне всё, он мой друг. Еще и дебил. Верил тебе, хотя самого тошнило от предчувствия. Знал, что врёшь, паскуда такая, и всё равно поверил. Про Лару тоже ясно. Слишком много на себя берет. А я? Воздух совсем потяжелел в комнате. Раньше бы Данковский попросту отказался от разговора, но еще тогда задерживаться в Городе и уж тем более строить прямо «крепкую» дружбу он не планировал. А теперь тут его дом, тут его работа, тут его «человечие». Теперь лишь бы сшить обратно. Может, будь тут Бурах, было бы проще… Стах даже будто бы погрустнел — или это так свет отблёскивал тенями на его лице? — Кто мне-то объяснит, что делать со всеми вами? С идиотами? Вроде как, мне и с самим собой не то, чтобы просто, — сказал как-то совсем отчаявшись. Наверное, это не просто свет. — Мне какого было видеть его кислую рожу целый год? Какого было стабильно раз в месяц высматривать с ним поезд на Станции? Хрен знает, каким трудом разговорил его спустя время, а потом его и не заткнуть было — тебя тут, вроде, и не было, а вроде в печенках уже присел. Я тобой сыт по горло за год, и уж думал, что отлегло, а ты явился! Я знаю всё, Даниил, и скажу тебе так — не совестно тебе, а? Не отвечай, вижу. То-то же, и слава богу — не убил в себе до конца человека. И Гриф мне тут тоже рассказал кое-что… Я не железный, сопереживать умею, и такое у меня отвращение к твоей появилось, что хочется взять, пока Тёма не видит, и вот этой кочергой тебе!.. — Я прошу прощения. Искренне. И за Гаруспика, и за Лару, и за Грифа. Я всё расскажу, как сам до конца переживу случившееся. Я признаю, что зря я так, но я иначе не мог… Стах устало выдохнул, оставил кочергу в покое и подошел к вешалкам. Начал натягивать на себя фуфайку, поглядывал на часы. Данковский почувствовал небольшую вибрацию от стен и даже пола. От дискомфорта не осталось и следа, улыбка сама наползла на лицо — он пришел. Сейчас выслушает нотации Лары, Даниил дослушает нотации Стаха и они, наконец, проведут время в обществе друг-друга, забыв о том, что случилось… — За Лару не извиняйся, у неё после смерти отца тяжело всё. А за Грифа… за Грифа, положим, тоже. — Стах вдруг повеселел и подмигнул. — Ему полезно. Как он тогда, у складов — бля, родной, я тебе ого-го? Я ржал так, что плохо было, как узнал. Да и с Ларой забавно вышло. Интересно даже, каким замызганным ты припёрся, что она сначала тебя не признала, да и Бурах-то врать совсем не умеет. «Айрат», тоже мне… Давай, до встречи. Надеюсь вскоре снова стать друзьями, Даниил. Если нет — перекусаемся все. Опять. Кивнул ему и вышел. Друзьями? Сильное слово, однако. Что, они действительно записывали его в их число год назад? Тогда, когда позвали в кабак справлять день рождения Артемия? Или, может, Стах таковым его начал считать во время бунта? Или, может, уже тогда, когда его пригласили на помолвку? Кто знает, теперь уже всё равно. Теперь статус ему нужно будет заслужить, а тогда он получил его чуть ли не просто так, просто за своё ежедневно возникающее лицо. Как открылась дверь в ординаторскую, снова зашла сначала спина Бураха. Он всё ещё о чем-то говорил с Ларой: — …Форель, я тебя с первого раза понял, — уже сойдя на ворчание, отвечал Гаруспик. — Мне нянька не нужна, оставь меня. У тебя, вон, целый дом подопечных и лысый лоб голодный… — А давай я сама решу! — кричала та с противоположного конца Госпиталя, уже ближе к выходу. — Если нянчусь, значит ребенок ты большой! Бестолковый ты!.. А Стах толковый, с ним никаких проблем не возникает! И не лысый он, а бритый!.. — Во-во. Слышал? — откуда-то с холла слышался голос Рубина. — Я толковый и бритый. — Ага, куда уж мне до тебя. Доброй ночи, — напоследок сказал Бурах и, зайдя наконец, закрыл дверь. Еще с полсекунды смотрел в пустоту, облегчённо выдыхая, затем перевел взгляд на Данковского. Вымученно улыбнулся, снял шапку с головы, небрежно кинул ее наверх гардероба и, подойдя, поздоровался. Данковский тут же встал, обнял его и почувствовал запах морозной улицы от холодной зимней куртки. По его голове проехалась чужая ладонь, поглаживая, но как-то смущенно и неловко. — Всё не могу к тебе привыкнуть, — сказал Бурах полушепотом. — Долго тебя ждал. Долго представлял, как это будет. Даже не думал о том, что можешь не вернуться… — Настолько был во мне уверен? — усмехнулся Даниил. — Стах уж рассказал. Я даже и не думал, что ты меня ждёшь. Не знал, пишешь или нет, да и куда тебе было мне писать? Я же год под землёй прятался, да и события такие были, что я… Не хочу вспоминать. — Хорошо. — Его поцелуй проехался по уху и пришелся в висок. — Я тоже не хочу вспоминать. Отстранился, грустно улыбнулся, и стянув куртку, подошел к шифоньеру. Достал два бокала — так похожи на Столичные. Даниил, кажется, даже помнит ресторан, в котором разливают в такие. Не удивился бы, если б узнал, что студент-Артемий после единственного похода в подобное место вынес бы посуду. Хотя, два таких же стояло у Данковского в Танатике. Сам он поступил, впрочем, так же, нужно же как-то было отбить неприлично большой счет. Артемий, оставшись в свитере, поставил бокалы на стол. Даниил ожидал, что разольет твирин, но тот убрал его под стол, а оттуда достал уже… — И откуда же ты откопал такое? — Данковский в изумлении приподнял брови, рассматривая виноградники на бутылке с позолоченной этикеткой. — Догадайся, — разлив первые бокалы, хитро сказал Бурах. — Выписал из Столицы еще в том году, после помолвки Рубина и Равель. Думал, к Новому Году отдать детей на утренник с ночёвкой Ларе, позвать тебя к себе. Хотел признаться именно тогда, и понял, что на трезвую мне будет страшновато. Твирин брать не захотел, думал, нужно что-то особенное, да и ты же столько про вино распинался… Даниил решил смолчать о том, что, вообще-то, вино любил не сильно — больше коньяк или виски. Лишь умилительно улыбнулся. Хотя после всего, может, и скажет. А то вдруг Гаруспик запомнит, и Бакалавру придется оставшуюся жизнь им давиться, еще и полусухим. Горькая, неприятная и вяжущая ягодная жижа, но с Бурахом и твирин будет сладким, как мёд. Подколол было Артемия за распитие на рабочем месте, но тот отмахнулся — больных почти не было, так, пара мужиков с переломами после отпускной новогодней недели, да и к утру вернётся Рубин, сменит пост. Он поболтал вином в бокале, посмотрел туда, будто пытался разглядеть что-то необычное, пожал плечами и выпил залпом, как рюмку с водкой или твирином. Даниил даже брови поднял от неожиданности, и в ответ получил закатывание глаз: — Да умею я вино пить. Не люблю его просто. — Тоже? Что ж, в этом мы похожи. — В смысле — тоже? Я что, зря?.. Посмотрели с секунду друг на друга, рассмеялись и, забив обратно пробку, решили передарить потом Стаху и Ларе в качестве ответного презента. На стол обратно вернулся твирин. Даниил так и не остался тогда, двадцатого декабря, у него дома. Было слишком неловко тесниться рядом с детьми. Когда те вернулись, то смотрели на него, как на нечто чудо-юдное, пусть и знали его еще с эпидемии и работы в Госпитале. Данковский решил не прыгать с головой в омут и сделать все постепенно, как у людей. Потому у Бураха лишь заночевал, а на утро вернулся в Госпиталь. В Госпитале Стах, только завидев Бакалавра, отвел того в ординаторскую и совершенно молча смотрел с минуту. Было даже страшновато. Тогда Данковский убедился, что зверь не Гаруспик и не Форель, а Рубин, просто того чтоб довести, нужно совершить немыслимое. Посмотрел с минуту, сказал, что ему нужно отойти и у входа встретил уже менху. Разговаривали те около часа, Даниил даже успел принять пациентов. Стах вернулся с гематомой в пол-лица и сказал, что пока с Данковским взаимодействовать не намерен. Даниил было подумал, всё, ампула, закадычные друзья разодрались, но оказалось, что Рубин навернулся с лестницы, когда хотел было схватить Бураха за грудки — так сказали они впоследствии, но Даниил этому слабо верил, они же оба лёгкие на ссору. Так вплоть до Нового Года, и играли в молчанку. А там, хотя патанатом к танатологу уже подтаял и даже не чурался отметить с ним и Бурахом праздничную ночь в Госпитале, в ординаторскую ворвалась Лара и чуть было не запрыгнула с кулаками на Данковского. Тогда-то и пришлось Гаруспику рассказать все, что должен был сказать Бакалавр. Он не знал, с чего начать, да и страшно было в целом что-то говорить свирепой дочке капитана. Гаруспик рассказал сжато и кое-где неверно, но зато прибавил героизма к персоне Данковского в некоторых моментах, и после этого Лара решила, что Даниила не существует и стала целиком и полностью игнорировать его. Это к лучшему. Даниил толком так и не решил, оправдана их злоба или нет. Да, Стах был прав — весь год Артемий был сам не свой. Окислился, замкнулся, даже одно время без сил пролежал неделю, а это вообще ему не свойственно. Рубин еще терпел, понимал, что к чему, а вот Лара была уверена, что Даниил совершил нечто ужасное и сбежал из Города, как с места преступления. А когда появилась весточка от Блока о его возможном возвращении, надумала себе конвои Инквизиторов и полчища военных, что обязательно поедут за сбежавшим Данковским, и хотела на Станции чуть ли не баррикады строить. Эпидемия оставила брешь на ее нервах, и она, как ей позволяли силы и полномочия, старалась сделать все возможное, чтоб уберечь свою семью, друзей и Город от возможной катастрофы. Даже обращалась к Сабурову и почти того уговорила встречать Даниила сразу дулом в поезд, но заявилась Клара. А Клара, точно не уговорённая на этот шаг Бурахом за возможность отвесить его мясницкой персоне подзатыльник, поговорила с ними о чем-то — неизвестно, правда, о чем, оба не рассказывали о словах молодой провидицы. Однако что Сабуров отказался хотя бы в каком-то ключе обсуждать танатолога, что Равель решила ограничиться лишь безопасностью Бураха. «Ну с ним-то точно случится что-то, он же мастер искать неприятности!» — все её аргументы Стаху. А ему можно было бы и не аргументировать, он в принципе боялся пойти против невесты, потому сначала по-доброму пытался уговорить Гаруспика не встречать Бакалавра, чтоб тот понял, что его не ждут и либо вовсе уехал из Города, либо бы спился где-нибудь в Омуте и помер с горя. Но встретив сопротивление, уже у него сдали нервы с давления от обоих сторон и он решил переждать наступление Данковского в Берлоге. К слову, он прекрасно слышал, как его звала Лара, как Гаруспик с ней препирался о некто-Айрате, догадался, кем же этот Айрат был на самом деле, но он решил, что тут уже не его ума дело и пустил ситуацию на самотёк. В конце концов, ответственность на себя он принял лишь из-за негодующей жены. В целом, против Даниила он никогда не был, лишь таил обиду на него из-за того, что баламутил воду. Неспокойствие Стаху осточертело с конца эпидемии. — От Лары прощения лучше пока не ждать. Считай, тебе тогда с твоим бурлеском повезло, — сказал Артемий, как они осушили, по меньшей мере, полбутылки твирина. — Теперь ей нужно либо время, — очень много времени, — либо достаточный повод, чтоб ты ей снова не мозолил глаза. — Повод — это чтоб она впечатлилась? — Вроде того. Чтоб сильно впечатлилась, — сказал Бурах и полупьяно кивнул сам себе. — Может, рассказать ей тогда о… о нас? — спросил Даниил неуверенно, но у Артемия и сомнений не было: — Хочешь, чтоб она мыло из тебя сделала? — С особой интонацией сказал он, и видя, как потускнел Даниил, успокаивающе улыбнулся. — Шучу. Узнает рано или поздно. Может, и впечатлится. Может и простит, а может и мыло. Просто тебе бы в тот момент рядом не быть, да и мне тоже… — Что, тоже мыло? — Нет. Начнет меня еще сватать, желая выгнать все «неправильные» мысли из моей головы… — Его передернуло и он махнул рукой. — Сменим тему, успеется еще с ней. В крайнем случае, пригрожу ей, и тогда придется разбираться уже со Стахом — такого он не потерпит. Поколотим друг друга, а может, и мирно решим. Там проще, ему-то всё равно будет. Тему сменить удалось. Даниил, кажется, понял, почему Артемий раньше не позволял себе выпивать вволю — язык у него развязывался умеючи. Рассказал, как отец его порол ремнём, да так, что стёкла дрожали от детского визга. Как Артемий как-то раз принес домой кота, а Исидор его заставил унести обратно, объясняя тем, что у маленького Тёмы аллергия. Аллергии, по воспоминаниям Гаруспика, тогда у него еще не было, но то ли ему ее накаркали, то ли предвидели, то ли так ему тот черепаховый кот с подпалинами въелся в голову, что развилась на нервной почве. Таких он больше в Городе не видел и после не возлюбил кошек в целом. Когда поймал Мишке котенка, то бездумно тащил его под курткой всю дорогу до Приюта, а стоило бы на вытянутой руке с нашатырными затычками в носу. Как отнёс, понял, что ни единого признака аллергии у него не оказалось. Что, с годами ушла? Непонятно. Ещё помнил, как подвыпивший на степной праздник отец посадил Артемия на бычка на потеху народу, — а Артемий тогда едва на ногах сам держался, был совсем маленький. Бычок попался норовистый, испугался и скинул мальчугана прямо в Горхон. Примерно тогда и научился плавать — отец лишь с интересом наблюдал, всплывет или нет. От такого у Даниила даже волосы на голове зашевелились, но его успокоили: — Ну, это я тебе самое отъявленное рассказал. Мой отец тоже не святой, у него были и свои минусы, и свои плюсы, — Бурах поболтал твирином в стакане и улыбнулся. — Матери у меня не было, умерла при родах, и он был, можно сказать, и за себя, и за нее. Штопал одежду, готовил, учил меня разному. Часто ходил за меня разбираться — то окно я разбил, то поколотил кого-то на пару со Стахом и Грифом, то забрался в чужой сад и натырил ранеток. Всегда был на моей стороне, меня даже называли избалованным. Учил меня разному, и если мне что-то нравилось, вволю давал заниматься. Знаешь же, что я рисовать умею? У нас красок в Городе мало продавалось, так он из Столицы выменивал. Дорогие были, жуть… — Не подумал бы — ты, и рисовать… — Данковский довольно улыбнулся, вспоминая неуклюжий Собачий Вальс. Что, из-под этих рук может выйти еще что-то? — Архитекторы, может, обзавидовались бы. — Не ёрничай, Ойнон, с линиями я всегда дружил так или иначе. Наследственно, ну или особенность это моя… И протянув руку, провел ей от кончика среднего пальца Даниила к запястью, к локтю и выше, забираясь под свободный рукав рубашки. Данковский сглотнул, чувствуя, как линия тянулась приятным током, моментально расслабляя мышцы. Похоже то ли на ласку, то ли на иглоукалывание. А Артемий глядел на него с довольной улыбкой, ткнул куда-то в основание брахиалиса у сгиба локтя. Кто ж знал, что именно там у Бакалавра пережимало от долгой бумажной работы. — Ладно, может, я поверил, — со смешком сказал Данковский. — Продемонстрируешь потом мне искусство, как потеплеет. Пленэр, или как оно… — Зачем ждать? — Бурах привстал, зашел к Данковскому со спины и, поставив пальцы у основания шеи, провел рукой, как по хорде, вверх к затылку. — Какая разница — лист или тело, кисти или пальцы… — Тут ты прав, — Бакалавр полуприкрыл глаза от приятных прикосновений, но затем, скинув руки с плеч, поднялся со стула, встал напротив и заглянул в чужие глаза. — Но я, знаешь ли, тебе не девица какая-нибудь нецелованная, со мной можно и не издалека… — Ты о чем? — Гаруспик непонимающе похлопал глазами, но затем до него дошло. — Ну, знаешь, я и не думал… Я же, это… Ну, может, так и выглядело, но я не с тем начал… Даниил выжидающе глядел на оправдывающегося пьяного Артемия, что едва ли стоял прямо, не хватаясь при этом за стол, и его это развеселило. Подошёл к подоконнику, сел, чтоб поравняться ростом, и дождался, пока менху неловко сделает шаг к нему. Положил тому руки на плечи, погладил напряженную крепкую трапецию, спустился ладонями на спину и улегся лицом в чужое плечо, обняв. В голове был полный сумбур из прожитых последних дней. Иногда хотелось стреляться, но как начинал думать о встрече с менху, так отходило ненадолго. Может, он бы и запил, да алкоголь был тошнотворным в одиночестве. Ни туда, ни сюда, как не пришитый. — Мне тяжело, но с тобой я впервые смог расслабиться за несколько лет, — начал Даниил полушёпотом. — Так хочется иногда приложиться головой, чтоб позабыть обо всем, но некоторые вещи я всё-таки хочу сохранить в памяти. Здесь, пока брил тебя, ночь в Омуте и тогда, когда ты привел меня из степи к себе… Из личного — парочка особенных экспериментов в Танатике, некоторые встречи с Аллигатором, да и всё на этом. Это я не хочу забывать. — Так мало? — Может быть. В жизни вообще у меня было немного откровенных удовольствий. — Он улыбнулся, чувствуя, как ладони яргачина начали поглаживать его по спине. — Думал насчет лоботомии, но там раз на раз не приходится, можно и вконец отупеть, или немного иначе… Представь меня с натурой Карминского — жутко, правда? А с тобой я о многом могу позабыть добровольно, навести фокус на настоящее. Это дорогого стоит, знаешь ли. Приподнял голову, коснулся носом уха Артемия. Поцелуй, настолько нежный, на который Даниил был способен, пришёлся в щеку, сместился на подбородок, и губы сами нашли другие губы. Едва ли ощущалось прикосновение, такое оно было — мимолетное, эфемерное, почти неощутимое. Но в этом поцелуе было столько нежности, сколько не было в прощании на Станции. Ну, ровно настолько, насколько Данковский был в принципе способен. Гаруспик переместил ладонь со спины на шею, поддерживая голову Бакалавра, нежно провёл пальцами по волосам. Его губы были еще большим художником, нежели руки. С таким уровнем искусности и нежности мог, наверное, поцеловать только он, Даниил едва ли мог ответить ему тем же. Наверное, его ролью действительно была любовь. Иначе как можно так по разному ее выражать и уметь так филигранно в нужный момент сделать то или другое? Для Данковского это была какая-то непроходимая тропа, а для Бураха что-то на уровне естественного, и без того понятного сигнала. — Я тебя тоже люблю, — прошептал Даниил так, что едва ли сам слышал, но, видимо, этого было достаточно. — И я тебя, — ответил Артемий, улыбнулся и умилительно посмотрел на него, нежно прикрыв голубые глаза. — Давно хотел, чтоб ты мне это сказал без «наверное». Даниил упал тому на плечо головой, обнял, стараясь сжать так, как мог. Резко в голове возникло всё то скучание, о котором он забыл на целый год несостоявшейся революции. Мозг слишком был занят делом и никак не исчезающим Карминским, Гаруспик там не помещался. А сейчас поместилось всё то, что было отодвинуто на задний план, и поместилось будто бы разом, за целый огромный год. Будто наконец проснувшись от долгого и утомительного сна, Даниил вцепился в него объятиями так, как стоило сделать еще при встрече. От неожиданности и полуопьянения Артемий чуть было не потерял равновесие, но удержал. — Прости, только сейчас полностью дошло, что ты рядом, — со смешком сказал Даниил, утерев прослезившиеся глаза. — Не за что прощать, — Артемий улыбнулся в ответ. — Со мной что-то вроде такого же. Вновь поцеловал Артемия, и уже не так, как в прошлый раз. Жадно впился в чужие губы, руками загрёб волосы, ощущая, как бешено бьется о грудину сердце. Бурах, приобняв и все ещё едва удерживая равновесие, невпопад отвечал, не успевая за темпом Данковского. А тот поцелуями уже сместился к уху, к шее, успевая лишь изредка ловить слухом неловкие смешки Артемия. Но неловкость отступила быстро — так же быстро, как сам Артемий своей «звериной» частью осознал то, что Даниил, наконец, рядом. Хотя… Это раньше бы Бакалавр обозвал эту часть Гаруспика «звериной», а сейчас бы назвал то, скорее, особой лимбической системой или развитой префронтальной корой. Хотя… Нет, это Ид, то самое натуральное Ид. У Даниила же развито до невозможности Суперэго, по вине которого и все его нездоровые взаимоотношения с идеями. Эго подавлено, а Ид практически редуцировано. Он мог питаться только собственной философией, напрочь забыв про еду, сон и секс, как необходимые для живого существа функции, отрезать любые иные желания в угоду мысли. Вот что, наверное, было одновременно таким отталкивающим и притягивающим для него в Бурахе. Преобладание бессознательного и полная гармония сознания и критика. Ну, или как он это раньше называл, дикость и варварство. И дважды напоминать Артемию о его бессознательном не пришлось. Он, проведя рукой с шеи до затылка, заставил Даниила поддаться и отстраниться, прижался губами к его шее, прикусил кожу и тот прерывисто вдохнул. В груди сжалось, и он, не выдержав, провел по спине менху, дошел до загривка, зарылся пальцами в короткие русые волосы на затылке. Оттянул с шипением, но сам чувствовал, как улыбается широко, с азартом — наконец, вернулось то самое. Больше по льду не придётся ходить, он растоптал его и решил утонуть. Гаруспик поддался чужой руке, отпрянул, и в его глазах сверкнул огонёк от керосиновой лампы. Дикий, изголодавшийся взгляд, но теперь эта первозданная животность Бакалавра не пугала. Она манила, предлагала упиться собой, отдать себя в её власть или, напротив, покорить. Он даже не знал, что лучше выбрать, но понимал, что теперь времени уж точно много, и попробовать удастся все. Протянул руку к чужому к подбородку, огладил совсем старый шрам, поднялся по щетине к скуле, как выточенной в камне, опустил большой палец под глазницы. Мешки под ними были мягкими, а с той стороны, где ожог, кожа была совсем тонкой, совершенно гладкой. Рот у Гаруспика был приоткрыт, ему, похоже, не хватало воздуха. Чувствуя, как на лицо невольно наползла улыбка, Бакалавр спустился пальцами к его рту. Огладил губы, получил мягкий поцелуй по подушечкам, но глаза… эти дикие глаза неотрывно глядели на него. Протолкнул большой палец дальше, провел им по чужим зубам, по языку, словно оценивая возраст дарёного зверя. — Скажи, вот как мне с тобой обойтись? — шептал Даниил, с наслаждением осматривая то широкие крепкие плечи, то мышцы трапеции, что прорисовывались сквозь свитер, то шею, на которую едва спускалась отросшая щетина, то губы, то скулы, то глаза… Какие же у него были, всё-таки, притягательные глаза. — Как с тобой обращаться, Тём? Мне ведь жалко с тобой грубо, а к нежностям ты не приучен. И вот как мне быть? Вынул палец из чужого рта, убрал руки, встал с подоконника. Нежно взял за ворот свитера, приманил за собой к диванчику. Артемий сел, не отводил глаз, а Даниил встал перед ним, сложил руки на груди и совсем засмотрелся. Гаруспик вдруг потянул того за запястье, высвободив руку, огладил, сходясь к пальцам, поцеловал их и щекой прильнул к ладони Даниила. А тот сглотнул, глядя на это в сумраке, и теперь стало совсем невыносимо на это просто смотреть. Хотелось сорваться, самому наконец высвободить свой забитый Ид, но это будет совсем неумело и даже грубо в самом плохом смысле этого слова. Потому сглотнул, прикрыл глаза, стараясь успокоиться и отстраниться и, выдохнув, огладил пальцами скулу менху. — Как хочешь, так и будь. Я слишком долго тебя ждал, — сказал Бурах, прикрыл глаза и погладился о руку. — Я разное воображал, знаешь. И понял, что согласен на всё. — Вообще на всё? Уверен? — со смешком ответил Данковский. — Смотри, я ведь запомню. Артемий улыбнулся, нежно коснулся чужого бедра и приблизил Даниила к себе. Лбом уткнулся в его живот, обнимая за ноги. Рукой Данковский скользнул по его волосам, погладив по виску, затылку, темени. — Разберемся. Времени много, — ответил менху, но затем его голос посерьезнел. — Ты только давай впредь без своих увлечений. Они тебе только голову морочат. Ты дал мне обещание, что больше никуда не уедешь. Снова появится идея — плохо. Убью, если узнаю. — Кого? Идею? Бурах поднял глаза, глядел с хитрецой. А ведь Данковский даже успел озадачиться такими заявлениями, но тот явно говорил не всерьёз. Не всерьёз же? — Да. Идею, — тот вдруг улыбнулся своей мясницкой улыбкой, отстранился и позволил поднять свою голову за подбородок. Как покорно. Раньше эта улыбка пугала, теперь лишь будоражила азарт внутри. Он улыбался как-то по-особенному криво. И то ли всему виной повреждённый лицевой нерв ожогом, то ли дикий Уклад, разросшийся в его сознании, как плющ, то ли Данковский просто видит то, что хочет. Даже если правдой было последнее, то ситуацию это не меняет. Ситуация Даниилу нравилась любой. Гаруспик расстегнул жилет снизу, выправил рубашку, отцепил пуговицы. Приподнял, оголил торс Бакалавра, потерся щекой и прильнул губами. Даниил, было, обсох уже после душа, но все еще немного мёрз, и лицо Бураха по-настоящему обжигало низ живота и царапало щетиной там, под пупком. Он оставил несколько поцелуев, и Данковский, погладив по волосам, схватил того за загривок. Зубами Артемий попытался расстегнуть ему бляжку ремня, но не вышло. Даниил усмехнулся и помог ему — отщелкнул карабин, вытащил ремень и бросил куда-то на пол. Сегодня он уже не понадобится. Ослабил хватку, пальцами огладил мочку уха, скулу, вернулся к губам и провел по ним пальцами. — Даже интересно, что ты воображал целый год, — сказал Данковский и ухмыльнулся. Вместо ответа, Бурах потянулся было зубами к ширинке, но ему помешали. Если это продолжится именно так, то Даниил свое молодое и неопытное Ид будет совсем не в силах сдержать. — Погоди. Рано. Ид он уже, было, когда-то не сдержал. Например, в одиннадцатый день или тогда, когда голыми руками забил военного после убийства А. и Карминского. Всё-таки, эту неприглядную, но опасную часть себя приходилось держать в руках. Присел перед менху, обнял и таким образом повалил на диван. Отчего-то чувствовалась опасность, но, наверняка, это отголоски недавних ужасных событий. Чтобы отвлечься, прижался губами в поцелуе к Артемию, нависая сверху, залез руками под свитер, огладил небольшой живот, уходящий в пресс, рёбра, грудные мышцы. Вдруг, рывком стянул лишний элемент одежды. Свитер полетел к ремню. Спустился вниз, лицом прижался к чужой груди. Ему нравился настоящий запах Гаруспика, запах его тела. Не кровь, дорожная грязь или тинктуры, а тот запах, когда носом вплотную прижимаешься к любимой коже — к тёплой или холодной, шершавой или гладкой, раненой или нет. Не важно, родная кожа всегда на запах прекрасна, какие тернии бы она не прошла. Хотелось носом зарываться в нее, в волосы на затылке, на макушке, или в щетину на подбородке, и везде будут разные ощущения. Рукой хотелось проводить по груди, жаться щекой к рёбрам, целовать всё, до чего можно было дотянуться, даже не из похоти, а просто из чувства любви. Поцелуями спустился вниз и почувствовал, как в темноте его руку нашли, переплели пальцы и сжали. Глянул наверх, а Гаруспик внимательно наблюдал за ним, не выпуская руки. — Об этом тоже думал? — Даниил не упускал момента подколоть. — Да, — сдавленно ответил Гаруспик, видимо, вообще отвыкший от действий в подобном ключе. — Но мне всё же казалось, что сначала это буду я… — Вот как? — ухмыляясь, Даниил провел губами по дорожке волос, что тянулась от лобка до пупка. Это черта тела была одной из его любимых. — Интересно… Как спустился ниже, заметил на армейском ремне Бураха след от зубов… точно, тот самый ремень, и тот самый след от зубов, что когда-то во время эпидемии оставил на нём Данковский. Что, носил его всё это время? Не сдержал улыбку, отстегнул его и снял брюки вместе с остальным. Ему помогли, подняв таз, и этот жест был таким непривычно нежным и плавным, чего не ожидаешь от такого, казалось бы, неотёсанного человека. Но от его рук и губ нежность тоже была неожиданной, так что Даниилу предстоит еще много сюрпризов… Было приятно смотреть на такого с виду беззащитного менху, что лежал нагим на госпитальном диване в приглушенном свете керосина. Провёл ладонью по голым бедрам, огладил их внутреннюю сторону, с довольствием наблюдая, как едва сокращались мышцы под его рукой от щекотки, и как кожа покрывалась мурашками. Навис и провёл пальцами выше, огибая гениталии, к подвздошной кости, едва ли выступающей сквозь остальные подкожные ткани, к прямой мышце под пупком, и вслед за касаниями появлялись новые мурашки. Переместился к пупартовой связке, и тут Артемий прерывисто вдохнул и напрягся. Значит, тут чувствительнее… Что ж, может, он хотя бы на долю процентов ощутил, какого было проводить линии. Это было действительно приятно, было сродни неизвестной Даниилу науке, будто бы через это можно было понять даже не тело человека, а его душу и разум. Может, он всё усложняет, а может, и на долю процента даже не понял. Но самому было приятно водить пальцами вот так, наблюдая, где щекотно, а где уже приятно. С фортепиано нужно было так же — где-то играть отрывисто, но с напором, где-то прожать педаль и начать уже нежнее, а где-то вовсе наиграть глиссандо от правой до левой части деки, собрав все ноты в поток. — Мучаешь, — неловко улыбнулся Бурах, стараясь спрятать лицо в подушке, но Данковский, что все еще нависал сверху, нежно развернул его к себе за подбородок. — Садист. — Вроде бы, я еще даже не начинал, — улыбнулся, глядя на смущенного менху и, не отводя глаз, рукой скользнул на горячий отвердевший член. С довольством наблюдал за тем, как он прикрыл глаза и сглотнул. — А, нет, уже начал. Слабо обхватил ладонью, едва касаясь. Провел снизу вверх легко, поверхностно, а обратно опустил ладонь уже более ощутимо, обхватывая крепче у основания и немного оттягивая крайнюю плоть. Чувствовал, как через кожу под пальцами ходит ствол, как вены проезжаются по ладони бугорками, но вниз Данковский особо не смотрел — всё его внимание было сосредоточено на Бурахе, который то и дело пытался закрыть лицо руками. Вряд ли он умел краснеть, даже на морозе у него просто чуть сильнее была видна степная пигментация, но Даниил, тем не менее, прекрасно считал смущение и без этого. Перехватил другой рукой запястье, нежно и лишь с небольшим давлением убрал ладонь яргачина от его же лица. — Прости, Тёма, уж больно хочется на тебя смотреть, — танатолог чувствовал, как улыбался с таким удовольствием, которое точно можно было бы считать за садизм, потому постарался натянуть на лицо обычное участие. Наверное, не вышло Артемий не ответил, опустил взгляд вниз, на руку, что дразнила его член, едва касаясь. То просто проводила по длине, то, смоченная слюной, задерживалась на головке. Там кожа была особенно нежная и чувствительная, и линий знать не нужно было, чтоб мягкими движениями пальцев заставить Гаруспика приоткрыть рот от ощущений внизу. Бакалавр улыбнулся, еще с секунду поглядел на притягательное лицо и затем сам опустился вниз. Завис над головкой, будто стараясь обмануть тем, что в рот возьмет так же медленно, как до того работал рукой. Заранее постарался расслабить горло и, выдохнув лишний воздух, постарался взять так глубоко, как позволял собственный рвотный рефлекс. Всё-таки, у него самого был едва ли не первый раз с мужчиной. В остальном было по юношеству, из любопытства и призрачного садистического удовольствия. Что может быть лучше, чем контролировать того, чье Ид запросто может свернуть тебе шею? В доминировании, где уже всё построено на бессилии хрупкой женщины, не было такого удовольствия. Было совсем неинтересно, и с ними Даниил был лишь из большей простоты нахождения партнерши. А вот в мужчинах был весь азарт — риск и власть, и вело это именно Суперэго. Да, со временем опыт уже подзабылся, — в конце чуть было не закашлялся, да и наверняка по задним зубам неприятно саданул членом, — но реакцией Бураха можно было упиваться. Он, схватившись за запястье Даниила, слегка прогнулся в спине, из его груди вырвался короткий низкий стон, а бедра невольно напряглись. Плечами, которыми касался чужих ног, чувствовал, как он постарался расслабить их, но после того, как Данковский медленно скользнул по длине вверх и на следующий раз куда глубже опустился вниз, Артемий совсем бросил попытки себя контролировать. Будто бы успокаивая, Даниил огладил его по бедру, пальцами проехался по ягодичным мышцам и усмехнулся, когда почувствовал, как они сжались от испуга. Все таки, видимо, закостенелый менху не всё мог себе вообразить, не мог представить, что когда-нибудь окажется в принимающей позиции, но для того есть Даниил с его опытом укрощения парочки неотесанных и грубоватых мужчин из подпольного содомитского бара. Успеется потом, а пока что пугать его так сильно не стоило. А то и впрямь напугается. Чередовал то медленные и едва ощутимые ласки с напористыми и интенсивными. Наслаждался, когда чувствовал, как тело под ним содрогалось от простых прикосновений, пусть оно и пыталось сдержаться и расслабиться. Рукой продолжал водить то по нему, то по ребрам, то по животу, то у самого паха, то у бедер, а иногда Гаруспик перехватывал эту самую руку и хватался за запястье. Как почувствовал, что Артемий вот-вот эякулирует, то вместо очевидного финала вдруг прекратил оральные ласки, присел повыше на диван и нежно погладил по коротким русым волосам. Отдышавшись, менху посмотрел на него даже с оттенком обиды. — Точно садист, — переведя дух, тот присел, позволяя касаться себя, но затем, развернувшись, подхватил Данковского и уложил плашмя на диван. Грубовато, но от такого у Бакалавра даже улыбка сама наползла на лицо. — Теперь я? — С зубами аккуратнее, Медведь, — улыбнувшись, пошутил Даниил, но увидел вдруг в чужом взгляде хитрый оттенок. — Или ты про?.. — Если разрешишь, — полушепотом сказал он, спустившись к уху. — А то некрасиво вышло с твоей стороны. Больше замучил, как выходит… Даниил подумал и кивнул. — Хорошо, пускай на первый раз будешь ты. Только смотри, я ведь потом захочу и сам… Рот заткнули поцелуем — диким, жарким, даже отзывающимся болью на губах, но сопротивления Данковский не высказал. Было даже немного боязно его высказывать — мало ли, это выйдет случайно, а менху со своим добрым и полным любви сердцем тут же подумает о плохом и прекратит напорствовать. Нет, сейчас Даниилу больше всего хотелось именно этих «зверств». Именно того, как Артемий, впиваясь пальцами в бока, пододвигал его к себе, как второпях пытался расстегнуть столичную рубашку и как, измучившись, сорвал-таки ее через спину. Как сам Даниил едва ли поспевал за тем, чтобы вдохнуть, когда к шее приникли губами, кусая то тут, то там, то спускаясь ниже. Руки обхватили его под спиной, прижимали к себе, и он даже немного выгнулся в такт этих хаотичных и почти зверских линий, проводимых на его теле самыми разными способами, самыми дикарскими и торопливыми мазками. Он, охнув от неожиданности, зарылся руками в русые волосы, когда Бурах вскоре дошел поцелуями-укусами до живота и грубо стащил с него штаны, больновато саданув по ягодицам костяшками пальцев. Данковскому нравились эти животные игрища, но травмироваться он был не намерен. Потому выскользнул из-под хватки, словив на себе вопросительный взгляд Гаруспика, подбежал к комоду и достал коробочку, в которой по обыкновению лежали средства для гигиены. Увидел наверху бритву-шаветку, которой, казалось, с того раза так никто и не воспользовался — остались подтеки крови, как из клиновидной раны, — и сглотнул, вспомнив, с чего все началось. Тем не менее, отодвинул ее в сторону, рукой нашарил баночку с вазелином и, плюнув на порядок, оставил лежать всё так, как оно было. К чёрту порядок, к чёрту педантизм и желание сделать всё чересчур правильно. Сегодня можно наконец выпустить себя из ежовых рукавиц. Подошёл к Бураху, вложил тому в руку вазелин и прижался к его рту губами, обнял его за широкие плечи, что покрылись каплями пота. Его подхватили под спину, положили на диван и с нежностью поцеловали в сыроватый после душа висок. — Извини, я увлёкся, — с жалостливой улыбкой сказал Бурах, взглядом проходя по красноватым следам от укусов. Они были выражены слабо и вряд ли станут синяками, но он, видимо, все равно чувствовал отголоски вины. — Ты со мной нежно, а я вот так… — Я что-то против сказал? — Данковский невольно сверкнул глазами. — Другой разговор, если б я отпинывал тебя, а ты продолжал. Мне, может, нравится даже такое. Неактивное согласие, слышал? Так что, Артемий, давай уже… — Да? А я думал, что ты слишком… ну… — Что? — Не знаю, интеллигентный для такого? — Гаруспик пожал плечами, сел, сгорбившись, и от той диковатости минутами ранее и следа не осталось. — Опять скажешь, что я зверствую, ну, или как там… Перебарщиваю? — Тём… — Может, так оно и есть. Ну, импульсивный я уж точно… Надо было не так, а то вдруг напугаю, ну, или как там раньше было. Ты же явно боялся меня во время эпидемии, не просто же так озлобился… — Тёма. Гаруспик отвёл взгляд, но Бакалавр взял его пальцами за подбородок, повернул к себе и поцеловал. Затем разделся до гола, стянув нижнее белье, навалился на того, чтоб тот лег на спину, а сам забрался сверху. Увидел растерянный чужой взгляд и прошептал, уже наклонившись к уху: — Ты ошибся. Как оказалось, мне такое по душе. Отстранился и улыбнулся. Было забавно видеть, как Бурах обрабатывает сказанное. Что ж, видимо, ему нужно время чтоб принять такую открывшуюся перемену. В конце концов, она была писана самими событиями — от ненависти до желания один шаг, и если ранее Данковский бегал от мясника и от всего его мясницкого как от огня, старался истребить, не принимал совсем никак, действительно в глубине души боялся, то теперь хотелось изучить, прочувствовать всё и напиться этим сполна. Из его руки он выудил вазелин обратно, зачерпнул и смазал член. Жаль, конечно, что не свой, но ещё успеется. Наблюдал, пока управлялся с подготовкой, как меняется растерянность Артемия на интерес, как он тазом поддавался навстречу смазывающей руке, как он рассматривал и гладил Даниила, его бледные бёдра, уже усыпанные памятными следами столичных бедствий — рубец, как от ножевой, чуть выше середины бедра; въевшиеся буроватыми шрамами ссадины на коленях; бледноватые, но все еще видимые гематомы и ожоги от четырнадцатого декабря; совсем старые и побелевшие шрамы на ягодицах, что были поставлены в юношестве родительской поркой. А Данковскому самому было немного волнительно, но верх брал изголодавшийся Ид. В какой-то момент Артемий рукой с бёдер скользнул к чужому члену, обхватил его и с хитрецой посмотрел в карие глаза, что были наполовину прикрыты сыроватыми антрацитно-чёрными волосами. — Гад, отвлекаешь. — Даниил улыбнулся и глубже вдохнул, когда грубоватая, шершавая ладонь проехалась сверху вниз. Движения рукой помогли Данковскому расслабиться, и он, направляя смазанный член рукой, начал медленно присаживаться на него. Старался рассмотреть каждую мимолетную эмоцию на лице Бураха, но глаза закрывались от напряжения и возбуждения сами собой. Однако, вошёл легко — может, из-за алкоголя, а может, из-за прикосновений Гаруспика было легче расслабиться. Хотелось согнуться и упасть ему на грудь от таких необычных, немного дискомфортных, но приятных чувств. И приятно было иногда до самых звёзд в глазах, но Даниил не поддавался собственному удовольствию и старался на первый раз больше уделить внимание нецелованному Артемию. Конечно, женщиной он, скорее всего, целован, да ещё как, но не мужчиной. Точно нет, совершенно невозможно такое вообразить. А тот выдохнул, невольно простонав — стоном это вряд ли можно было назвать, негромкий грудной возглас, скорее, — и откинул голову на подушку. Кому здесь было приятнее, Даниил не знал, но он, кроме физических ощущений, улыбался и наслаждался реакцией Артемия ещё и морально. Иногда было больновато, — у него самого, всё-таки, впервые именно такое развитие ситуации в однополом сексе, ранее он не позволял кому-то над собой доминировать, — но чаще приятно до того, что сводило, по ощущениям, где-то за стенкой внутренностей. Про ублажение рукой Бурах уже и думать забыл, придерживал Данковского за бёдра и направлял, приподнимаясь тазом, но не отводил-таки глаз с лица танатолога. Рассматривает, любуется — подумалось, и Даниилу стало ещё приятнее. Что, считает его красивым? И что он такого в нем нашел, интересно? Он сам прекрасно понимал, что нашёл в неотесанном мяснике такого, что хотелось и любить, и бросить все свои идеи ради него, и уложить в постель, но вот что степному знахарю приглянулось в столичном пижоне? Он же так его ненавидел во время эпидемии… Решил додумать мысль потом, а может, само придёт, — сейчас многое отвлекало, от ощущений внизу хотелось свести бёдра и уже начать прикасаться к самому себе, да и у менху взгляд снова приобрёл хищный оттенок, и это сводило с ума. Гаруспик ладонями скользнул вверх по бёдрам, по талии, к рёбрам и к плечам. Притянул за них, положив того к себе на живот, и не останавливаясь в движении, поцеловал. Данковский слышал, будто со стороны, как сам сдавленно промычал. Вдруг, Бурах подхватил того под ягодицы, вышел и резко поменял положение — положил того животом на диван, навис, обнял со спины и поцеловал куда-то около седьмого шейного позвонка. Даниил приподнялся, помог его члену найти себе место, прямо в самом Данииле, и вдруг над ухом прошептали: — Если будет больно, скажи. — Не волнуйся, не скажу, — усмехнулся Даниил, но осознав, что Артемий воспротивился проникновению, не удержался от закатывания глаз и добавил: — Ладно, скажу. Слушай, давай уже нач… И тут его прикусили за загривок, и он выгнулся, даже приоткрыв рот от ощущений. Так нравилось спиной ощущать его торс, чувствовать, как об него гладятся всем телом, как Гаруспик сам направляет и вставляет. Тем не менее, вышло не больно, особенно на контрасте с укусом в затылочную часть шеи и с тем, как его обняли сверху так сильно, что спина прохрустелась, словно при остеопатии. Он невольно улыбнулся, хотел было как-то пошутить о том, что при массаже не обязательно анальное проникновение, но собственный стон, при том, неожиданно достаточно громкий, прервал его — менху, подвигавшись немного для верности, вошёл глубже, чем до того на него присаживался танатолог, вошёл почти до конца. Его шумное дыхание оглушало, тело давало такой вес сверху, что едва ли было возможным вдохнуть хотя бы в полгруди, так хотелось развернуться и посмотреть в его глаза, но не хотелось прерываться в очередной раз. Потому Данковский с блаженством позволил тому продолжать, подставляясь и пряча лицо в подушку так, чтоб ни звука не донеслось из ординаторской. Пациенты спят в соседнем карантине, как никак. Наверное, стоило-таки дождаться Стаха, выпить и продолжить уже в Омуте, как и планировали, но так даже было интереснее. Конечно, как сойдёт адреналин, Даниил наверняка будет переживать об этом, но сейчас его это совершенно не беспокоило. Вперемешку с приятным чувством в нервных окончаниях сзади, с необычайной полнотой внутри от широкого в обхвате члена, он ощущал на себе и поцелуи вперемешку с укусами, и объятия то нежные, то настолько сильно сдавливающие грудную клетку, что даже остеопатией это вряд ли можно было назвать, и поглаживания, и то, как Бурах хватался за его тело то ли чтобы удержать, то ли чтобы удержаться самому. Ощущал, как тот лбом упирался ему прямо в остистый позвонок — наверняка, после всего у обоих останется красноватые следы на тех местах, но кого это волновало, — как сам едва ли сдерживался, особенно после того, как Даниил его замучил. Немногим позже он, будто опомнившись, привстал, не останавливая размеренные толчки, руками приподнял Данковского за бедра и своей рукой коснулся сначала головки его члена, затем ухватился за ствол и начал вести по длине в такт своим движениям. Может, спустя минуту, а может, вовсе спустя пару десятков секунд Даниил вздрогнул, вжался лицом в подушку, и невольно свел бёдра, чувствуя, как всё внутри и у члена сжало, до приятного и ударяющего в голову чувства. Невольно сжал зубы, лишь бы сдержаться от звуков, кончил. В голову отдала безграничная тупость и блаженство — такой пустоты он искал эти долгие годы? Правда, кончил без эякулирования, от чего в животе неприятно затянуло. Как так — сам не знал. Интересный феномен, нужно будет почитать про это… Но тут же забыл и думать о чем-либо другом. Бурах, почувствовав сокращение чужих мышц, выдохнул и задвигался более быстрыми, но мягкими толчками. И руками водил мягче, одной нашел запястье Данковского, погладил его и сплел пальцы рук, поцеловал в ухо. Спустя пару минут закончил и сам, промычав, и от этого звука у Даниила даже пошли мурашки по спине. Затем вышел, лег рядом, но уже лицом к лицу, сгрёб руками, и прижавшись губами к чужому лбу, так и лежал в обнимку с Данковским. Теперь голову покинули мысли — раньше были в основном плохие, а теперь никаких. И эту пустоту он, казалось, не ощущал очень давно, непростительно давно. Такое приятное чувство освобождения головы после марафона переживаний и умозаключений длиной в несколько лет дарило успокоение, и он было заснул, но менху уговорил его хотя бы одеться. Пока тот лениво натягивал на себя скинутые на пол одежды, Артемий принялся за уборку. Будучи совершенно нагим, скидал в коробку принадлежности для личной гигиены, убрал бутылку и бокалы, протёр стол — как оказалось, они разлили немного вина. Видимо, пихнули стол в процессе прелюдий. В полутьме ординаторской Даниил рассматривал его спину, ноги, как отблескивал свет на руках. На новомодной электрической плитке — приблуда Стаха, а ведь лампочку в комнате который год никто не мог починить, спасал только керосин, — менху вскипятил чайник, налил ему кипятка с заваркой и с улыбкой протянул, и было какое-то настолько трогательное чувство, что хотелось впредь не думать ни о чем другом, проживать только этот момент. Слушать треск плитки, сидеть рядом с головой на его плече, поглаживать рукой голое бедро, ухмыляться вновь привставшему члену Бураха, слушать, как он что-то шептал на ухо своим низким урчащим голосом, и совершенно ни о чем не думать. Раньше Даниил бы сказал, что наконец отупел, но теперь понял, что это никакая не тупость. Это долгожданное спокойствие. Вскоре и Бурах оделся. Сделал обход больных, которые, как оказалось, спали совершенно младенческим сном. Значит, никто ничего не слышал, ну и хорошо. Даниил, уже ощущая на себе похмелье, разгреб парочку бумаг, заполнил несколько карточек, выпил обезболивающее и без сил улегся на диван, намереваясь просто дать глазам отдохнуть. Сам не заметил, как уснул, и проснулся уже к утру. Голова гудела, было холодно, но оказался заботливо накрыт двумя одеялами. Стах о чем-то рассказывал Гаруспику, пока тот надевал верхнюю одежду, и вскоре они покинули Госпиталь и пошли в Омут на заслуженный выходной после бурной ночной смены. Принялись таки за уборку в обсерватории. Ведь пока они с Гаруспиком притирались и пока новоявленный отец пытался найти, как же объяснить детям появление в Молчащем Доме ещё одного человека, Даниилу нужно было где-то жить и искать встречи с менху. В Госпитале не стоило, снова пойдут ненужные слухи, а Город к таким новостям ещё нужно подготовить. Потому, пока Бурах разгребал сломанную мебель и выносил ее к мусорным бакам, Данковский штукатурил стены известкой, надеясь снизить вред черной плесени. Однако, ее будто бы и без того поубавилось, да и в Омуте будто стало проще дышать. Может, всему виной окно, которое стояло разбитым две зимы и прекрасно проветривало помещение, а может, обсерватория и впрямь чувствует души своих обитателей. Плесень и в самом Данииле немного сошла. По крайней мере, стало спокойнее жить. К вечеру, оставив в обсерватории только два стула и стол около лестницы наверх, кровать на втором этаже и пианино на первом, Гаруспик принес из Госпиталя жаровню — в помещении было невообразимо холодно, да и Стах чуть ли не фанфарами с утра сообщил, что Ольгимский отправил к ним рабочих устанавливать подобие камина в ординаторской. Ещё Артемий добил и без того многострадальное окно, заколотил его фанерой, и на том решили оставить его до лучших времен. Сидели, грели руки около огня, оба вымазанные по уши — один в дурнопахнущей известке, другой в пыли, грязи и угольной саже. Препирались о том, как обставить Омут. Бурах настаивал поспрашивать у горожан о продаже бытовой утвари, а Данковский говорил, что ему и этого хватит, да и в пустых стенах пока дышится легче. Чуть было не сошли на крик, но Даниил подколол Артемия за остеопатию этой ночью — высказал-таки ту шутку, — и спор сошел на нет. И тут, в дверь постучали. Даниил вышел, увидел на заснеженном пороге конверт и в темноте зимней Площади Мост удаляющегося посыльного. Поднял, покрутил в руках, и за спиной тут же вырос Бурах. Пошли к жаровне, и как Данковский распечатал конверт, он напрягся: — Это от кого? — Погоди, — танатолог пробежался глазами по письму, и в конце даже вскинул бровями. — Ого! От Блока! Краем глаза видел минутный ужас и разочарование на лице Артемия, но взгляд слишком быстро зацепился за текст:

…к Д.

Я жив, и ты жив. Погибли все, кроме нас. У нас есть хороший шанс закончить начатое, но хочу по порядку.

Нагое тело А. нашли в карьере на выезде из Столицы со следами многочисленных увечий, умер он не сразу и умер не от побоев, а от обморожения. Если ты ещё не знаешь, или тебе наговорили другого — считаю долгом это сказать. После судмедэкспертизы его отправили в крематорий. Написали, что погиб по неизвестным обстоятельствам, но мне донесли иное.

Тебя посчитали погибшим, когда нашли тело военного в твоей крови в разрушенном снарядами здании. Посчитали, что тебя и офицера убило завалами, а твой труп нашло ополчение и выкрало. Ищут твое захоронение. Не волнуйся, я всё устроил — они его найдут и поверят, что это ты. Похожего на тебя мертвеца было найти тяжело, но я справился. Пришлось немного изуродовать ему лицо.

Тело К. было доставлено в Лабораторию, был извлечён мозг и отправлен в Институт. Мои мортиры не могли вывезти за пределы Столицы целые два дня, Власти занимались запугиванием народа нами и помощью пострадавшим. Это было мне на руку, и мы всё-таки выстрелили. Всего пару раз, в Ратушу, затем наших окончательно перебили, но Столица покрылась невиданным пожаром. И Лаборатория, и Институт — всё погорело. Пожар, правда, потушили оперативно, но после его окончания пропали три важные детали — тело К., его отсеченная голова и мозг, всё это находилось под семью замками в невозгораемом помещении. Тоже списали на то, что выкрало ополчение, но знаешь, я понятия не имею, где он — ополчением-то остались только я, ты и еще кое-кто. Жандармы нашли следы, ведущие к железнодорожной ветке и обрывающиеся там. Может, кто другой выкрал и уехал к чертовой матери создавать себе Франкенштейна, убереги нас бог от этого, а может, этот дьявол восстал из мертвых, убежал сам и прихватил свой великий и ужасный мозг и белобрысую голову, аки всадник без оной. Всему поверю, но о К. лучше позабыть.

Наконец, я. Я трус. Позор мне. Здание около меня обрушилось, придавив мне ноги. Я кое-как развязал руки, стянул с коня узду и пробовал повеситься на трубе, но не вышло. В конечном итоге ей же я трением пробовал отпилить себе ноги, но на правой дошел до глубины с фалангу пальца и не мог больше терпеть. Постыдно орал, просил глумящийся военпол меня пристрелить, но те потешались. Однако вскоре они упали замертво — кто-то их застрелил. Я думал, что из наших, и умолял пустить пулю мне в голову, но это был чёртов О.! Ты понимаешь, про кого я, надеюсь. Он помог мне освободиться и под шумок вывез меня за город в свою резиденцию. Я хотел до поры умереть и забрать его с собой за такое предательство моей чести, но тот, дождавшись окончания бедствий, сообщил, что на нашей стороне, и как Власти ослабят бдительность, предложил новый переворот! И теперь он должен получиться. Мы, Д., для них мертвы, а он — непогрешим, предан и умён до того, чтоб не соглашаться на сомнительные аферы. Нет, он глуп, как оказалось, раз согласился, но афера теперь не такая уж и сомнительная. Как получишь письмо, не отвечай. В тот же день тебя будет ждать на станции дилижанс с нашими людьми, они довезут тебя до резиденции О., и мы…

Сложил листок пополам. — Нет, — не хотел, но сказал это вслух. — Что — нет? Не поедешь? Обернулся к Бураху, а тот уже смотрел волком. Да и Данковский был едва ли не волк — после подробностей об Аллигаторе и Карминском хотелось разорвать письмо к чёртовой матери, хлопнуть дверью, приехать в Столицу прямо на артиллерии и выпустить залпов эдак так десять. Куда там, к Стаматиным! Те бы и «самолёт» сконструировали, нужна лишь вера в них, немного финансирования, и… И!.. — Даниил, посмотри на меня. — Как из пелены, услышал голос Артемия. — Ты же и в самом деле не хочешь… — Погоди, Бурах! — Данковский случайно сказал то криком от переполняющих эмоций, и только тогда обратил внимание, насколько тот был напуган и расстроен. Брови свелись к переносице, губы поджаты, а голубые глаза (только один глаз) расширены от изумления и надвигающейся тревоги. Постарался выдохнуть, успокоиться и тут же сделать себя хотя бы с виду нормальным. — Извини, я просто… Меня шокировала новость об Аллигаторе. — Я всё понимаю, но ты же не… — Знаешь, а я ведь его имени даже не помню, — ненароком Даниил перебил, снова погрузившись в прошлое. Он в два шага прошел до стола у лестницы, сел на стул подле и повертел письмо в руках. А Артемий всё глазел ему в спину. — Вроде как, тоже на «А». А может, это фамилия? Так давно повелась эта кличка, что я забыл, а ведь в соавторстве всегда его указывал. Как его… Нет, не помню. — Ты в порядке? Я просто хотел… — Ну видно же, что не в порядке! Ворах, что за идиотские вопросы?! — Даниил вдруг в своей голове резко перескочил воспоминаниями в эпидемию, и именно тогда невольно вылетело треклятое «Ворах». Он сглотнул, понял, что едва ли сможет повернуться и посмотреть теперь ему в глаза. Злосчастный взгляд в спину стал ощутимее, навалился исполинской горой на плечи. Данковский даже сам не понял, как сгорбился, будто ожидая удара. Нет, Артемий вовсе не тот мясник, как о нем сначала подумалось, что творится с телом?! — Артемий, я… Извини, просто воспоминания как залезли в голову, так… Не услышал ответа и полуобернулся. Артемий как стоял в проёме, так и стоял. В лице не поменялся, разве что глаза выглядели менее испуганными. Злыми они, вопреки, не стали. Скорее, вид стал недоуменный. — Ну? — Я… Можешь оставить меня одного ненадолго? — спросил и сглотнул комок в горле. Артемий выдохнул, разбито опустив плечи. После приезда Даниила у него даже осанка, было, немного выправилась, а сейчас совсем сгорбился. Будто тоже гора упала на плечи, даже не исполинская, та была крупнее. Он помялся в проёме, напоследок взглянул, как бы с надеждой, но Даниил отвернулся к столу. Спустя полминуты, Данковский услышал шорканье шагов в сторону входа. Судя по звукам, помялся у входа, подождал — оклика, может? — и, не дождавшись, вышел. Дверь закрыл тихо, аккуратно, хотя Даниил был уверен, что он ей хлопнет. В груди что-то отдалось болью, но совсем мимолётно. Наверное, невралгия. Наверное, Бурах ушёл не насовсем. Было глупо это предполагать, обижаться он, наверное, вовсе не умел. Может, ему действительно было тяжелее. Или пошёл к Станции? Да что он сделает, с кулаками бросится? Нет, так он даже с Данковским не поступал во время эпидемии. Поговорит? Может быть, но это ничего не даст. А может, просто стоит на крыльце и смотрит в сторону Станции? Да, эта картина в голове отчётлива. Наверное, так и есть. Выдохнул, постаравшись себя успокоить. Перечитал письмо, особенно часть с А. — стало совсем дурно и свирепо. Военный говорил, что его расстреляли! А тут!.. Он умер даже не от побоев! Побои! Зачем они его били?! Зачем?! Уж не затем, чтоб убить, пуля-то быстрее! Глумились, сволочи! Просто глумились, они его даже за опасность не держали, раз не добили! Перестраховка, как же! Умер от обморожения! СКОЛЬКО он пролежал там?! За сколько гипотермия убивает?! Конечно, зависит от общей температуры и температуры тела, но в Столице едва ли тогда была минусовая! Отчего-то гнев успокоился только тогда, когда Даниил начал перебирать факты. Сколько тогда было, минус пять по цельсию? Едва ли А. мог двигаться, раз не выбрался из карьера — есть подъём, много бы усилий не заняло, до дороги едва ли десять минут пешком. Значит, его либо настолько сильно избили, либо он умер от обморожения прямо в процессе избиения. При таком небольшом минусе его температура бы опустилась до критического предела — от двадцати до двацати четырёх градусов — за два, три или четыре часа. Если он лежал в снегу… Порог от часа до полутора. Если его били недолго, то он мучался от холода, по меньшей мере, полчаса, в дальнейшем мозг перестал бы рационально соображать. Если его били всё то время… Сглотнул комок. Вот бы их, да именно так, да настолько долго, да нагими, да в карьер… Сам не заметил, как руки начали что-то собирать. Кажется, скрипнула входная дверь, но сейчас даже лицо Бураха не могло встать перед лицом А., и воображение давало именно предполагаемое посмертное изображение. Где-то рядом с ним был и Карминский с чёрным бездонным ртом на шее, без переднего ряда зубов, с замученным от побоев лицом. Где-то рядом… Сложил наполовину. Гнев не сковывал руки, а раскрепощал, и такой аккуратный, симметричный и красивый журавлик у него еще не выходил. Вот, появились крылья. В голове — не единой мысли, только лица. И рот на шее. Ещё немного. Остался клювик. Он помнит, как его складывать, и он сложит, но было страшнее всего делать последнее действие. Если журавлик — не больная обсессия в его мозгу, то, наверное, это всё-таки знак провидения, в которое Даниил совсем не верил. А может, после всех событий уже и в него поверил. И если это и в самом деле нечто, выходящее за рамки понимания, значит, журавлик вот-вот откроет ему немыслимое. Он же уже сложился, когда Данковский ехал в Город — значит, переводя с журавлиного, сказал: это твоя судьба, Даниил. Да, точно, журавлик не означал выигрыш, он означал судьбу! Или это Город на него так влияет… К черту. Впервые журавлика ему дал Бурах — может, это был переводчик с языка его линии. Линии ли предсказывали судьбу Даниила, журавлик ли — не важно. Да, важно вовсе не это!.. — Когда мы в седьмой день пришли к Ларе… Ну, помнишь, думаю, я тебя тогда ещё препогано зашил, — начал Артемий, и мыслительный процесс резко остановился. Невольно сглотнул, почувствовав, как задрожали руки. — Я знал, что те двадцать штук… что это все твои деньги. Был до того в Омуте, пока ты бегал по зараженным кварталам, и голод меня поджимал. Стыдно признаться, но я шарился у тебя в вещах — Ева даже смотреть на меня боялась, не то, что воспротивиться мне. У тебя не было совершенно ничего, даже у меня в Берлоге запасов побольше. Я-то думал, что ты пижон-богатей, а оно эвона как. Вот после этого я впервые почувствовал вину перед тобой. Тут же, правда, на тебя разозлился. Не знаю, почему. Виноват-то был я, а злился на тебя. Странно мне было, и из-за этого злился ещё больше. Ну и за Вораха, само собой, тоже, хотя там меньше. Там-то я понимал, отчего, сам же тебе вместо благодарностей в первую встречу насыпал укоров. Извини за это. В принципе, извини за всё то, в чём я тебе сейчас признаюсь. — Зачем ты?.. — хотел было спросить Даниил, но слова стали комком в горле. Рука не могла совершить последнее действие до необратимого — сложить клювик. Не то, чтобы он резко забыл — сейчас всё его внимание было направлено на Артемия, и от его слов хотелось взвыть. Накладывались поверх ужасающих портретов погибших, и почему-то это всё выходило слишком болезненно. Может, сказаны так — Артемий ведь всё понимал, знал, чем сейчас был занят Даниил, даже если стоял со спины. Знал, что он собирался сделать, и ему самому было больно, потому так говорил. Больнее было, наверное, всё-таки Даниилу. Тоже, в свою очередь, от огромного чувства вины, даже если и забыть о ужасах революции, если вернуться в нынешний момент. Был виноват не за то, что собирался сделать, а за то, что в принципе об этом задумался. Не за то, что и впрямь захотел поотрывать всем головы в Столице. Вина съедала как минимум потому, что, как увидел, от кого письмо, не разорвал его к чертовой матери и не швырнул в жаровню. Вина съедала за заведомо нарушенное обещание. Гнев ушёл, и вновь появились сомнения в самом себе. Он ведь уже пришёл к своей судьбе. Он ведь уже выиграл. Так почему провидение играет с ним так по-злому, по-подлому?! Вдруг вспомнилась шутка, что им кто-то там и правда играл, как солдатиком. Нет уж — если он и кукла в руках какого-то идиота, то им не играют в войнушку, над ним просто-напросто издеваются! Это проверка такая, что ли?! На верность?! Он верен себе, в первую очередь, и он совершил выбор! И, наверное, уже внутренне его поменял. Или еще нет. Или поменял. Или нет… — Потом, когда я уже тебя зашил, ты уснул на столе. Вроде, пижон столичный, вроде, даже подколол меня за такую дрянную работу, а ведь отдал всё, что только было. Моя вина перед тобой только разрослась. — Услышал, как Гаруспик сделал шаг к нему, но ближе, чем на несколько метров подходить не стал. — И злость тоже, не только вина. Я, наверное, тебя тогда совсем возненавидел. Вина и злость смешались во мне, образуя что-то непонятное, третье. Или они вытекли из этого самого третьего — я так и не понял направление той линии. Ойнон, ты въелся тогда мне в мозг. Каждый раз, как кончалась встреча, думал, что не премину найти причину тебя убить в следующий раз. Но тогда, у Лары, я всю ночь смотрел, как ты спишь. Сидел рядом с тобой, всё глазел на тебя и не понимал, что со мной такое происходило. Лара даже все ножи спрятала. Тайком до утра подглядывала, не сорвусь ли я на тебя, а ведь она меня хорошо знает, и тогда знала. Может, знала даже больше остальных. — Хотел убить? — наконец, Даниил смог ответить. — Тогда ещё нет, или уже нет, но она так подумала. Я не мог оторвать взгляда от тебя. Тянуло, как магнитом. Тогда я возненавидел ещё и себя. Думал, что если и сверну тебе шею, то следом и себе. Он, наконец, встал за спиной. Даниил почувствовал, как на плечо ему легла его тяжелая рука. Но она легла совершенно нежно. Огладила плечо, зарылась в волосы, а затем вдруг исчезла. Вместо прикосновений пальцами его в макушку поцеловали, и после поцелуя не отстранились. Бурах, опершись руками на стол, подбородком остался на темени Данковского. В другой ситуации Даниил бы улыбнулся — нежно ведь, приятно. Сейчас ему хотелось разорваться. — Потом понял, что я и пальцем тебя не смогу тронуть. После девятого дня, когда я всё-таки набрался смелости сделать тебе больно. — И снова поцелуй в темя. — Честно, я тянул время, пока тебя зашивал. Хотел осмелеть и убить тебя. Не только за себя, но и за Город, ты бы его стёр, понял я это еще тогда. И тогда я себя уже обманывал — конечно, я хотел сделать это только из-за сжирающей меня боли… Я, на самом деле, тот еще эгоист. А у меня ведь всегда так. Если я полюбил вдруг человека, то обязательно сначала его возненавижу. Сейчас я понял, что это две стороны одной медали, и надо бы просто научиться с ними жить, раз такой я — дикий варвар без капли мозга, только с сердцем. Тогда я был на грани. Думал, что сойду с ума. И тогда, во время перевязки, до меня вдруг дошло, что я не смогу тебя ни убить, ни извести со свету, ничего с тобой не смогу поделать. И с собой тоже. Потому тогда и сдали нервы… Ну, когда дёрнул. Спустя мгновение осознал, что натворил, и так вдруг жалко тебя стало, что добавилась мне новая порция боли и вины. Ненависть совсем вытеснилась. — То-то ты тогда резко стал нежным. Даниил улыбнулся, вспомнив. А ведь ему сейчас, напротив, уже не так больно. Так заслушался, что забыл про журавлика. Из Артемия было трудно вытянуть искреннее и при обычном разговоре, а тут он говорит, да еще и сам, да еще и без утайки. Чувствовал макушкой тёплое дыхание Бураха, чувствовал, как его широкая грудь давила на плечи. Чувствовал, и вдруг понял, что его загнали в угол. Журавлика не спрячешь, Артемий удостоверился в том, что Даниил и правда держит его в руках, что его не подвели-таки линии, инфракрасное зрение, провидение, или что еще невозможного он в себе сочетал. Снова вернулся внутренний страх, а еще, вдобавок, вина и стыд. — Ты мне тогда наговорил… Думаешь, наверное, что плохого сказал. А я тебе скажу, что сам об этом думал. Ты озвучил мои собственные мысли, сомнения в самом в себе. Мне тогда не было ни обидно, ни злобно от твоих слов. Я понял, что, наверное, твоя ненависть ко мне оправдана, и больше я на тебя не злился. Куда там, оправдана, я бы пришиб такого врача, который позволяет себе такое живодёрство в работе с живым человеком. — Его голос становился тише и медленнее. Наверное, он долго думал о том, чтоб сказать эти слова, и сейчас выбирает самые правильные. — Потом, на десятый день, я дал тебе журавлика. Самому себе в будущем петлю на шею навесил, получается. Не знаю, что я в него вкладывал, но я определенно что-то вложил. Уже не помню, что именно. Помню только, что, когда его нашел, сразу подумал о тебе, и вдруг захотелось тебя увидеть. Ещё тогда я понял, что со мной происходило всё то время. Поэтому я не хотел, чтоб ты уехал. Думал, ты поймешь. Конечно, потом меня каким-то образом обработала Лилич, но там вряд ли было мое желание. Мало помню, как согласился с ней ехать. Её смерть была пустой и ненужной, не стоило ей умирать, но, наверное, только благодаря этому я смог сойти с поезда и увидеть тебя. Если уж я и ненавидел этот Город, то точно хотел, чтоб в нем остался ты. — Ну, ты тогда, вроде как, угрожал мне… — Да пустое. Мы с тобой оба человеки-язвы. Если поделить на два, я просто хотел, чтоб ты остался со мной. Подумал тогда — если линия ведёт, значит, не противоестественно. Значит, пора перестать злиться на тебя за то, что чувствую сам, пора просто попытаться расставить всё на свои места. — Артемий вдруг вынул у Даниила из рук журавлика и поставил на стол. Данковский сглотнул и даже стал дышать потише, ожидая, что будет дальше. — Предатель ты, бумажный лебедь. Я-то посылал тебя не с тем, чтоб ты отвадил у меня моё. Ждал его, год ждал, потом второй, дождался, а ты всё никак не угомонишься. Что тебе, зерна насыпать? Неугомонный. Рвёшь его душу к свершениям, а получается, что только напополам. Я посылал с тем, чтоб ты его наставил на свой путь… Ах, всё понятно. Свой путь. Дурак я. Пожелал, значит. Наверное, путь у тебя действительно особый, и меня в нём… Ладно уж. Я где-то там есть, всё-таки. Путь, наверное, не один. Даниил даже моргнул пару раз, стараясь осмыслить происходящее. Нет, не он один, значит, тронулся. По крайней мере, пока что он с оригами не разговаривает. — Артемий, всё хорошо? — Да, всё хорошо. Шучу я. С шутками у меня всегда неладно было, они у меня несмешные. Просто хотел сказать, что, выходит, у тебя два пути. — Вдруг, Бурах отстранился. Отошёл, чтоб не видеть, видимо. — Да и ничего я в него не вкладывал. Просто подумал, что тебе понравится, вот и отдал. Подарил. Не цветы же мне тебе таскать, в самом деле, да и в сентябре только твирь цветет. Но вышло потом так, что напугал тебя снова своими угрозами. Всё равно ждал тебя даже после одиннадцатого дня. Тут Даниил уже обернулся. Аж желваки поджались от того, как захотелось повернуться. Журавлик может и подождать, не улетит же, в самом деле. Если на то пошло, и Блок подождет. Точно подождёт — отчего-то Данковский был уверен, что ждать его будут аж до утра. А потом постучатся и спросят напрямую, чтоб наверняка. И если он и впрямь уедет, сейчас он должен смотреть прямо на Артемия и никуда больше. Если уж нести бремя вины за предательство, то смотреть нужно прямо в бездну. Так это выйдет более достойно. А Артемий едва улыбался, хотя по частому смаргиванию были понятны его истинные эмоции. От этого Даниил сглотнул, но не дал себе отвернуться снова. Да, точно, надо запомнить! Надо запомнить всё! Если он уедет, то вряд ли вернётся, там, чувствуется, он умрет насовсем. Так что нужно запомнить, во что бы то ни стало. Вот, русые волосы отливают в свете керосина. Вот, руки в пыли и саже сложены на груди, слишком скованно и неловко. Стоит, опершись спиной на каменные стены Омута, сгорбившись, переминаясь с ноги на ногу. Точно Медведь. Вот, снова моргнул глазами и шмыгнул носом. Вот, улыбнулся совсем грустно. — Поэтому ты отпустил меня тогда? С приказом от Лары? — И тут Даниил услышал дрожь в собственном голосе. — Наверное, да. Знаешь, я теперь не уверен, что была у меня к тебе только вина. Ненависти и правда не было, но обида у меня, всё-таки, была, но не за твою злость на меня. — Он опустил глаза. — Я, знаешь, поверил, что ты решил поступить по-моему. Знал внутри, что всё не так, что линии говорят обратное, но решил поверить тебе. Такое у нас уже было и после, помнишь? Тогда в Берлоге, в ночь, когда ты решил замёрзнуть в степи, когда ты мне обещал целый огромный год рядом, я тебе тоже поверил, хотя чувствовал истину. Мне твои слова были важнее любых линий еще с тех пор. Обжёгся я дважды, конечно. Может, почти трижды. Тогда, у Форели, я согласился со словами Аглаи — нет преступления хуже предательства. Мне было так больно, что я даже был готов, чтоб ты меня убил. Я почувствовал, что у меня больше нет сил. Решил, что отдам тебе приказ, отдам свою ответственность за Город, соберу друзей и мы с ними уедем вместе с военными в тыл, если ты меня не убьёшь. Точнее, Лара в тыл, Гриф в тыл, может, Стах в тыл, хотя я не уверен, а я бы пошел прямо в эпицентр войны. Умер бы под первой же артиллерией, но хотя бы увез дорогих мне людей подальше от чумного города. Тогда я уже всё продумал, но ты начал говорить про отца… И я вдруг понял, что ты залез в меня до конца. Ты, совершенно не утруждаясь и совсем меня не любя еще тогда, вывернул меня наизнанку с такой легкостью, с которой мне не снилось понимать даже самых любимых мне людей. Я тогда понял, что ты тысячекратно сильнее меня. Тебе не нужна была любовь, чтоб понимать… — Я не считал так, как говорил. Прости меня за те слова, я просто… — Ты просто озвучил всё то, в чем я сам сомневался. В себе, в отце, в собственном таглуре, в своей судьбе. Ты сказал мне обо мне моими же словами. Ты не обязан был так считать, но ты заговорил со мной так, как я говорил с самим собой, и те сомнения я не высказывал никому. Тогда я сам не понял — вроде, сдался, а вроде, уже начал душить тебя. Рука сама залезла тебе на горло. Извини меня. Хотя, наверное, ты не должен меня прощать. Наверное, я всё-таки зверь. — Он с шумом выдохнул и взял паузу. Потрогал шрам на лице, шмыгнул носом, поджал губы. Со временем ему было будто всё тяжелее говорить. — Тогда, когда ты меня ударил кочергой, я… Даже не знаю, что я чувствовал. Хотелось выть от беспомощности, бессилия и чувства предательства. Как отошла боль, хотелось забыть о тебе поскорее, потому и прогнал. А в двенадцатый день я уже собрался уезжать, даже принялся сжигать разное, от писем до собственных записей, и тут заявился ты. Мне было неимоверно больно, и я совершенно не знал, как с этой болью совладать. Но увидев тебя, я вдруг понял, что даже могу смотреть тебе в глаза. Конечно, выругался на тебя, но кто бы не выругался? А потом я, кажется, понял, что произошло. Ты потерялся. Сам же не думал, что победишь, так? И для чего тебе эта победа ты, наверное, тоже не знал. Я хотел тебе подсказать, но даже ума не мог приложить, как сказать прямо. Сложил тебе лебедя. Видел, что ты пытался, но не смог. Думал, что напомнит тебе о Многограннике, что ты вспомнишь, за что воевал. Зачем мне сжигать мосты, если ты даже не знаешь, какую цену я заплатил тебе за твою победу? Насколько я ненавидел этот Город, чтоб отдать его тебе, ведь я его любил? Зачем все это было, если ты не знаешь, какую цену я заплатил тебе за тебя? Насколько я ненавидел тебя, чтоб тебя отпускать — каждый раз! — ведь я тебя любил?! Даниил, ну подумай! Ты ведь и сейчас не знаешь, зачем тебе это, да?! Уж не из-за Аллигатора, его ведь уже не вернуть, хотя меня бы даже этот аргумент устроил! Уж не из-за Карминского, хотя этот аргумент… Нет, не устроил бы меня! Ни Блок, ни Карминский, ни Аллигатор, ни кто бы то ни было из них — не устроили бы! Потому что их здесь нет, потому что они тебе не важны так, как ты мне важен, потому что… Нет, я не знаю! Всё! Я всё сказал, наверное! Бурах вдруг сошёлся на крик, и Данковского как парализовало. Весь этот монолог, эти слова, уж тем более такие слова он меньше всего ожидал от него услышать. Даже больше ждал, что он просто возьмет и убьет либо идею, либо его самого. Выбросил бы к чертовой матери письмо в жаровню, запер бы Данковского дома, как до этого заперли его самого его же друзья, да, в конце концов, просто попросил бы его не уезжать! Или он мог действительно не вернуться. А он… А он поступил лучше, чем Даниил мог предположить. Благороднее. Сам бы он так не смог. Вдруг, Артемий в два шага подошел к Даниилу, придвинул ногой стул — все его действия были размашистыми, агрессивными, но теперь в них был заметен оттенок плохо скрываемой беспомощности, — и присел рядом. Схватил чужие руки в свои, прислонил к своему лицу и зажмурил глаза. Даниил не видел, были ли в них слезы или нет, и по крайней мере, щеки у него были сухими, но его ладони дрожали, как и голос, как и он сам. Было страшно смотреть на то, как он ломался, а Даниил почему был в этом уверен… Или это он сам дрожал? Нет, он не боялся, просто в очередной раз не мог пошелохнуться. Может, это Даниил сломался? Кто ж его знает. Оба, наверное. Показалось даже, что сверху падают сверкающие кусочки хрусталя, послышался запах пороха, почувствовались удары по… Нет, это не то воспоминание, это ему кажется. Просто сковало как тогда — ни подумать, ни шелохнуться. Или, может, разбитый и беспомощный Артемий ему напомнил тот день, или… — Зачем тебе… это? — Спросил Бурах, не поднимая глаз. — Просто скажи, зачем?! — Я не… — Ты не знаешь, а как же! — Вдруг, он выпустил ладони из своих рук, схватил журавлика со стола и протянул Даниилу. Давно же на нем не было такого выражения лица. Глаза были злыми, под бровями пролегли тени, губы поджались. — На, собирай! Сможешь, или нет?! Уж не знаю, что он для тебя значит, но, видимо, при принятии решений ты руководствуешься именно им! Даниил поглядел с секунду на недоделанную макушку бумажной птицы, и понял… Нет, не выйдет. После этих слов точно не выйдет. Не потому, что не получилось бы, он просто не сможет это сделать на глазах у Бураха. А врать сейчас — хуже всего. — Я не смогу… — Как же! В этот раз я тебе не поверю! — И Артемий сам сложил клювик и впихнул журавлика в руки Даниилу. — Решай, Ойнон! Смотри, приказ… Тьфу ты, письмо у тебя в руках! Решай! Приказ… Приказ. Даниил вдруг ясно вспомнил, как Бурах предлагал ему сжечь его в той бочке, где он сам жёг старые письма. Письма. Жечь. Огонь. Карминский, кажется, тоже жег письма… — Ты слышишь меня?! Не вздумай меня обмануть, я тебе не прощу! Только в этом случае больше не буду тебя ждать! — Его голос дрогнул, и Даниила это немного отрезвило. Ненадолго, правда — в ступоре все слова отзывались эхом. Однако, теперь Гаруспик вдруг успокоился. Лицо расслабилось, голос стал тише. Это смирение? — В других случаях буду, куда я денусь. Или поеду с тобой, хочешь? Я уже сам ненавижу Властей. За то, что они сделали с тобой тогда, за то, что делают с тобой сейчас, за то, что они делают с нами обоими. Хочешь, я их убью, а? И ехать никуда не придется. Или вместе. Я их убью, слышишь? Уж я-то смогу… Прости. Уж мы-то сможем. Решай. Что ты молчишь? Даниил, слышишь? Не молчи, ради бога… Как только Бурах заговорил про Властей, Данковскому совсем стало нехорошо. Он — и Властей? Зачем это ему? Ах да, «убью идею»… Нет, это совсем не выход. Совсем не выход… А вдруг, как с Карминским? Или как с Аллигатором? Нет уж, Бураха в это втягивать не стоит. — Даниил, сколько я тебя ждал? Целый огромный год, так что не заставляй меня ждать сейчас даже минуту. Ответь мне — что ты решил? Не изводи, пожалей ты. Тебе же жалко было меня, помнишь? Знал бы ты, как меня это выводило из себя, как хотелось тебе показать, что значит жалко. Не показал, получается. Я тебя люблю. Прости, если я... Вдруг, на душе стало так хорошо. Оказывается, говорить себе «нет» очень даже легко. Оказывается, что преодолеть этот тягостный ступор просто — может, и тогда бы он его преодолел, и исправил всё тогда, во время эпидемии. Или во время революции. Или даже не начинал бы всё это. Встал, рукой пройдясь по волосам Гаруспика, который совсем отчаялся и сидел, бледнее стен Омута, подошёл к жаровне, раскрыл письмо и нашел в тексте короткое К. Что-то подсказывало, что Карминский то ли видел будущее, то ли проживал события бесчисленное множество раз — может, инквизиторы и во времени умеют перемещаться? Кто знает, что наделала со временем Лилич, обидевшая Собор своим присутствием. Но Карминский любил огонь ведь не просто так. Точно, огонь. Может, он тогда не просто так заострял на нем внимание Даниила…

Серафима хорошенькая, всё-всё сожгла…

Я бы очень хотел сжечь вашу Танатику, Даниил…

Amare est consumi. Arsi, mi Phoenix…

Неспроста же он исчез именно в пожаре, ещё, вдобавок, из огнеупорного помещения. Если бы хотел, или если бы был жив, уже бы вышел на связь с Даниилом, и тогда от повторной попытки Революции было бы не отвертеться — наверное, он смог бы переиграть и Бураха, и Даниила, и ехали бы они уже втроем. Но либо он действительно мёртв, либо ему это уже не нужно. Значит, все пустое. Куда там Орфу до Карминского, пусть многие говорят обратное. Холодным расчётом не победить холодный расчёт, бессердечных Властей нужно убивать именно сердцем. Карминский бы с Бурахом победили, сердца у них горели, но по-разному. Данковский не был нужен революции. А она нужна была ему, или он действительно хотел простой мести? Нет, всё бесполезно. И либо ничего не выйдет, либо ничего не важно. Даниил смотрел, как горела жаровня на фоне бумажного журавлика. Огонь всполохами просвечивал сквозь бумагу, рисуя свои особенные узоры и смешиваясь с витками чернил. Артемий уже ничего не говорил, тоже просто смотрел. И то ли руки не послушались, то ли тело сработало быстрее мозга, но журавлик улетел к огню. Бумага обуглилась, тут же стала чёрной, скукожилась, и вдруг исчезла в огненных языках. Огонь её поглотил, и будто бы вместе со сгоревшей бумажной птицей из головы ушли все дурные мысли. Наверное, Даниил с самого начала знал, что никогда не согласится. Что останется с Бурахом. Наверное, им никто не играет, и даже если он и кукла, то своя собственная. Решил посмотреть, поддастся ли искушению. Не поддался-таки, но в груди что-то так ныло… — Скажи, Артемий, раз ты менху. Рационального объяснения я не могу найти, так ты скажи, — Данковский чувствовал, что не может перестать улыбаться. У самого и глаза щипали, и в носу свербело. — Что у меня болит? Сердца же нет у меня. Как-то во сне, пару месяцев назад, ты сказал мне, что у меня там веретено. Оно же не может болеть, верно? Так что тогда, если не сердце? Что говорят твои линии? Перевел на него взгляд, а сам Артемий сидел, как током ушибленный. Такого удивления на нём Данковский никогда еще не видел. — Линии? Говорили, что ты уедешь. Сейчас… Не знаю я, ничего не говорят. Будто у тебя ничего не болит. А ты решил, что ли, не… Он не закончил говорить, как сам понял — встал, подошел, и Даниил его обнял. Крепко, да так, чтоб точно уверить яргачина в том, что всё то, о чем он подумал в отрыве от своей степной магии — правда. — Врут твои линии, — шепнул ему на ухо Даниил. — Никуда я не поеду. Может, я и собирался, но я сделал свой выбор. Вовремя ты решил пооткровенничать. — Я даже… не знаю что сказать, Ойнон, — Артемий не сразу сообразил обнять в ответ, но вскоре на спину легли его тяжёлые руки. — Извини, если сомневался в тебе. Извини, что кричал. Просто мне… Ты же знаешь… А, к черту. Врут значит врут. Так, что у тебя болит? Даниил прижался щекой к чужой шее. Чувствовал, как дрожит яремная вена от пульса, как закрываются собственные глаза от того, как внутри вдруг резко стало как-то спокойно. Не покидала только ноющая боль в груди — что же это? Никогда не испытывал подобного. Невралгия, наверное-таки, или натуженная работой спина так в грудь пульсировала. Нет же, что-то другое… Всё перечисленное болит иначе, а тут даже в конечности отдавало ударами. — Знаешь, будто сердце. Наверное, это всё же оно, — шепнул Даниил и понял, что даже сглотнуть не может от того, как грудь сошлась в неприятном спазме. Артемий поддержал его, позволяя полностью опереться на себя. — Но как? Его же не было у меня. Мне все так говорили, да и я сам был в этом уверен. Почему?.. — Не может болеть то, чего нет. Это я и без линий знаю, — Артемий усадил его на стул и мягко погладил по плечам. Сквозь прикрытые глаза Даниил видел, как он улыбался. — Знаешь, рождение — процесс болезненный. И до нашего рождения никого из нас не было. Наверное, сердце у тебя всё же появилось. Ну, или ты просто переволновался. Сейчас, я принесу что-нибудь… Наверное, Артемий думал, что это фигура речи такая. Но раньше Данковский действительно был уверен в том, что у него хотя бы катушка вместо одной из сердечной камеры, если даже сердце и есть. Или оно есть, но такое ничтожно маленькое и нерабочее, что можно считать за грудной аппендикс. Может, тоже влияние Города? Всё-таки, здесь было много невозможных чудес. Вскоре боль в груди успокоилась — Артемий смешал что-то в ступке на скорую руку, запарил и дал Даниилу выпить. Интересно, он всегда с собой таскает свои травки-припарки, или только в этот раз ему его лживые линии подсказали? Как бы то ни было, сердечная боль отошла, и они решили, что в Омуте работы на сегодня хватит. Но жаровня давала мало тепла, а на дежурстве сегодня Стах. Не хотелось ни отморозиться в обсерватории, ни тесниться с Рубиным, потому Бурах позвал его к себе. Пока шли по заснеженным улицам города, едва соприкасались руками. Наверное, никто не видит, да и какое им дело до кого-то? Уклад примет, Город стерпит. За рёбрами что-то замирало — в грудной клетке будто бы резвился тарбаганчик. Это сердце? Это так оно ощущается? Нет, наверное, это волнение. Дети уже наверняка уснули, и надо будет тихо прокрасться в верхнюю спальню. А то начнутся расспросы, а то Спичка начнет снова проситься вместе с ними чинить Омут, а то Мишка обязательно попросит чего-нибудь покушать, и сон у всех как рукой снимет. А если тихо, они даже смогут поспать в одной постели. Главное, встать за два часа до рассвета, чтоб дети не увидели. Пока не хотелось объяснять, как именно связан дядя-Бакалавр и папа-Медведь, пускай для начала подрастут. Пока что дядя-Бакалавр — просто добрый семейный друг, коллега, товарищ. Вроде Рубина, но совершенно чуть-чуть поближе. Но не настолько, как было на самом деле. Когда прошли мимо станции, то заметили мужские фигуры около неповоротливого угловатого дилижанса с парой столичных лошадей. Явно не городской, были бы быки. Артемий ускорил шаг, заметив, а вот Даниил задержался. Помахал им на прощание, и ему даже показалось, что с ним попрощались в ответ. Вроде как, голова на месте, значит, не К. «К»? А как его звали?.. Карм… К… Из головы вылетело, и все. К. так К. Может, и не он, а так — мог быть кто угодно, какое ему дело. Отчего-то в голове снова возник феникс, и как они свернули за угол, тут же погас. Шли по мосту между Складами и Заводами. Даниил чуть было не запнулся о рельсу, да Бурах его поймал. Встали, посмотрели на степь, куда-то в сторону Шэхена, а затем — друг на друга. — А тогда, когда ты пришел в Омут — ты действительно шел на свет окон? Случайно забрёл, имею ввиду? — Спросил его Даниил, выпустив пар изо рта и вдыхая носом морозный воздух. — Ну, когда я приехал после эпидемии? — Нет, Ойнон, — Артемий приобнял его за плечо, и так повел его дальше сквозь ночные улицы заводов. Чтоб не разбудить детей, они решили пойти в Машину. Там можно не бояться того, что кто-то увидит. Можно спокойно забыться в объятиях друг друга. — Я часто приходил к Омуту после шума от поездов на Станции. Проверял, не приехал ли ты. А тогда у меня даже дыхание перехватило, как увидел свет в окнах. Такое чувство, будто наконец свершилось что-то такое, о чем так много думал… — Целый огромный год? Видел, как Артемий с хитрецой улыбнулся. Нет, в этот раз он ответит уже не заученным образом. — Чести тебе много, Ойнон. Заходи давай, — он отпер дверь Берлоги, и они вошли, стряхнув снег с ботинок. Артемий развернул его к себе, потрогал чужие морозные щеки. — Сейчас скажу сердечное, и опять сбежишь. А я, вообще-то, хотел с тобой провести уж точно побольше года. Примерно целую огромную жизнь. В ней года эти летят почти незаметно.