That night, that morning

      Инеж обожала вардо, служившее её каравану кухней. Без всяких преувеличений, она любила в нём всё: каждую трещинку, расползшуюся по древесине, каждый крохотный цветок, который из года в год собирали дети из их каравана, но больше всего — воспоминания из раннего детства, когда она помогала матери нарезать овощи для тхукпы или неаккуратно поливала медовым сиропом липкие ромбики пахлавы. Внутри всегда было тепло, даже если за сводами фургона неумолчно бушевала взбеленившаяся пурга равкианской зимы, а по помещению витал пантеон многочисленных ароматов, начиная со сладкой корицы и заканчивая душистым мускатным орехом. Проще говоря, небольшой, но отзывающийся теплотой фургон заслуженно входил в её личный список «самых восхитительных мест на свете».       Единственное, что ей не нравилось на кухне, так это папина голубая тарелка со слишком острыми мешочками масала досы. Инеж не могла сказать, что не выдерживала жгучий вкус, — уж родившись сулийцем и с детства угощаясь традиционными кушаньями иначе быть не могло — но и любви к нему особой не питала.       — Никогда не видел тебя за готовкой.       Инеж даже усмехнулась такому замечанию.       — А я никогда не видела тебя в таком… широком кругу сулийцев, Каз, — весело ответила она, мельком глядя на готовившиеся на пару остатки рисового теста.       Инеж не обернулась, но слух стремглав уловил тяжеловесную поступь за спиной. Грохот свинцовой трости же она ни с чем не могла спутать, хотя в любой другой раз, скорее всего, решила бы, что к ней наведался работорговец (не то чтобы она так расстроилась такому раскладу событий: месяцы, проведённые в родном доме, всё-таки оставили след тоски по временам, когда можно было завалить на спину одного из работорговцев и прижать к горлу породнившийся кинжал).       Но так как это был Каз, то он лишь с любопытством посмотрел через её плечо.       — Это… репа? — с толикой усмешки спросил он, будто боясь ненароком задеть неправильной догадкой.       — Это рыбка, — с деланной, почти детской обидой, возразила Инеж, придававшая тесту подходящую форму. — Это йомари — одна из сладостей нашего народа.       — Йомари… — шёпотом повторил Каз, как если бы пытался запомнить очень важную информацию.       — В детстве я помогала родителям лепить их, — продолжила она, потянувшись к выпачканной липкой массой ложке. — А это светлая меласса. Это…       — Инеж, я знаю, что такое меласса, — отрезал он с долей былой чопорности.       — Ах, точно. Так вот, традиционно йомари готовят с тёмной патокой, а не светлой, но тёмная немного горчит, а ещё выглядит неаппетитно. Поэтому я всегда делаю со светлой и добавляю толчёный фундук. Смотри.       Комок снежно-белого рисового теста, обретя форму безголовой рыбёшки, вскоре очутился в её лёгкой хватке. Несколькими выверенными движениями Инеж заполнила проделанную в ней выемку рыже-золотистым потоком мелассы, а после, закончив первую часть дела, принялась сжимать края теста, дабы то напоминало разглаженный конус, а вместе с тем и рыбью голову. Про себя же она подумала, что это и впрямь куда больше походило на репу или лук, но никак не на рыбу.       — А теперь кидаем париться, — коротко прокомментировала Инеж, отправляя мучную рыбёшку в недолгое плавание.       Каз на то хмыкнул над её ухом.       — Выглядит легче, чем взлом сейфов членов Торгового совета, — самоуверенно подметил он, уже было потянувшись к шарику раскатанного теста, как был неожиданно остановлен возгласом Инеж:       — Ты только с улицы! Иди помой руки, а потом и покажешь мне своё мастерство.       Явственно возмутившийся, что она смела давать ему — ему, боссу Бочки и величайшей напасти Кеттердама — указания, Каз смерил её пронзительно-строгим взором, но, не найдя ни единого аргумента в свою пользу, молчаливо поплёлся к умывальнику.       Инеж же, пока он не видел, расплылась в мстительной улыбке.       Их с Казом обыкновенное времяпровождение в караване превратилось едва ли не в соревнование, кто кого больше доведёт. Началось оно, наверное, пару дней назад, когда на вопрос, кем бы он стал, не приведи его жизненная тропа в Бочку, она услышала от Каза, что в детстве он планировал стать художником. После последовала канонная просьба к любому художнику: получить свой портрет его мастерской рукой. Правда, менять позы, а то и просто неподвижно сидеть, — да так, что тело затекало — пришлось очень долго, и только ближе к заходу солнца Каз продемонстрировал ей клочок бумаги, на котором он большими буквами написал её имя («предположительно, что ты здесь где-то есть», — простодушно сказал он, словив её угрюмый взгляд). На сбивчивые «как? Что? Какого дьявола?» Каз парировал тем, что она не спросила, умел ли он вообще рисовать.       — Итак, — тихо протянул он, уже взявшись за валявшийся кружок теста.       — Смотри, как надо, — повелела Инеж, принявшись мять рисовый шар. — Делаешь сначала вот такой вот лимон. Потом засовываешь палец и делаешь такую выемку, и чем глубже дыра и тоньше тесто, тем лучше. Только не слишком тонкое, с этим осторожнее. Наливаешь смесь из мелассы… вот та-а-ак. А теперь делаешь такой треугольник, но так, чтобы смесь не вытекла. Видишь? — Инеж гордо приподняла нечто, что отдаленно могло напомнить рыбу. — А как у тебя…       Повернувшись в готовности помочь Казу, Инеж запнулась: в то время, как она сделала один йомари, шероховатый и кривой, Каз уже заканчивал второй, куда больше похожий на рыбку, чем её репоподобные пирожки.       Норовя скрыть приподнятые в чванливой ухмылке губы, он с фальшивой степенностью цокнул:       — Может, помочь тебе, моя дорогая Инеж? Если тебе станет интересно, эти руки талантливы во всём: и в вырывании глаз, и в лепке пирожков, — якобы галантно предложил Каз, отправляя свои йомари плавать в кипящий чан.       Инеж закатила глаза, но, чтобы не тешить его самомнение, не отважилась показать полное изумление от его истинно-керчийской наглости.       — Спасибо, я справлюсь, — сухо ответила она, для наглядности стиснув ручонку на ложке мелассы.       Но следующий пирожок Инеж так и не начинила. Замерев с ложкой, медленно истекающей липкой патокой, она вдруг повертела ею из стороны в сторону, точно разглядывая интересную древнюю вещицу, а пару мгновений спустя задала неожиданный для себя, но традиционный для её народа вопрос:       — Хочешь лизнуть ложку?       Повисло безмолвие, и Инеж враз представила, какой искромётный ответ мог последовать от сдержанного сурового бандита на столь примитивное, едва ли не детское, предложение.       Но он удивил её больше, чем сам вопрос:       — Хочу.       Поэтому следующую минуту Инеж доделывала йомари под аккомпанемент фундука, звучно трещавшего за щеками Каза.       Сказать, что дальше готовка проходила в более размеренном темпе, она не могла: закончив угощаться мелассой, Каз отложил деревянную ложку и вплотную подошел к ней сзади, чтобы нерасторопно обхватить руками её талию и уложить на плечо подбородок.       — Каз, — Инеж шумно, не утаивая невесомого негодования от несвойственно ему ребяческой выходки, выдохнула. — Я должна доделать десерт.       — Я тебе не мешаю, — вкрадчиво заверил он её, и она готова была поклясться каждым своим кинжалом, что его уста моментально тронула злоречиво-напыщенная ухмылка Грязных Рук. — Я просто смотрю.       «Пока что», — чуть было не проворчала Инеж.       Первое время он в самом деле просто смотрел, наблюдал за ловкими движениями её рук и менее ловкими попытками соорудить из теста что-то, что будет напоминать рыбу хотя бы издали. Или — опять же: хотя бы — не при катаракте.       Но вскоре кожа её чересчур яро ощутила чужое дыхание, с тёплого резко обратившегося в горячее, едва ли не палящее, будто кто-то держал огонёк подле мочки её уха, и миг спустя Инеж от неожиданности вздрогнула: не предупреждая её и действуя так инородно тому юнцу, что из года в год встречал её у берега Кеттердама, Каз провел кончиком носа по её шее.       — Что ты делаешь? — невозмутимо спросила она.       В ответ — короткий, практически бесстрастный, смешок.       — Ничего, — раздалось предельно вкрадчиво, но в голосе, в отличие от смешка, легко улавливалась лисья хитринка.       И то не удивительно, потому что стоило ей снова переключить внимание на кипящий чан с йомари, как Каз с намеренной медлительностью прижался губами к маленькому овражку за её ухом. За ним, наклонив голову, он оставил такой же пламенный поцелуй на её шее.       — К-Каз, — прохрипела Инеж, но, так как никакого сопротивления она не показала, обернувшиеся вокруг её туловища руки стиснулись в прочнейший замок.       — Да? — с удивительной для ситуации и привычного для него амплуа невинностью осведомился Каз.       «Я отколочу тебя ложкой, с которой ты слизывал патоку, шеврати!» — хотелось уверенно бросить в ответ на его выходку.       — У тебя губы липкие, — удалось Инеж пробубнить, когда он уже подался ближе, дабы поцеловать едва выглядывающую из одежды косточку ключицы.       — Ясно, — уклончиво протянул Каз, с каким-то злорадством, чуть ли не с явственным возмездием за то, что она оставила его в постели одного и ринулась на кухню, целуя её под подбородком, в нежнейшее место на шее.       Но когда Инеж резко открыла один из выдвижных ящиков, Каз застыл, как если бы ожидал, что её рука немедля выудит оттуда нож (и что предназначен этот нож будет явно не для нарезания фруктов). На секунду, всего на крохотную и насилу уловимую секунду, Инеж всё же посетила подобная мысль, разве что нож она бы из жалости и любви заменила на скалку.       Но вместо этого она вытащила кусочек белой пастилы, тут и там испещренной ломтями миндаля, и протянула Казу.       — А это барфи, — пролепетала Инеж, поцеловав его, уже жующего сладкое угощение, в висок. — Святые, Каз, вот бы ты и в Керчии так питался, как здесь.       — Если будешь каждый раз приносить с собой сулийские сладости или другую еду из вашей кухни, то обещаю… подумать, — бегло облизав засахаренные губы, не бесхитростно, как наглядно и сноровисто выигрывающий переговоры лейтенант банды, выдал он.       — Хорошо, — таки сдалась она. — Тогда, пока ты здесь, а не в Керчии, попытайся набрать пару килограмм, а то я устала слышать, что я тебя совсем не кормлю.       — Как скажешь, Призрак, — легко согласился Каз. — Если так, то я начну с… пельменей на этой голубой тарелке.       — Начинай, — машинально ответила Инеж.       Но секунду спустя её словно окатило ледяной водой с ног до головы.       «Голубой тарелке».       «Голубой тарелке».       — Каз, стой! — выпалила резко повернувшаяся к нему Инеж.       Но было уже поздно.

* * *

      Пару минут спустя Инеж сидела, виновато вперившись взглядом в пол, Каз держал кувшин с молоком лихорадочно дёргающимися руками, а её мама, успешно игнорируя тот факт, что находилась она в одном фургоне с двумя самыми грозными и опасными людьми Кеттердама, качала головой и шёпотом проговаривала, как же нынче тяжело с детьми.