Да ты повернутый, Хаджиме

      — Мужчина, я еще раз вам повторяю, — злобно проговаривает Акане, до боли тыкая пальцем по деревянному столу в такт слогам, — человек пропал полгода назад. Почему поиски начать невозможно?       — Девушка, а я еще раз вам повторяю, что у нас мало информации. — Он трет пальцами переносицу, надменно вздыхая. — Да и поздно вы опомнились, через полгода заявление о пропаже никто не подает.       — Да хоть через год! Это ваша рабо…       — Какая информация вам нужна? — Нагито делает шаг вперед, перекрывая своим плечом Овари. — Я могу вам все рассказать, абсолютно все! Только скажите, что вам важно знать для ее поисков.       — Ну, допустим, расскажешь ты мне какие-нибудь сказки, и я их запишу. Куда я пойду потом с этой филькиной грамотой? — Участковый стучит ребром ладони по столу, раздраженно смотря на молодого парня перед ним. — Назвался другом, хорошо. Только вот по документам ты ей никто. Пусть родители приходят и сами подают заявление.       Он тычет пальцем в грудь Комаэды, под недовольные взгляды Акане отпихивая его подальше от стола.       — Подождите, но… — спохватывается девушка. Она отдергивает чужую руку от друга, с силой сжимая ее в своей ладони.       — Разговор окончен, дамочка. На выход.       — Пошли, Нагито, — недовольно говорит Овари, смотря хмуро прямо в лицо участкового. — Деньги им, похоже, за видимость работы платят.       С этими словами она дергает тяжелую руку, которую все еще сжимала в своей, вниз. Девушка толкает ногой входную дверь так, что та с громко ударяется о перила на улице и отлетает от них, и быстро выходит на улицу, не дождавшись Комаэду. Последнему, кстати, эта самая дверь чуть не прилетела в лоб с такой же силой.       — И что мы теперь будем делать? — поникнув, спрашивает парень, догоняя подругу. — Заявление не приняли.       — Понабирают же долбоебов всяких, — тихо разговаривает сама с собой Акане. Но как только замечает сбоку грустное лицо, направленное в пол, утешающая улыбка сама по себе появляется на ее губах. — Ты только не волнуйся сильно, придумаем что-нибудь.       Одной рукой она по-дружески обнимает Нагито, в ногу шагая с ним в сторону дома, а другой активно жестикулирует при бурном рассказе какой-то истории из жизни, которая, как ей кажется, может хотя бы немного развеселить его.       И это взаправду получается так: всю дорогу до знакомых районов Комаэда слабо улыбается и смеется вместе с подругой с ее же слов. Конечно, как только та замолкает, замолкает и он, снова погружаясь в круговорот мыслей о самых плохих исходах. Пускай так, чем никак. Всем и без того ясно: такой настрой из него не то что психолог не выбьет, ни психотерапевт, ни тяжелые препараты с этим не справятся. Остается только два варианта решения проблемы: либо умереть любым из возможных способов, либо найти пропавшую. Последнее, скорее всего, будет сложнее первого.       — …я после той ситуации еще три дня в обезьяннике просидела, представляешь? А ведь они мне не верили, что у меня просто соревнования по гимнастике! Думали, что я несовершеннолетняя и занимаюсь проституцией. — Овари цокает языком и усмехается, переводя взгляд на не слушающего ее рассказы Нагито. В любой другой ситуации она объявила бы его врагом народа и заставила пересказывать ее лепет от и до, но в этот раз тихо начинает новую историю: — Знаешь, у меня тоже когда-то был друг, который пропал. Его нашли тогда…       Только через пару секунд до нее доходит, что, наверное, не стоит рассказывать эту историю и так страдающему человеку. Ведь конец у истории, на самом деле, не очень обнадеживающий. Точнее, совсем не обнадеживающий. А если еще точнее, то загоняющий в абсолютное отчаяние.       — Забудь, — говорит девушка.       Дальше она идет молча. И даже улица, обычно оживленная и освещенная, сейчас тоже молчит и нагоняет тревожность темнотой, которую рассеивают лишь окна домов. Только ветер, завывающий и холодный, сопровождает их до самого подъезда.       Не таким должен быть апрель. Раньше апрелем являлась плюсовая температура, припекающее солнце, таящий ручейком всюду снег и легкие куртки. Сейчас же дует ледяной ветер, слякоть цепляется за обувь, и тучи заслонили собой улыбчивые лучи, нагоняя еще больше тоски. Не таким.       — В общем, не расстраивайся ты так и не ходи с кислой миной, — подытоживает Акане, остановившись у самой двери. — Найдется она, найдется. Все с ней будет хорошо.       Овари несильно хлопает Нагито по спине, запуская вперед себя внутрь теплого подъезда. Время в лифте тоже проходит в полной тишине: в ожидании нужного этажа каждый думает о своем. Услышать можно лишь тяжелые вздохи, механические звуки подъемной кабины и нервный стук ключей в руках Комаэды о серебряное кольцо на пальце. Но помимо этого…       — Скажи, я слишком громко думаю? — внезапно спрашивает он, поднимая пустоватый взгляд на шатенку.       — Что? — откликается через пару секунд девушка, поежившись от количества напряжения в маленьком помещении.       — Я слишком громко думаю? — Нагито специально делает акцент на одном из слов, частично отвечая на свой предыдущий вопрос.       Лифт, плавно остановившись, медленно открывается.       Акане честно не знает, что на это отвечать. Она вскидывает бровь, кривит в недоумении губы и буквально вылетает из кабины, как только ее двери достаточно раздвигаются.       — Вы рано, — констатирует факт Махиру, сразу вышедшая из кухни после услышанных ею поворотов ключа в замке.       — Нас выгнали, — между делом отвечает Овари, небрежно снимая обувь. — В заявлении отказали, сказали, пусть родители подают. У тебя есть какие-нибудь идеи на этот счет?       — Я к себе, — сухо кидает Комаэда, бездумно скидывая куртку на ближайшую поверхность. Так и не выслушав никаких вопросов, которых было достаточно много, он запирается в слабо освещенной комнате.       Ну, у каждого свои тараканы в голове. У кого-то они просто живут, а у кого-то всецело выедают мозг, мешая нормальной жизни. А тараканы эти — наши мысли.       Нагито устало подходит к единственному источнику света в комнате — настольной лампе. Длинные пальцы опускаются на небольшой переключатель, но, перед тем как на него нажать, парень поднимает глаза чуть выше, на свое отражение. В прошлый раз Ибуки красилась в его комнате, мол, тут свет лучше падает, и не стала забирать небольшое зеркальце, что так и осталось нетронутым на полке.       Вид у него, мягко сказать, непрезентабельный: кожа бледная, тонкая, волосы слиплись от ветра, холодный взгляд давно выцветших серых глаз, смотрящий куда-то дальше, чем просто в душу…       Все ведь только начало налаживаться.       Он слепо верил, что ему стало лучше. Что новое окружение поможет уйти от бесконечного самобичевания и апатии. Думал, что эти улыбки и смех в ответ на чужие шутки — все взаправду. Что забыл, что смирился и надеялся на лучшее. А на самом деле это оказалось лишь попыткой натянуть маску нормального человека, что оказалась мала.       Хотел, чтобы об этом деле узнали и ее нашли. Надеялся, что полиция не полностью прогнившее место и есть там люди, работающие не ради взяток и государственных льгот.       Но из раза в раз ошибался, совсем не замечая этого.       И даже сейчас он смотрит на себя, не понимая, как дошел до такого. Все восемнадцать лет, что ему есть, Нагито старался не привязываться к людям: как только это происходило, те либо уходили, либо умирали. Он с отчаянием и так шли рука об руку все это время, не в состоянии наконец приблизиться друг к другу и стать одним целым. Оно подавлялось снова и снова, но с каждым покинувшим его человеком становилось все сильнее. И даже…       Тихий щелчок. Больше не видно. Не видно ничего. Комаэда стоит посреди комнаты без какого-либо освещения, оставаясь все также неподвижным. Он обещал себе забыть, забыть и больше не вспоминать. Это самый легкий способ, которым он мог воспользоваться. Желала ли этого для него Сония? Желала. Если бы только знала, что с ним происходит, хотела бы лишь одного — освободить его от мучений любым способом. Только вот он об этом размышлять не хотел. Думал, станет еще больнее.       Наощупь тянется к ящику, останавливая руку лишь в паре сантиметров от ручки. Планы поменялись. Есть способ еще изощреннее. Все как в обратной перемотке: пальцы вновь ложатся на кнопку питания лампы, щелчок, и Нагито снова смотрит на себя в зеркале. Ничего не поменялось, кроме того, что теперь он щурится от выжигающего глаза света.       Пару минут лазает по шкафчикам, запирает за собой дверь в спальню и на ватных ногах доходит до ванной комнаты, из которой слышен приглушенный звук льющейся воды. Ну конечно, кто-то, как всегда, успел его опередить.       Он стучит костяшками пальцев по деревянной двери, прижимается спиной к ближайшей стене и, скатившись по ней на пол, обнимает колени.       — Чего надо? — шум разбития струй о поверхность становится тише, а по ту сторону слышно нервное копошение.       — Долго? — спрашивает парень, поднимая голову.       Через минут десять дверь со скрипом открывается и оттуда с горячим паром позади выходит Ибуки.       — Свободно, — с придыханием говорит девушка, поправляя полотенце на голове.       Нагито лениво поднимается с корточек, юркает в проем и запирается на щеколду. Ну и духота тут… Она что, хотела вместо свеклы на салат свариться? Хотя, если подумать, раньше он делал так же. До сегодняшнего дня.       Комаэда дует на челку в попытках убрать отросшие волосы, что прилипли ко лбу от влажности. А это и не челка вовсе: просто парикмахерские для него — что-то на уровне всемирной шутки или обмана вселенной. Лучше уж либо ходить отросшим как местный бомж, либо подстричь криво-косо маникюрными ножницами в ванной. Зато не обкарнают налысо вместо обещанных кончиков. Ножницы, к слову, сегодня пригодятся не только для этого.       Неудобная уличная одежда ловкими руками стягивается с тела и без раздумий летит в бельевую корзину. Расточительно, конечно, после одной носки снова закидывать стираться, ну а что поделаешь, если раздражает? Пережимает тонкую кожу, оставляя красные следы от тугих резинок, душит своей плотностью и дает ощущение липкости из-за мнимой грязи и пыли. Была бы его воля, сдирал бы с себя эту одежду кусками, нисколько не сожалея о порче практически новвх вещей.       Он бездумно включает душ на полную мощность, тут же получая за неосторожность: обжегся. В голове как заевшая пластинка крутятся разного рода маты и фраза «…да будьте прокляты вы все, и этот ебаный душ, и все остальное», пока сам он прикусывает зубами место ожога.       С обиды поворачивает кран максимально влево и сразу встает под ледяной поток воды. Дышится тяжело. Резкий перепад температур сбивает с ритма. Глаза будто сами по себе стараются закрыться, но Нагито держится. Еще не время. Тянется к раковине, хватаясь за ближайшую опору и расплескивая по кафелю воду. И вот, в его руках блестят от искусственного света потолочной лампочки маленькие маникюрные ножницы.       Комаэда садится на холодную поверхность душевой кабины, иногда содрогаясь в неосознанной попытке согреться. Головой он уже мало что понимает, чувствуя только ледяные капли, быстро стекающие от головы и плеч к замерзшим ногам, но понимает и помнит точно: то, как трудно. Как неподъемная тяжесть чужой души прицепилась к нему дополнительным весом, не отпуская…       …ее, он совершал очень глупую ошибку, сам того не осознавая.       Трудно настолько, что хочется сделать себе больно. Так, чтобы все бремя ушло в болью, с которой он поживет какое-то время, а та потом сама заживет. Может быть, станет легче. А может, еще хуже. Во всяком случае физическая боль намного лучше, чем душевной. Что ему с этих ран? Действительно, что. И не такое переживал. Много чего уже повидал, прочувствовал на себе и пережил. Но с таким столкнулся впервые и впервые не смог справиться с течением обстоятельств. Как там он говорил? «Нужно просто плыть по течению, и судьба сама заведет тебя туда, куда тебе нужно», — вспомнили? Забудьте. Он отказывается от своих слов. Больше никакого течения, глобальное потепление и засуха. Плавать тоже разучился: утонул. Осталась только судьба, да и та наебала.       Подрагивающими руками он до упора раскрывает ножницы, оттягивает нижнюю губу и прикрывает глаза, подставляя лицо под ледяные струи воды.       Лезвие почти невесомо прикасается к тонкой коже, обжигая холодом медицинской стали. Дело за малым: осталось только нажать посильнее и провести от десен к корочкам обветренных губ тонкий порез.       Неровный, дрожащий выдох. Нагито аккуратно нажимает сильнее острым кончиком на нежные ткани, чувствуя, как лопается слизистая. Пути обратно уже нет, поэтому он вгоняет ножницы еще глубже, пока не чувствует, что скоро проткнет кожу подбородка.       Медленно начинает вести остриё вперед, от себя. Хмурится от боли, но при этом все равно продолжает причинять ее себе. Легкий холодок обдает свежую рану, обильно сочащуюся слегка соленой кровью, что стекает в рот.       Когда доходит до видимых мест губы, он останавливается. Отдергивает руку и разглядывает сухими глазами красные капли, перемешивающиеся с водой и стекающие к пальцам. Он все еще не понимает своих ощущений, но легче точно не стало. Может, теперь все внимание перешло от нескончаемого психического саморазрушения к боли в глубоком порезе? Да вроде нет. Только теперь больно и там, и там.       Во рту сильно кровит. Но даже этого недостаточно, чтобы сравниться с душевной раной: та не затянется через пару дней.       Нагито сплевывает жидкость с металлическим привкусом прямо рядом с собой, на кафель душевой кабины. Голову откидывает к холодной стене и закусывает губу в попытке притупить острую боль. Не ожидал он, что дойдет до селфхарма. Спасибо хоть, что додумался резать не руки или ноги, где шрамы остались бы слишком заметными. Вариант, выбранный им, безусловно, не самый хороший, к тому же еще и очень специфичный, но тоже сойдет. По крайней мере, этого никто не увидит и глупых вопросов задавать не будет.       Наверное, Комаэда все-таки дурак. Еще и слабый. А если предположить, что он изначально знал исход, по сути, ненужного самоповреждения? Знал, что ничего не изменится? Значит, он еще слабее? Или сильнее? Или ни то, ни другое? Поразмышлять бы над этим, как туман в голове рассеется.

***

      — Это она? — Парень подходит ближе к хрупкому телу и присаживается рядом на корточки.       — Задавай вопросы поточнее, я не гадалка, мысли не читаю, — съязвила в ответ девушка сзади, складывая руки на груди.       — Та, на которую заказ? — Юноша дотрагивается до подбородка спящей Сонии ледяными руками и вертит его из стороны в сторону, стараясь лучше рассмотреть бледное лицо.       — Ты вроде мальчик неглупый, — она опускается рядом с Изуру, поглаживая того по спине, — но даже в таких простых вещах не видишь связи. Болван.       За этим следует тихий звук тупого удара: девушка отвесила парню слабый, но настойчивый подзатыльник, за что получила недовольную гримасу и множество разных оскорблений, которыми даже самый конфликтный человек может пополнить словарный запас. А над этим малым глумиться еще веселее, чем она предполагала: он легко выводится на эмоции и долго не успокаивается. Будет у нее еще время придумать, каким образом его будет лучше стебать в следующей перепалке.       — Ты, патлатая, ты вообще знаешь, кто мой отец, чтобы так со мной обращаться? — бесится Камукура, твердым голосом выплевывая слова прямо в лицо рядом сидящей.       — Да чихать я хотела, кто твой отец. — Девушка смеется, а потом тихо шепчет ему в самые губы: — Но со своей ролью он не справился, потому и воспитал такую прекрасную длинноволосую… даму.       «Только сильно не кипятись, иначе ответов сегодня не получишь», — добавляет блондинка мысленно, отстранившись. Выводить этого парнишу из себя пусть и очень весело, в будущем он ей еще понадобится. Поэтому ввести его в курс дела и навалить работой стоило до того, как тот окончательно взбесится, плюнет на все и с воплями уедет.       — Твоя взяла, — напыщенно оправдывается Изуру. Он ведь тоже работает с ней не за спасибо. — Так что насчет девочки?       — Проститутку заказать хочешь? — между делом шутит Эношима, пытаясь запереть тяжелую дверь в камеру. — Я уже говорила про точность формулировок.       — Да я, блять, даже имени ее не знаю! Как мне еще ее называть? — вскидывает руки юноша, уходя дольше по коридору.       — Она не заказ. — Джунко наконец до упора задергивает тяжелый шпингалет на двери и молча стоит на месте, оперевшись на холодную стену. — Нам, если что, в другую сторону.       Тонкие шпильки каблуков отбивают четкий ритм виляющих шагов девушки на хрустящей под ногами плитке. И это единственный звук, слышимый в пустых коридорах, что погружены в полумрак. И почему она не могла выбрать место получше? Ей самой разве нравится ходить тут и шугаться любого шороха?       — Идешь? — Она лишь взмахивает двумя пальцами в свою сторону: подзывает, но не останавливается и продолжает идти дальше.       Парень вновь бесится, тяжело вздыхает и закатывает глаза. Когда он начинал с ней работать, то и не думал стать собачкой на поводке, которую можно отпустить побегать, а после по команде снова посадить на привязь.       Ладно уж, ошейник, данный ею, давит не так сильно, как тот, что повесила на него семья. По крайней мере, так кажется.       — Мы же пришли оттуда, почему сюда? — возмущается Изуру, пытаясь отдышаться. — И почему…       — Мой кабинет в этой стороне, — перебивает Эношима, пожав плечами. — Или ты хочешь обсуждать это в коридоре?       В ответ юноша молчит, на что девушка разочарованно хмыкает, закусив губу.       — Стоп. — Она резко останавливается, хватая за шкирку задумавшегося и чуть не прошедшего мимо Изуру.       — Что еще?       — Пришли, — отрезает Джунко. Отпускает чужой воротник и тянется к хлипкой ручке двери, что оказывается незаперта вопреки ожиданиям парня.       Наверное, он многого о ней не знает, но ему и в голову не приходило, что этот человек может быть настолько нелогичным: она не хочет разговаривать в полностью пустом коридоре, что отделен от основного здания тяжелой дверью, и поэтому приглашает его обсудить все в небольшом кабинете без замка? Бред.       Но… как же он ошибался. За неприметным входом скрывался целый архив, в некоторых местах неуместно украшенный всякими побрякушками.       Выглядит, безусловно, несуразно, но вполне интересно и заманчиво. По спине брюнета даже пробежали мурашки оттого, что дело о нем точно так же лежит где-то на полках среди документов, возможно, уже мертвых людей. Зачем ей только вся эта информация? Она ей вообще пользуется? По пыли, что лежит на некоторых стопках, похоже, уже не первый год, можно точно сказать, что нет.       — Я по одному только взгляду твоему вижу, сколько вопросов ты мне хочешь задать. — Эношима уверенно подходит к одному из дальних стеллажей и достает тонкий конверт из крафтовой бумаги. — Оставь их, пожалуйста, при себе. Здесь информация, нужная тебе для некоторой работы, которую ты должен для меня сделать.       Восхищение пришлось отставить на второй план после этих слов. Теперь он недоверчиво смотрит на девушку, протягивающую ему бумаги.       — С каких пор я должен по твоей просьбе выполнять какие-то поручения? — говорит Изуру, возмутившись.       — С тех самых, когда мы начали вместе работать. — Джунко вскидывает бровь и наигранно неуверенно смотрит на парня. — Или я не так поняла, и ты снова хочешь вернуться под полную опеку отца?       Юноша тяжело вздохнул. Никуда от них всех не денешься: перестанут заебывать одни, начнут другие. Они всего лишь-то любящие власть придурки. Все они. А он? А он не такой. Но даже при таких суждениях Изуру всю свою жизнь остается надменным и самоуверенным, любящим контроль и старающимся подчинить себе все, что подчиняется. Любовь вытирать ноги об людей не просто пристрастие, это статус. И это отнюдь не он такой, семья такая.       «Любовь вытирать ноги об людей, которые не могут сделать то же самое об него…»       — Ты работать собираешься сегодня? — Девушка закатывает глаза, самостоятельно вкладывая бумагу в раскрытые ладони. — Так и будешь до утра стоять с этой папкой в руках?       Камукура хмыкает, но шутку не оценивает. Под древесного цвета оберткой скрывалось всего пару листов с информацией о двух людях: о некой Сонии Невермайнд и Нагито Комаэде. К слову, внешность на приложенном фото последнего кажется очень даже знакомой. Точнее, нет. Не знакомой, просто напоминающей ему что-то. Как-будто когда-то он уже его видел. Может, во сне?       «Акт 67: второстепенное.       Сония Невермайнд.       Пол: женский. Возраст: 19 лет.       Прилагающее к основному.       Дополнительная информация…»       Ладно, хорошо. С этим понятно, это та, что сидит за несколько комнат от этой. А вот второй листок более наполнен информацией, свободного места почти не осталось.       «Акт 67.2: основное.       Нагито Комаэда.       Пол: мужской. Возраст: 18.       Основная цель. Заказчик…»       Изуру резко смотрит вперед, на девушку.       — Так заказали… его? — удивляется юноша, хлопая ресницами. — И заказчик…       — Дошло, да? — прерывает Эношима и отпивает яркую жидкость из кружки.       Камукура вздыхает, потирая глаза.       — Допустим, он, — соглашается с мыслями парень, еще раз заглядывая в листок. — В чем заключается моя работа? Цель совсем простая; ты могла бы и сама с этим справиться, а не дергать меня.       — Ну-ну, присядь, — тянет Джунко, опускаясь на небольшой диван сзади. — У меня нет столько времени, чтобы самой таскаться за этим хлюпиком. — Она тыкает указательным пальцем на небольшую фотографию в чужих руках.       Изуру кидает вопросительный взгляд в сторону девушки, еще раз намекая на самое важное.       — Ах да, твоя работа заключается в простом. — Эношима театрально взмахивает рукой, откидываясь на спинку кожаного дивана. — Побегай за ним немного.       — Чего? — юноша меняется в лице, скривившись.       — Ну, побегай. — Джунко пожимает плечами. — Все вы учитесь в одном университете, хочу посмотреть на реакцию заказчика, когда за его пассией начнут активно ухаживать.       — Нахуя? Тебе ведь даже не платят за это.       — Я руковожу всем здесь. И если я хочу на что-то посмотреть, то устрою это даже в убыток, — поясняет девушка, нахмурившись.       — Ты нелогична и безрассудна, — констатирует факт Изуру.       — Ты не первый, кто говорит мне об этом. Спасибо, сочту за комплимент. — Лишь на пару секунд она над чем-то задумывается, а после добавляет: — В общем, займи внимание Нагито. Встречаться с ним начни, если того требует ситуация. Придумаешь что-нибудь.       Женская ладонь пару раз хлопает его по плечу, прежде чем с силой тянет вверх за воротник.       — А теперь свободен. Время позднее уже.       — Если бы ты только знала, насколько я терпеть не могу тебя и работу с тобой, — начинает парень, медленно уходя к двери, — ты бы расплакалась, Эношима.       — Если ты меня утешишь, то я бы не отказалась. — Девушка складывает руки на груди и уверенно ухмыляется. — Это взаимно, Изуру. Но ты, гад, слишком полезный. Пусть и недалекий.       В ответ он лишь высокомерно цокает, хлопнув дверью.

***

      — Ну что, как ты? — весело спрашивает Казуичи, стягивая с ног яркие кеды.       — Да все как всегда, потихоньку. — Пожимает плечами Хаджиме, забирая из рук Фуюхико тяжелый пакет с алкоголем. — Что за повод у нас?       — Как обычно, — светловолосый вздыхает, скидывая куртку на ближайшую поверхность. — Сода захотел нахуяриться на выходных и решил, что лучше всего будет сделать это у тебя дома.       — И поэтому мы здесь! — восклицает парень, раскрывая руки в стороны.       — Почему у меня? — спокойно интересуется Хината, уже ничему не удивляясь: они приехали из центра под ночь с тремя бутылками вина в частный сектор, до которого ехать минимум часа два. — На выходных студенты, вообще-то, должны отсыпаться, а не поливать.       — Да ладно тебе, — Казуичи закатывает глаза и ставит на стол три глубоких бокала, — это всего-то три бутылки. На каждого, считай, по одной. С этого даже опьянеть сложно.       — Тебе напомнить, как мы отмечали Новый год? — между делом спрашивает темноволосый, сосредоточенно пытаясь вытащить пробку и горлышка.       — А как мы отмечали Новый год? — растерянно отзывается юноша, хлопая ресницами.       — Ясно, — усмехается Хината.       — Хаджиме, так и признайся, что просто любишь надо мной издеваться, — канючит Казуичи, подкладывая руку под подбородок. — Знаешь ведь, что я ничего не помню. А вы, черти, мне рассказывать не хотите.       — Тебе будет стыдно, — бубнит парень, разливая красную жидкость по емкостям.       — За что?! — вскрикивает Сода.       — За то, что пить не умеешь, — отзывается Кузурю, присаживаясь рядом.       В подтверждение словам друга Хината оставляет бутылку на столе, тянется к нижнему кухонному шкафу и достает точно такую же. Единственным отличием является то, что эта пуста.       — Вот с этого, — медленно начинает Хаджиме, тыкая на стекло, — ты усвинячился в щепки и завалился спать сразу после курантов. И это было единственным, что ты пил в ту ночь.       Казуичи поджимает губы, чуть нахмурив брови.       — Ну, в этот раз так точно не будет, — отмахивается юноша, придвинув ближе наполненный бокал.       — Конечно, не будет, — соглашается Фуюхико. — Ты попросту не выпьешь сегодня больше полулитра.       — Снова вы меня воспитываете… — Парень в неодобрении мотает головой и собирается продолжить, но вдруг смотрит в коридор. — Это кто?       Кузурю, проследив за его взглядом, поворачивается туда же. Он готов ко многому: и страшному, и, может быть, невозможному. Но там кое-что намного, намного проще: совсем маленький белый котенок, стоящий в ступоре. Наверное, это нельзя отнести ни к страшному, ни к невозможному.       — Кот, — говорит Хината, прочистив горло. — Не видно?       — Ты был против животных, если я правильно помню, — сомневается Фуюхико, подходя ближе к белому «комочку шерсти».       — Ну, как-то так.       — Как его зовут? Это мальчик? — спрашивает Кузурю, осторожно проводя ладонью по гладкому подшерстку.       — Я не скажу тебе, как его зовут, — отказывает парень и отпивает немного алкоголя. — Это диэрси?       — Конечно, — подтверждает светловолосый. — Я же не собираюсь вас паленым алкоголем поить.       Хаджиме в ответ только хмыкает.       — Так как его зовут? — переспрашивает Казуичи, оборачиваясь назад.       — Не скажу.       — А что такого? — Хмурится он, возмутившись. — Будто мы шуток твоих не слышали.       — У него нормальное имя, — отрезает Хината, отвернувшись, чтобы его было хуже слышно. — Очень даже красивое.       — Ну и какое-е? — тянет Фуюхико, вновь усаживаясь за стол.       — Да не ломайся ты, мы же не закусаем тебя, — поддерживает Казуичи.       — Это Нагито, — быстро говорит темноволосый и сразу же тянет бокал к губам, желая спрятаться за ним.       — Нагито? — удивился Сода, скривив лицо.       — Да, Нагито. — тихо подтвердил Хината.       — Необычный выбор имени. — Фуюхико прокашлялся, переглянувшись с Содой. — Это в честь Комаэды, что-ли?       — Нет! — обеспокоено рявкнул юноша, сразу же стушевавшись. — То есть, ну, блять, вообще да, но нет.       — Ты смешно выглядишь, когда волнуешься. — заметил Казуичи, кивая своим словам.       — В общем, не думайте, что я люблю его или что-то в этом роде, просто имя понравилось. — Юноша скучающе вертит стеклянную емкость в руках, подперев голову рукой. — Да и человек он хороший, почему бы не назвать в честь него?..       — Джиме, вы слишком редко общаетесь, чтобы говорить, что он хороший человек, — задумывается Кузурю, смотря на то, как Сода допивает последние капли вина. — Открой вторую бутылку, пока будешь меня переубеждать.       — А что в нем плохого? — раздражается Хината, все же выполняя чужую просьбу.       — Я не сказал, что в нем есть что-то плохое, — отнекивается Фуюхико, пристально смотря на сосредоточенное лицо Хаджиме рядом. — Просто не стоит всех считать хорошими.       — М-м, — устало тянет в ответ юноша, задирая голову. — Не нуди, Хико. Оставь своих тараканов у себя в голове.       — Не называй меня Хико, — нахмурившись, отрезает парень. — У меня есть полное имя.       — Да-да, я помню. — Хината закатывает глаза и приподнимает уголки губ, снова наполняя досуха опустошенный бокал Казуичи.       Последний, к слову, уложил голову на стол, а кожа его лица чуть порозовела: он уже подшофе. Да уж, ненадолго хватило.       — Тебе нравится Нагито? — внезапно начинает Сода, зажмурившись и сладостно улыбаясь.       — С чего ты взял? — Хаджиме неровно выдыхает, но, в целом, виду, что внутри него все сжалось в этот момент, не подает.       — Как друг, я имею ввиду. — Казуичи приоткрывает глаза и рассматривает лицо темноволосого. Конечно, сделать это, когда перед глазами все плывет, сложно, но кто он такой, чтобы отказывать своему любопытству?       — Ну… Нагито, он… — мычит парень, стараясь подобрать правильные слова, — красивый, милый, м-м… в общем, хороший. Как друг — да, нравится.       Хината с опаской наблюдает за скривившимся Фуюхико, медленно осознавая, что сказанул лишнего. Неуверенная улыбка задевает кончики его губ, а сам он нервно пожимает плечами.       — Не сказал бы, что ты описал его как друга, — намекает юноша, заглядывая в лицо рядом сидящему. — Ты точно уверен, что не…       — Уверен, — отрезает Хаджиме и вскакивает с барного стула. — Дайте мне минут пять, сейчас приду.       С этими словами он юркает к лестнице на второй этаж, быстро скрываясь за потолком.       — Ты веришь ему? — спрашивает Кузурю, всматриваясь в темноту за панорамным окном.       — Не-а. — Буркнув, Сода снова тянулся к бокалу. — А ты уверен, что нам хватит?       — Я тоже не верю… — отвечает светловолосый, сразу же нахмурившись от второго вопроса, который прозвучал не в тему. — Хватит чего?       — Алкашки.       — Казуичи, блять. — Фуюхико прикрывает глаза, шумно выдыхая. Этот парень безнадежен. — Хватит пить, ты, челядь колхозная.       — Так я еще не пьяный, — отмахивается парень.       — Ага, да, а Эйнштейн — мой родной брат. — Глупый сарказм, который заставляет Кузурю стыдиться своих же слов, еще витает где-то в воздухе, пока юноша не продолжает: —Иди приляг, продолжишь пить — проблем не оберешься. Оберемся. Мы все.       Казуичи не сопротивляется. Спрыгивает со стула, чуть не ударяясь о светильник над головой лбом, и уныло бредет в сторону дивана, впоследствии раскладывать уже там. Хорошо, хоть мозгов хватило лечь здесь, а не уйти вглубь внушающих размеров дома, запнуться о порожек и уснуть в том же углу, в который упал, как это и было в прошлый раз. После этого эпизода коллективно поехали выбирать ему тональный крем, чтобы скрыть добротный такой синяк на лбу, отек с которого сползал на глаз, а потом снова напились, только уже на случайной лавочке в каком-то из старых дворов. Сода, имея при себе все тот же синяк и градус в голове, полез на скрипящую качель и навернулся с нее. Все трое сидели в травмпункте до глубокой ночи, пока из кабинета не вышел Казуичи с загипсованной рукой.       Морали нет, но как факт на заметку: Сода очень любит пить, но делать этого совсем не умеет.       — Плохо ему? — Хаджиме, стоя на лестнице, усмехается и кивает в сторону дивана.       — А? — откликается Кузурю, выйдя из воспоминаний. — Нет. Я его уложил, чтобы в следующий раз мы вдвоем не сидели в морге.       — Как в тот раз? — весело спрашивает парень, подходя к столу. — А почему не втроем? Мы тогда все вместе были.       — Потому что он будет лежать в одном из холодильников.       — М-м… — Он задумывается, присаживаясь рядом с другом. — У тебя грустные шутки.       — Наверное.       — Как думаешь, кто из нас первым умрет? — внезапно задает вопрос Хината, с любопытством ожидая ответа.       — Я! — восклицает Казуичи с дивана, резко поднимая руку вверх.       — Странно, но я согласен, — отзывается темноволосый и пихает Кузурю в бок, выводя из мыслей. — Ну, что думаешь?       — Думаю, что ты.       — Я? — Хмурится Хаджиме. — С чего мне умирать?       — Не знаю. Ты первый, кто пришел в голову. — Фуюхико прочищает горло, а после сразу перескакивает на другую тему. — Извини. Так куда ты уходил?       Хината достает из кармана домашних штанов телефон, крутит гаджет в руках.       — Искал.       — И все? Зачем он тебе сейчас?       — Ну… — Хаджиме мнется, но после все равно продолжает. И правда, друзья же. Никто его не загрызет за то, что он просто очень сильно интересуется человеком. Ну, может быть, очень-очень сильно. — Хотел Нагито позвонить.       По непонимающе-скривленному лицу Кузурю ясно, что он мало рад этому. Но ради приличия все же спрашивает:       — Ты время видел? — Парень указывает большим пальцем на микроволновую печь сзади себя, показывающую около часа ночи. — Спит уже давно твой Нагито.       — А если не спит? — Хината разводит руки в стороны. — Может, позвать его?       — Сука, Хаджиме, я понимаю, что ты окрылен любовью и все такое, но не мучай хотя бы человека. — Фуюхико ставит бокал на стол, чтобы отобрать телефон. — В твои ебеня ехать как с Москвы до Владивостока на поезде, ты думаешь, оно ему надо?       — Я не влюблен в него, — отнекивается юноша. — Просто хочу стать с ним ближе.       — Ты можешь обманывать себя сколько угодно, но не пытайся обмануть тех, кто знает тебя лучше, чем ты сам, — размеренно говорит парень.       — Так я звоню? — уточняет Хината, вскидывая бровя.       — Делай что хочешь.       — Звони! — кричит Казуичи.       Большой палец тянется к небольшой кнопке с иконкой телефонной трубки, не решаясь нажать. Сомнения, безусловно, присутствуют. Он неуверен. Стесняется. А что говорить-то вообще надо? Но, вопреки всем колебаниям, все-равно резко тыкает на экран.       Позвонил.       Медленно подносит к уху телефон, чувствуя, как воздух сжался в груди, а от нервов мышцы лица сами изображают на нем слабую, глупую улыбку.       Первый гудок.       Второй гудок.       Третий. Скорее всего, и правда спит.       — Алло? — Голос по ту сторону провода кажется заспанным или, наоборот, уставшим, хрипловатым. Хаджиме не знает наверняка.       — Алло, Нагито? — внезапно начинает Хината, чуть выдавливая голос от волнения.       — Я. А это кто?       — Хаджиме Хината, — чуть поникнув, отвечает юноша. Было даже немного обидно, что его номер так и не записали.       — Хаджиме? — Комаэда отводит телефон от лица и смотрит на экран, щурясь от яркости среди приглушенного света: и правда, Хаджиме.       — Не отвлекаю? Разбудил, наверное. — Парень застенчиво улыбается, поджимая губы; ну точно влюбленный, сколько бы ни пытался скрыть. Еще и кулак показывает Фуюхико, что пытается не заржать в голосину. Картина маслом.       — Нет, я не спал, — тихо говорит Нагито. — Ты что-то хотел? Время позднее уже, случилось что?       — Вот именно, позднее. Почему не спишь? Отвлекаю же тебя. — Честно признаться, для Хинаты это очень несвойственно: обычно он никогда не интересуется знакомыми, не заботится о том, что отвлекает. Другими словами — является сухарем, которого не волнуют неудобства, предоставленные им же.       «Переходи ближе к делу, романтик ебаный». — Подзатыльник Кузурю прилетел сразу же, на что тот выпустил звонкий смешок.       — Рисую. Хината-кун, давай ближе к делу. — Комаэда случайно повторяет слова Фуюхико, шумя на заднем плане бумагой. — Ты, я слышу, не один?       Хаджиме морщится оттого, насколько это будет неуместно и глупо звучать, но деваться некуда: начал позориться — позорься до конца.       — Да. Мы с Казуичи и Фую пьем у меня, не хочешь к нам? — неуверенно выпаливает парень.       — Извини?       — Приглашаю тебя к себе, выпить вина с ребятами, — перефразировав, Хината старается хоть как-то заполнить повисшую неловкую тишину.       — А-э-м… Нет? Я имею в виду, не хочу.       — Почему?       — Не уверен, что такие вопросы задавать уместно, когда тебе отказывают. — Комаэда закусывает губу, чего, конечно же, Хината увидеть не может, и все же продолжает: — Мы мало знакомы, в компаниях таких людей я не пью. Извини. Такой ответ устраивает?       — Меня любой ответ устраивает… — задумывается Хаджиме. — Раз ты боишься, что мы мало знакомы, разве это не повод узнать друг друга лучше?       — Думаю, что нет. Спокойной ночи, Хината-кун. — С этими словами Нагито сбрасывает звонок, даже не дождавшись ответа от оппонента.       А Хаджиме… А Хаджиме что? Он так и остался стоять с телефоном, приложенным к уху, посреди комнаты. Нет, он ожидал и отказ тоже, но как-то не надеялся на него. Влюбленная улыбка сама по себе сползает с лица, превратившись в поджатые от разочарования губы.       — Я же говорил. — Фуюхико с самодовольным видом подпирает подбородок рукой.       — Да мало ли, что ты там говорил. — Раздраженно кивает Хината, собираясь уйти к себе на второй этаж.       — Ты че? Ну отказал и отказал, горевать теперь, что ли?       — Ты все равно не поймешь. — Юноша оборачивается, но не подходит.       — Я твой друг, если что. Я все пойму и постараюсь понять, если не смогу этого сделать сразу.       — Такое не поймешь. Ты только и делаешь, что с бабами «на одну ночь» таскаешься. Наверное, и любви-то никогда не чувствовал, — заводится Хаджиме.       — А ты, я смотрю, у нас дохуя любвеобильный? — Кузурю вскакивает со стула, разводя руки в стороны. — Сам тем же самым занимаешься. Только вместо баб подхватываешь хлюпиков и носишься с ними целую неделю, а потом бросаешь, будто нихуя и не было. Я своих хотя бы подарками благодарил, а ты только с травмами оставляешь.       — И что? Теперь-то что? — Хината приближается, встает чуть ли не впритык, прожигая взглядом золотистые глаза напротив.       — Нагито следующий? Очередной тюбик на неделю, я прав?       — Ты неправ, — медленно начинает Хаджиме, схватив светловолосого за воротник. — Ты просто долбоеб, Фуюхико. — Он резко отпускает чужую рубашку, откидывая тело в кухонный гарнитур.       — Нахуй ты меня из-за того, что тебе отказали, пиздишь?       — Бесишь потому что.       — Ну раз я тебя бешу, — Кузурю отталкивается от столешницы и подходит на расстояние вытянутой руки, — то, когда эта белобрысая чушка тебя отвергнет, можешь даже не приходить мне плакаться. — Он замахивается, а после со всей силы, что осталась в нем под конец дня, ударяет темноволосого в челюсть. Да так, что тот отшатывается назад.       — Да пожалуйста!

***

      Прошло, наверное, часа два с того странного разговора. Нагито почти и забыл о нем в порыве внезапного вдохновения среди ночи. Получается скудновато, несмотря на то, что раньше он очень даже хорошо рисовал. А потому методами проб и ошибок, ошметками от ластика и мятыми листами, продолжает дело. Сосредоточенно выводит аккуратные и не очень линии, иногда психует, когда рука повела не туда, точит карандаш и не зажившую рану в губе прикусывает от напряженности.       На телефоне высвечивается уведомление:       Ибуки       «спать!»       Она права, лучше лечь. На часах почти пять утра, а он битый час сидит над листочком с карандашом и резинкой. Но раньше ее как-то не волновало, во сколько он засыпает. Может, мешает?       В сводке уведомлений висит достаточно непрочитанных: группа «ЛБ-215», новое видео на ютубе от любимого блогера и еще пара неважных, среди которых затесался календарь.       «Сегодня ваш день рождения. Празднуйте!»       И правда, двадцать восьмое апреля. Сегодня его день рождения. Ему девятнадцать. Уже. Как он мог забыть? Хотя, конечно, легче спросить «Как он мог вспомнить?» Может, выпить хотя бы? И желательно в одиночку. Только как он объяснит это девочкам? А если они вообще не знают, когда он родился?       Ладно, он разберется с этим завтра, мысли путаются. Сейчас слишком поздно, чтобы сидеть и что-то выдумывать насчет этого.       Изрисованный лист бросает в самую нижнюю полку, туда же и карандаш с резинкой. Будто следы заметает, ей богу. Задвигает стул, выключает надоедливый свет. Забирается под теплое одеяло и ненароком рассматривает луну в окне. Через час рассвет, а он и глаза не сомкнул. Не уснет сейчас — не уснет вообще. А если не уснет, то завтра…       …       …уснул. Давно так быстро не отрубался, удивительно даже.       И подозрительно хорошо выспался, когда поздним утром проснулся в ярко освещенной теплым солнцем комнате. На часах час дня, а за стенкой приглушенные голоса:       — Ну когда он уже встане-е-ет! — канючит, видимо, Акане. По голосу разобрать довольно сложно, особенно спросонья.       — Тихо, — прерывает ее второй голос, — разбудишь ведь! Пусть поспит хоть подольше в выходной.       Значит, знают. А ведь он не говорил.       Дверь тихо, медленно открывается, а за ней показывается макушка.       — О-о, так ты не спишь, — тянет Махиру, выглядывая из-за стены. — Пошли, мы уже все приготовили.       — Приготовили? — Нагито вскидывает бровь, неуверенно поднимаясь с кровати.       — Мгм, — мычит в ответ девушка, убегая в сторону кухни.       Парень, шаркая по полу и растирая глаза после сна, устремляется за ней. В коридоре слабо пахнет резиной и выпечкой, а солнечные лучи живописно отражаются от стен. Красиво. Сегодня первый день в апреле, когда солнце такое яркое и припекает.       Нагито смотрит из коридора в кухню, и на его лице медленно появляется поджатая, застенчивая полуулыбка. Не то чтобы он недоволен, просто непривычно.       У потолка болтаются бежевых оттенков воздушные шары, а прямо под ними все трое прямо-таки светятся с небольшим тортом в руках; конечно, не обошлось без свеч: из бисквита торчат две серебристые цифры — единица и девятка. А в общем — девятнадцать.       — С Днем рождения тебя, Нагито! — кричат в унисон Акане и Ибуки, пока Махиру поджигает фитильки.       — Ну, не стой в проходе, иди желание загадывай, — подзывает его Овари, помахав рукой.       Комаэда со сбившимся от легкого волнения дыханием проходит вглубь небольшой комнаты. Неважно, как они узнали и при каких обстоятельствах. Главное, что он впервые за довольно продолжительное время чувствует себя любимым. Любимым не в романтическом или каком-то, прости господи, извращенном смысле, а правда любимым. Раньше такое ощущение ему могла дать только Сония, а до нее — мать. Царство ей небесное.       Сегодня все-таки не стоит думать о плохом.       «Хочу, чтобы у Сонечки все было хорошо».       Недолго думая он задувает свечи. Получилось даже с первого раза — значит, сбудется. И он искренне в это верит и надеется, хотя и раньше очень скептически относился к желанию на день рождения, а чаще всего вообще пропускал его.       — Расскажешь, что загадал? — Улыбается Акане, толкая юношу в бок.       — Не скажу, иначе не сбудется.       — Зануда, — обиженно тянет Ибуки, ювелирно нарезая торт у стола.       — А ты всегда делаешь все для того, чтобы желание не сбылось? — в шутку интересуется Комаэда, усаживаясь на ближайшую поверхность.       — Что?       — Что? — весело передзазнивает парень.       — Тебя этому Акане научила, да? — спрашивает Коизуми, разливая кипяток по кружкам. — И слезь-ка со столешницы, это тоже привычка Акане.       — Если это ее привычка, — рассуждает Нагито, все-таки перемещаясь на стул, — то мне нельзя?       — Никому нельзя, — отвечает Махиру. — Я ее от этого отучала год, если не два.       — Тебе кусок побольше или поменьше? — между делом интересуется Ибуки, вопросительно смотря на именинника.       — Поменьше, я неголодный, — зевнув, отзывается юноша, протягивая тарелку.       — Пойдешь куда-то вечером? — почти перебивает Акане, подсовывая подруге и свою.       — Ты у меня спрашиваешь? — уточняя Нагито, тыкнув себе в грудь пальцем.       — А у кого, блять?       — Ну, пока не знаю… — задумывается парень, перебирая пушистые волосы. — А что?       — Ну, может, ты намылился куда-то, а нам не сказал.       — Я бы и так вам не сказал, — усмехнувшись, язвит Комаэда, отламывая ложкой бисквит. — В любом случае я еще поразмышляю, куда бы свалить вечером, не беспокойся.       — Только не приходи под утро в щи, пожалуйста, — просит Ибуки, закатив глаза. — Мы уже выяснили, что твои гулянки плохо кончаются.       — Как скажешь.

***

      — Прихорашиваешься, значит, все-таки собрался. — Акане опирается на дверной проем, крутя в руках телефон. — С кем идешь-то хоть?       — Один, — коротко отвечает Комаэда, и, не особо обращая внимание на девушку, юркает в коридор.       — Да прям? Даже не позовешь никого?       — А кого мне звать? — Юноша вскидывает бровь и поднимает взгляд с обуви на сожительницу.       — Ну, — тянет Овари, стуча по деревянной тумбе ногтями, — ты же вроде с какими-то там парнями в унике познакомился, их и позови.       — Ага, — усмехается Нагито, продолжая шнуровать кеды. — Я не собираюсь пить с людьми, которых знаю два понедельника.       — Больше.       — Не цепляйся.       — То есть в одиночку тебе пить нормально? — спрашивает Акане.       — Себя я девятнадцать лет знаю? — неуверенно мямлит парень, натягивая на плечи куртку. — Все короче, я ушел, — кидает он напоследок, сразу же хлопая за собой дверью.       — Так и ебанула бы, обормот. — девушка шуточно замахивается в сторону двери, поджимая губы. Еще никто не знает, до какой степени Комаэда будет пить, ибо, по рассказам, делает он это так, что после этого люди пропадают. А ей не очень хочется потом искать его по всему городу, наткнуться на какого-нибудь психопата и закончить так же, как его подруга.       Хотя нет, один человек все-таки знает, сколько он выпьет. Сам Нагито. Только скорее всего завтра этого уже не вспомнит.       А он, судя по всему, реально не вспомнит: уже через полчаса с того момента, как за ним закрылась дверь в квартиру, он сидит в баре, допивая первый коктейль. «Не берет», — решает юноша, заказывая повтор. Думать о том, что алкоголю нужно немного времени, чтобы разогнаться в крови, ему, конечно, не хочется.       Второй коктейль. Тот же самый. Та еще дрянь, но пьет, потому что знает: эффект рано или поздно будет. И да, да! Это оно. Он уже и забыл, каково это, пить. Особенно — особенно! — крепкие коктейли или любой крепкий алкоголь. Невкусно, выворачивает, наутро будет плохо, но самое главное, что сейчас будет хорошо. Ну, если он не напьется до такой степени, что не встанет. А это еще проконтролировать надо. Он, пусть и один, но бар-то забит людьми.       Он оборачивается, стараясь найти себе более-менее приличную жертву, что примет сегодня тяжелую ношу сопровождающего: будет следить, чтоб не перебрал, ничего с чужих рук не принимал и хуйни не творил. Это на словах легко, а на деле страшно.       Надо действовать быстрее, пока еще не ударило. Среди абсолютно разных людей, девушек на одну ночь, каких-то сосущихся в углу амбалов и фриков, что судорожно ищут глазами уборную, чтобы вколоть себе что-нибудь, он находит того самого. Знакомое лицо: похоже, пересекались пару раз в университете, а значит, это именно то, что нужно. Еще и не пьет вроде… Да прям сокровище!       Нагито кричит бармену, что сейчас подойдет, а сам сквозь толпу проталкивается к примерному месту, где видел того парня. Кажется, нашел. Тот спокойно разговаривает с низеньким парнем, что стоит рядом, и его ничуть не смущает атмосфера вокруг. Комаэда надеется, просто богу молится, будучи неверующим, что он неупоротый: ему слишком впадлу искать другого.       — Извини, отойдем? — Светловолосый хватает парня за руку еще до того, как он отреагирует, и уводит ближе к лестнице, где звуки становятся приглушеннее.       По незнакомцу видно, что он несколько удивлен, но виду старается не подавать. «Обычная реакция, сейчас это неважно», — думает Нагито, не осознавая, как сильно ошибается. Ведь озадачен собеседник совсем из-за другого.       — Как тебя зовут? — тихо начинает Комаэда, опираясь на стену сзади.       — Я не знакомлюсь, — ему категорично отрезают, мотая головой из стороны в сторону. — Хотя для тебя могу сделать исключение.       — Не нужно, я не за этим. — Юноша отворачивается, что-то рассматривая на крутой лестнице вверх, а потом резко продолжает: — Ты студент? Мы не встречались в университете? Не узнаешь меня?       Парень прокашливается и начинает отвечать:       — Да, нет, не узнаю. — Он медленно переводит дыхание. — Еще вопросы есть?       — Нет, я, наверное, обознался. — Нагито чешет затылок и устемляет глаза в пол. — Но это не суть важно. Ты пьешь?       — Сегодня нет, а что? — Незнакомец переводит взгляд на фигуру рядом, с прищуром рассматривая лицо, что прикрыто копной непослушных волос. «Отрастят патлы, не видно потом нихуя. Как я в полумраке пойму, он или не он?»       — Очень хорошо. Можешь провести со мной вечер сегодня и проследить, чтобы я делов не натворил? — выпаливает Комаэда.       — А оплата?       — Почасовая, — весело говорит юноша, вытягивая из кармана телефон. — Оставлю номер, а, как прийду в себя, разберемся. Ок?       — Я пошутил вообще-то, — задумывается парень. Ложь. Подойди к нему кто-нибудь другой, а не чертов Комаэда, вытряс бы с него всю зарплату. Но с ним нельзя. Как сказала Джунко, когда он попытался отказаться от задания: «Лижи ему обувь и жопу, или сделаю так, что ты этим будешь заниматься бесплатно». Никуда не денешься, придется выполнять. — Ничего не надо.       — Ну, как скажешь, — легко соглашается Нагито.       — Что-то еще? — уточняет незнакомец, видя неуверенный взгляд парня.       — Как к тебе обращаться?       — Просто Изуру. — Кивает Камукура, уходя в главный зал. — Не отставай.       Да уж. Он знал, что работа в этот раз несложная, но чтобы его цель вот так просто сама к нему пришла — такого у него еще не случалось. Правда, он еще не придумал, как собирается расхлебывать всю ложь, которую навешал сегодня этому чудику на уши. Ну и ладно. Это будет потом.       Вернемся к Нагито. Теперь у него есть договор. Значит, можно не бояться выпить больше положенного. Значит, спустя двадцать минут после диалога он допивает шестой бокал одного и того же, мать его, коктейля. А все потому, что этот идиотский невкусный коктейль напоминает лишь одного человека. Именно этот был ее любимым. И что она только нашла в этой приторно-сладкой, но донельзя крепкой мешанине? Еще и как не в тему думается только о ней. Он надеется, очень надеется, что с ней все сейчас хорошо, а сам пренебрегает собой, как только может в пределах более-менее разумного. Дурак. Именно так она бы его обозвала. Но ее здесь сейчас нет. А в прошлый раз была. И по той же лестнице, на которую он недавно смотрел, тащила его. Нагито, конечно, не помнит этого, но, раз не помнит, значит, точно тащила.       — Эй, может, все? — Камукура хлопает его по плечу, когда он укладывает голову на барную стойку.       — Не знаю, — сухо, неестественно отвечает Комаэда. — Может, еще один?       — Еще два, — обращается Изуру к бармену, сразу выкладывая оплату на стойку. Ему в голову пришел слишком прекрасный, очень выгодный в его положении план.       — Я один просил.       — Выпьешь два, ничего страшного. Сам просил тебя подстраховать сегодня. Я, как страховщик, разрешаю еще два, — Камукура усаживается на соседний барный стул.       — Ты уверен? — Нагито поднимает на него затуманенный взгляд, принимая следующий бокал.       — Если хочешь пить, то почему бы и нет? — Улыбается Изуру. Если хочешь пить — это уже нет. И они оба это знают.       — Ты даже не спросишь, где я живу, пока я могу еще хоть что-то вспомнить? — интересуется парень, чуть заторможенно проговаривая каждое слово.       — М-м, — задумывается темноволосый, подпирая голову рукой. — Думаю, настолько ты не напьешься.       — Хорошо. — Юноша пожимает плечами и за несколько глотков и несколько секунд опустошает емкость, принимая уже седьмую дозу алкоголя. Морщится оттого, насколько сильно ему приходится сдерживаться, чтобы все семь не вышли обратно. — Почему ты согласился за мной последить?       — Разве люди не должны друг другу помогать в таких ситуациях? — Ухмыляется Изуру. Комаэде он помогает отнюдь не из-за этого.       — Наверное.       — Я завожу машину, она, знаешь ли, ждать не будет, — уведомляет парень, вытягивая из кармана ключи. — Поэтому дохлебывай быстрее, и я тебя отвезу.       — Думаешь, машина без тебя уедет? — шутит Нагито, глупо улыбаясь. — Куда поедем? Я так и не сказал адрес.       — А ты его помнишь?       — Не-а, — отвечает Комаэда и тут же берется за второй бокал.       — Вот и славно, — шепчет Камукура, следя за тем, как тот допивает восьмой коктейль. Восьмой, блять. Порции у него пусть и небольшие, по сравнению с другими, но градус немалый. И как белобрысый вообще разговаривает еще?       — Все. — Нагито со звоном ставит опустошенную емкость на стойку, зарываясь лицом в толстовку.       — Все так все, едем. — Изуру спрыгивает со стула, утягивая за собой Комаэду.       Дело за малым: протащить его, с трудом стоящего на ногах, через толпу, надеть на него куртку, вытащить на улицу через лестницу, на которой даже трезвый ебнется, и довезти до своей квартиры. Он заебался, пока только думал об этом. Не царское это дело.       Да. Не царское.       — Алло? Герман? Спустись-ка, подними человека в мою машину, — говорит он в телефон, второй рукой стараясь удержать Нагито. — В смысле «зачем»? Я сказал сделать — значит, нужно, блять, сделать.       Сбросил. Боже, как хорошо, что когда-то он родился в обеспеченной семье. Под рукой всегда есть тот, кто сделает всю грязную или тяжелую работу за него. Только ходи всем задания раздавай.       План, кстати, удался. Комаэде в голову ударил неправильно выпитый алкоголь, его одели, из бара вывели, в машину усадили. Изуру это что-то напоминает… начало порнушки, что-ли? Наверное. Хер его знает. Сейчас главное не это.       Важно то, что на заднем сидении с ним едет тот, кто сможет завтра позлить Хинату. Все, чем заняты его мысли, — завтрашнее утро.       Завтрашнее утро.