Крылья

      С ним играли в кошки-мышки. В догонялки с одним исходом: беги или будешь съеден. Только в данной игре правила были отличны от принятых. Если раньше кошка ловила мышку, всегда происходила смена ролей. Если тебя поймают здесь, то просто размажут черепную коробку об камни, с извращённым удовольствием любуясь завораживающей картиной расплывающихся от давления мозгов. А перед этим для пущей красоты сломают пару конечностей.       Флинс в этой неправильной игре был мышкой. По большей части уворачивался от фантомных рук, изредка атакуя. Только бы не предоставить грешнику возможность для удара посильнее. Долгие салки выматывали. Но для охотника не было ничего прекраснее, чем вид его загнанной жертвы. В ответных атаках, казалось, не было смысла. Грешник либо искусно избегал урона, либо же раны, нанесённые копьём, и вовсе казались ему царапинами, недостойными внимания.       Рери стал намного сильнее с момента получения своей уже физической оболочки. И первым, к кому он решил наведаться после перерождения, был ратник. Поквитаться было за что. Охотник до предела растягивал свою игру, с порочным наслаждением комментируя очередную неудачу Флинса в блокировании атаки. Он то давал время на передышку, то проводил серию непрерывающихся атак. Кирилл уже не был таким быстрым, как в самом начале, запинался или, что было ещё хуже, попросту не замечал надвигающегося удара. Когда его поймают, было лишь вопросом времени. Но сдаваться никто не планировал.       Очередная атака застигла его врасплох, и тело с тяжелым шлепком упало на землю, поднимая вокруг себя едкие облака пыли. Дышать, казалось, было нечем. На губах осел песок. В пыльном тумане взгляд застлала пелена, окружение было еле различимым. Хотелось как можно быстрее встать и снова бежать от полчища рук, но понимание пришло с запозданием, и они крепкой хваткой обволокли ноги и руки.       — Слишком быстро ты выдохся, — с ноткой злорадства подметил охотник.       «Быстро?» — Кириллу казалось, что игра длилась вечность.       — Если бы силы изначально были равны... — проговаривает ратник, неохотно признавая, что его все-таки поймали.       Даже сквозь повязки на лице грешника ощущалось, как ему льстит чужое замечание о разности сил. Единственный глаз сощурился, изучая дёргающееся в путах тело ратника. Мелькнул нездоровый огонёк.       Напряжённая тишина повисла в воздухе, прерываемая редкими попытками ратника избавиться от специфичных кандалов. Пыль уже успела осесть, открывая обзор на местность, на которую никто из «игравших» не обращал внимания в пылу боя. Началось всё на кладбище — на нём же и закончилось.       Кирилл медленно, но верно отползает, лишь бы не задерживаться на месте долго. На что грешник в два своих шага сокращает дистанцию, аккурат останавливаясь напротив, повиснув монолитом над душой. Продолжает изучать взглядом. Что-то для себя подмечает, вот только что, никому уже не известно.       Изучающий взгляд, что гуляет по телу ратника, внушает страх. Заставляет напрячься. Будто говорит не ждать ничего хорошего. Оно-то и понятно, никто никогда не знает, что он выкинет в следующую встречу. Определённо, в его голове что-то зреет, вот только что, снова очередная загадка. И лучше бы Кириллу сразу свернули шею, чем заставляли одним лишь взглядом не находить себе места. Бояться.       — Покажи их. — Не просьба, приказ. Единственный глаз готов прожечь дыру в теле ратника.       — Показать что? — Кирилл искренне удивляется намечающемуся диалогу.       — Свои крылья. — Ратник тяжело сглатывает, будто вот-вот подавится. Неожиданный поворот событий застаёт его врасплох. Чем только черт не шутит.       — Зачем? — Кирилл смотрит спокойно, выполнять чужую просьбу и вовсе не намерен. Только бьётся в догадках, как грешник смог их рассмотреть в пылу их схваток. Когда всё внимание на противнике и ни на чём более.       — Ты ещё можешь задавать вопросы?       — И что мне за это будет? — Почему бы не поторговаться? Идея исключительно сомнительная, но вдруг получится уйти с малыми повреждениями.       — Я не сверну тебе шею. — Немного радует... Но не вселяет надежду.       Кирилл думает, думает долго, но грешник не готов ждать. Он присаживается аккурат напротив, грубо приподнимая ратника за ворот его накидки, сажая того на колени. Смотрит в глаза пристально, ядовито. Рука ложится на, казалось бы, хрупкую шею. Давит, лишая кислорода. Инстинкты говорят не тянуть с ответом.       — Мне сделать всё самому? — В доказательства своих намерений разрывает плащ, оставляя другого только в рубашке. Жалко форму — она служила ему верой и правдой.       Видом Кирилл не подает паники, но понемногу его начинает мутить. То ли от глотания пыли, то ли от двусмысленности ситуации. Сидит как вкопанный, не зная, как реагировать и что предпринять в подобном случае. Пуговицы на рубашке трещат, рассыпаясь в стороны.       — Перестань, — стараясь унять дрожь в голосе, просит ратник. Но интонация предательски подводит, выдавая страх с потрохами.       — То, что ты сейчас делаешь, — подобно повадкам дикого животного, не воина. — Голос выдает нарастающее волнение. Грешник не останавливается, демонстрируя свои намерения увидеть всё самому. Флинс дёргается, лишь бы немного оттянуть время. Но неудачно.       Тело обдаёт могильным ветерком, что заставляет его обладателя поёжиться от неприятного холодка. Грешник же продолжает сидеть напротив. Очерчивает линию ключиц, царапает до маленьких, еле заметных кровавых бусинок. Рассматривает.       — Я продолжаю? — Хотелось прыснуть ядом в ответ. Но в горле встаёт ком от осознания, в какую ситуацию он попал и каков будет её итог.       Ратника опрокидывают на спину — тот охает от неожиданности. Аккуратно пристраиваются между разведённых ног. Те всё ещё хотя бы в штанах, это не может не радовать. Вплоть до того момента, когда чужие руки не начинают расправляться с ремнями на талии.       — Прекрати! — В голосе слышна угроза, граничащая с истерикой. Кириллу становится страшно, и он сдаётся. — Я покажу! То… только убери свои руки.       Секундная заминка, руки, что уже начали расстёгивать ширинку брюк, послушно отступают. Его приподнимают, снова ставят на колени, что без того натерпелись за сегодняшний день.       — Я жду. — Взгляд Рери гуляет по чужому телу, что от подступающей истерики мелко подрагивает. Как бы этого ни хотелось, руки пока держит при себе. Хотя очень борется с желанием потрогать столь уязвлённого ратника. Очень даже красивого, на удивление самого грешника. Кирилла грубо разворачивают, давая понять, что ждать больше положенного не будут.       Кирилл тяжело вздыхает, в голову лезут воспоминания о том, как давно это было. Как долго он не принимал свой истинный облик. Как долго он жил в человеческой оболочке. Не в такой ситуации он хотел бы раскрывать настоящего себя. Обстоятельства требуют. Возможно, вдоволь налюбовавшись и утолив чей-то нездоровый интерес, его отпустят. Хотя бы живым.       Собираясь с мыслями, он чувствует знакомый холодок. От лопаток и вдоль позвоночника. Эфемерная вспышка лазурного пламени проходит по телу. Обволакивает полностью, а после опадает мириадами маленьких звёздочек, что словно сошли с положенного им места на небе.       Картина предстаёт слишком прекрасной для глаз грешника. Чарующей. Волшебной. Как в старых детских сказках про фей, только теперь Флинс и есть сошедшая со страниц фея. Лазурные крылья, совсем не большие, напоминающие язычки самого настоящего пламени, мелко подрагивают. Кожа в свете луны становится еще бледнее, переливаясь перламутром, отдаёт слабым лазурным свечением. А стоило только бросить взгляд на уши, что неестественно обострились, как рука автоматически тянется к ним.       Флинс ахнул, когда чужие руки начали исследовать его ушки, начиная с самих кончиков. Сначала мимолетно касаясь, после более грубо ухватывая кончики. Будто проверяя на прочность, не отвалятся ли. Кажется, они даже покраснели — не как это бывает обычно, а с тем же самым перламутровым переливом. Обворожительно.       Грешник наклоняется к одному уху, томным шёпотом, почти интимным:       — Красиво. — Оказывается, он может быть и таким.       Перестав изучать ушки, что теперь переливаются всеми оттенками розового, опускается ниже. Руки начинают изучающе обводить изгибы плеч, в меру широких, но не лишающих его фигуру утончённости. От столь интимной ласки они мелко подрагивают в такт ушам. Интересно.       Крылья мелко дрожат, время от времени вспыхивая языками пламени. Ладонь Рери останавливается аккурат посреди лопаток, почти у самого их основания. Кирилл неожиданно для себя успевает подавить вырывающийся наружу стон. Он совсем позабыл, какие они могут быть чувствительные.       Чужая рука давит на основание, потом широкой ладонью проводит вдоль крыльев, пробует на ощупь. Совсем не горячие. Но на вид обжигающие. Очередная дрожь выдает их владельца. Данную заметку грешник отложил у себя в голове. Сейчас его мысли отвлекает вставший в штанах член. Уж слишком соблазнительно ратник пытается сдерживать стоны от простой ласки крыльев. У него это отнюдь не получается, но он ему об этом не скажет.       Флинса опрокидывают лицом в землю, ставя в унизительное положение. Чужая рука наматывает волосы на кулак, заставляя прогнуться в спине. Задом опереться на ощутимое возбуждение грешника, что настойчиво трётся об него через ткань брюк.       Тошнота подступает со дна желудка.       — Урод... — Единственное оскорбление, что приходит на ум Флинса, пока чужая рука продолжает исследование крыльев. Проходится вдоль позвоночника, очерчивает почти не мужскую талию. Ведет к краям брюк, что до этого были расстёгнуты, слегка их приспуская, огромной рукой охватив одну ягодицу. Колени предательски задрожали, а из груди готов вырваться очередной стон. Все было против ратника, даже его тело. Штаны благополучно летят в сторону, к остальной уже испорченной одежде. Грешнику предстает впечатляющая картина.       Светоносец, что с гордостью носил свой фонарь, скрывал такую красоту. Теперь, будучи без одежды, раскрасневшийся, с подрагивающими от волнения крыльями и в столь вызывающей позе. Лежит, хоть и связанный, но перед грешником, полностью открытый и уязвленный.       — В этом облике ты очень сексуальный, — подмечает уже больше для себя, продолжая радовать глаз столь откровенной картиной. Кирилл морщится от вульгарности фразы.       Рери снова тянет за волосы, больше выгибая в спине. Прижимая к себе ближе, обхватывая грудь. Ведет рукой вдоль, по впалому животу, опускаясь намного ниже, задевая чужое возбуждение.       Кирилл дергается, но его останавливает легкий укус за кончик крыла, пускающий по телу волны возбуждения. Прерывается на стон, когда чужая рука начинает ласкать его член.       Сначала медленно, распределяя предэякулят по всей длине. После чего набирает более быстрый темп, вырывая из ратника очередной протяжный стон. Продолжая терзать крылья, то облизывая их у самого основания, то кусая их кончики.       Спина покрывается потом, дыхание становится всё громче и явственно побуждает продолжать. Продолжать эту неприятно-приятную пытку. До тех пор, пока Кирилл не забьётся предоргазменной дрожью, обильно испачкав чужую руку своей спермой.       После недолгой передышки стыд окутывает с головой. Стыдно, что поддался. Стыдно, что тело предательски реагирует на ласку, которой не было очень давно. Стыдно, что крылья в такт сладкой дрожи подрагивают и вспыхивают эфемерными вспышками.       — Ненавижу, — как неупокоенный мертвец шепчет проклятия, так и Кирилл высказывает всю свою обиду, своё недавнее унижение. Его снова отпускают на землю лицом. Руки давно онемели, спина из-за долгого напряжения и неудобного положения начинает ныть. Про колени говорить нечего — огромные синяки на них ещё долго будут напоминать этот день. Если, конечно, он его переживёт.       Сзади пристраиваются. Руки обхватывают талию, сильнее сжимая и притягивая ближе к насильнику. По позвоночнику снова бежит холодок, когда чужие пальцы, испачканные собственной спермой, обводят колечко напряжённых мышц. Кирилл ёжится, когда в него толкают сразу два пальца, начиная наспех растягивать, совсем не заботясь, что сперма как смазка — самый плохой вариант из всех возможных. Не кровью же. Спасибо и на этом.       — Мне неприятно... — Всхлипывает, когда добавляется уже третий палец. Рери вставляет их по последние фаланги, разводит в стороны. Медленно, с вызывающим хлюпаньем, что заполняет кладбищенскую тишину. Позвоночник пробивает разряд тока, когда случайно задевают нужное место. Крылья уведомляют об этом грешника. От его взора сегодня не укроется ни одна мелочь.       Сухое трение заставляет дырочку покраснеть, принося дискомфорт нижнему. С ним не обходятся ласково. Грешник избавляет своё достоинство от одежды, что болезненно сжимало вставший член. Направляет набухшей головкой к разработанному колечку мышц, толкается на пробу, но не входит.       Кирилла передёргивает от понимания, что его хотят взять на сухую. Ничего не остаётся, кроме как самому о себе позаботиться.       — Стой, Рери. — Впервые ратник позвал его по имени. Грешник останавливается. По покрасневшим вновь ушам приходит понимание, как нелегко ратнику выдавить из себя хоть слово. Это тешит самолюбие.       — Д... дай свою руку... Не надо на сухую. — Грешник готов прыскаться ядом. Как же ему доставляет удовольствие видеть вечно невозмутимого ратника таким. Протягивает руку к чужому рту, что самостоятельно насаживается на пальцы, которые были испачканы в его же сперме. Не жалеет слюны, обильно смачивает. Переходит с пальцев на ладонь, проходясь языком по шершавой поверхности. Бинты намного усложняют процесс смачивания, но Кирилл выпускает всю возможную влагу из своего рта. Только бы его не порвали.       Ладонь отстраняют, быстрыми движениями размазывают чужую слюну вдоль длины. Толкаются сразу на половину. Флинс скулит, он всё ещё слишком тугой для подобных размеров. На следующий толчок в него вошли полностью. Кольцо мышц плотно обхватило чужой член, почти болезненно, если бы не спасительная влага. Кирилл пытается привыкнуть к размеру, но грешник не даёт более времени. Вынимает по головку, чтобы толкнуться во всю длину сразу, одним быстрым толчком.       Кирилл проезжается лицом по земле, царапая редкими камушками нежную кожу лица. Подводка растекается от нахлынувших слёз. Противно. Его плотнее притягивают за бёдра, изредка в быстрых толчках проезжаясь по нужной точке. По телу проплывает новая волна возбуждения, когда чужая рука проводит вдоль основания его крыльев. Слегка царапает, после давит на лопатки, плотнее прижимает к земле грудью, заставляя выгнуться под невероятным для Флинса углом. Оттягивает ягодицы, оставляя будущие бутоны синяков, что после расцветут всеми оттенками синего. Хочется засадить как можно глубже.       Кирилла подхватывают под колени, заставляя повиснуть в воздухе. Грубо усаживают на член, от чего воздух заполняют протяжные стоны и звуки шлепков кожи о кожу. Возбуждение в такт толчкам бьётся об живот, лишний раз напоминая о себе. Напоминая, что ему тоже хочется разрядки. В этом положении чужой член всё чаще бьётся об комок нервов, заставляя другого зайтись в очередном полустоне-полувсхлипе.       Испарина покрывает позвоночник, крылья трепещут, а наружу из горла вырывается вскрик. Кирилл бьётся в судорогах, окропляя землю под ним очередной порцией своего семени. Сильнее сжимается вокруг грешника, заставляя того двигаться быстрее, достигая своей кульминации.       Нутро обдаёт жаром, излишняя чувствительность расходится волнами от макушки до пальцев ног. Его немного потряхивает. Чужая сперма стекает по бёдрам, констатируя, что все закончили внутрь. Противно.       Из него выходят, заставляя поёжиться от теперь непривычного ощущения пустоты. Чужая сперма более густыми каплями покидает разработанную дырочку. Он снова на земле. Только путы его уже не держат. Держит на месте только чужое тело, что повисло над ним дугой, не открывая взгляд от крыльев.       Очередное касание самого их основания, как по всему позвоночнику одной единственной пульсацией проходит резкая боль. Кирилл срывается на истошный крик. Грешник по-прежнему нависает над ним монолитом, с садистским удовольствием отрывая одно крыло.       Медленно, на месте крыла — кровоточащая рана. Другое трепещет, со всей его невесомостью стараясь стряхнуть адскую боль. До Кирилла поздно доходит, что именно происходит. Его держат за голову, не давая возможности встать и убежать от этой разрывающей боли. Не хотелось верить или осознавать этот факт.       Оторванное крылышко в чужих руках лишь тускло вспыхнуло лазурным пламенем. После чего опало бесцветной пылью. Кирилл заходится в рыдании. Ему очень больно.       — Я думал, можно оставить как сувенир, — рокочет грешник, явно довольный своей работой. Всё так же нависая над Флинсом, у которого открылось второе дыхание к сопротивлению. Но максимум, что он может, находясь под тяжестью другого, это в горькой обиде царапать землю.       — Зачем? — шепчет, захлёбываясь слезами. Глаза уже не различают окружающий его пейзаж. Он лишь мелко подрагивает от ласкающей рану руки.       — В следующий раз ты будешь убегать дольше.