Потерянные хроники

Пятнадцатилетний Каз

      Подозревать он начал в двенадцать.       В тринадцать осознание прилетело в голову с размахом кувалды — достаточно было задержать взгляд на зеркале и увидеть ужасающе знакомые черты на собственном лице.       За шесть месяцев до шестнадцатого дня рождения он встретил её.       Каз знал, что они встретятся. Дело заключалось не столько в обещании, что их дороги ещё пересекутся, — о том Каз, по правде, пытался не вспоминать — но он не ожидал, что из всех существующих мест это пересечение произойдёт именно в борделе.       Как и не ожидал, что она окажется младше него.       Каз смежил глаза, пытаясь не думать. Абстрагироваться. Не вспоминать дела дней минувших.       Инеж была его… близкой подопечной. Пауком. Шпионом. Его Призраком. Он даже не мог назвать её своей временной детской влюблённостью — слишком высокопарно то звучало, как бы в семь лет он ни ревновал её к самому себе, искусно сыгравшему во влюблённого вора чужих невест и поцеловавшему её в покорно подставленные пальцы.       В пятнадцать лет Каз Бреккер шествовал по жерлам теней ночного Кеттердама, обходя масляно-жёлтые круги, брошенные светом возвысившихся над гравийной тропой фонарей. По сегодняшней ночи призрачно витала атмосфера грядущей прибыли: Рикард Теркелс, один из многочисленных столичных купцов, недавно приобрёл примечательную статуэтку из нефритового камня. Лишь увидев её издалека, Каз сразу понял, что если та не окажется на полке его мансарды в ближайшие сутки, он начнёт искренне сомневаться в своём бандитском профессионализме.       Ночь сегодня на редкость нелюдимая, да так, что шедшему к укрытию Казу не было и смысла прятаться, а чахлое дуновение ветра норовило поймать каждый вдох под бездействие полной луны, отбрасывающей по земле чьи-то тени.       Инеж проследит за Теркелсом на расстоянии. Каз проследит за ней.       Лишний раз убедиться в том, что она всё же подходящая кандидатура на роль паука и достаточно выгодная инвестиция — кто осудит его за такое решение?       Нырнув во мрак убежища, — простое невзрачное здание, побитое временем и забытое всеми — Каз враждебно осмотрелся по сторонам. Кончик свинцового клюва ворона загадочно сверкнул в разлитых чернилах здания, когда он проковылял к каменным ступеням. В какой-то момент он прислушался: в тишине таилось нечто угрожающее, как будто этот город бросал ему вызов каждой секундой его существования.       Прозвучало эхо. Чей-то тихий смех, прокатившийся по второму этажу.       Каз замер, стремглав подняв злостно сверкнувшие глаза.       Неужто кто-то облюбовал его тайное укрытие, пока он того не видел? Неужто за столько времени другая банда протянула свои ручища к этому зданию?       Но смех этот ему знаком. Каз шагнул навстречу, вслушиваясь в него, в его модуляцию, будто держась за этот звук.       «Инеж?» — но её здесь не должно быть. Она должна сейчас нестись по крышам, направляться к дому господина Теркелса и оценивать обстановку из непроглядной мглы. Смех этот её, но в то же время какой-то иной, более взрослый, более глубокий. Более искренний. Каз никогда не слышал, чтобы она так смеялась (удивительно ли? В её ситуации точно так же, как и в его, не до смеха).       Однако был кто-то ещё. Отзвук второго голоса Каз услышал, когда оставалось пять ступеней, и по мере приближения он даже смог его охарактеризовать.       Хриплый, грубый, напоминающий скрежет соприкоснувшихся кремней — с истинной обескураженностью он узнал в нём самого себя.       «Да что здесь происходит?» — мысленно проворчал Каз, стараясь не наделать шума при ходьбе, не выдать незваным гостям своё присутствие, догадываясь: его не ждали.       Между ним и неугодными визитёрами представал каменный полог, многократно пронизанный неровно разверзающимися дырами. Здание-то совсем старое, лет через пять власти Керчии наверняка надумают его снести, чтобы забредшая сюда детвора не сгинула под нечаянно обвалившимся фундаментом, вот только пока что оно лживо-прочно стояло, храня свои тайны, и он по сей день не готов с ним расставаться.       Приблизившись к стене, Каз посмотрел в одну из прорех.       Стоило ли удивляться тому, что там он увидел Инеж и самого себя, разве что оба были старше?       «Снова они», — изнурённо поразмыслил пятнадцатилетний Каз, глядя на самого себя, беззаботно сидевшего рядом со своим пауком, будто они и не аферу проводили, а… а…       Он мотнул головой. Подходящие слова так и не нашлись.       — Всё-таки хорошая была идея, — одобрительно, так, как он разучился это делать, выдал старший Каз, и младший, не понимающий, о чём шла речь, напряг слух, прислушиваясь пуще прежнего.       Тот повернулся профилем, и уголок рта его нежданно поднялся. Не в ухмылке, ни разу. Странная и не совсем — или совсем не — бреккеровская улыбка.       Каз уже забыл, когда улыбался так в последний раз.       Та Инеж — та, на которую восемь лет назад он смотрел с инфантильным мальчишеским трепетом — издала на услышанное глухой смешок.       — Я говорила, — с неожиданной смелостью заявила она, кутаясь в его же пальто. — А ты всё: «ну зачем? Что нам с того? Ну посмотрим, какими мы лопухами были, и что тогда?». Я уже и забыла, что ты был таким невыносимым в первые годы. Когда ты вместо того, чтобы объяснить суть плана, просто постучал по трости, будто вселенскую истину мне выдал, а потом буркнул «сама разберёшься», мне захотелось кинуть в тебя чем-нибудь тяжёлым.       Пятнадцатилетний Каз затаил дыхание, ожидая, что его старшая версия вот-вот нахмурится и в более свойственной ему постылой манере поставит зазнавшуюся нахалку на место. Он бы не позволил Инеж так говорить с ним. Он бы никому такой фамильярности не простил.       Потому он едва не оцепенел, когда в голосе того Каза послышалась заговорщическая хитринка:       — Мне казалось, что я таким и остался, — загадочно протянул он, точно так и напрашиваясь на то, чтобы Инеж это опровергла.       — Ох, не знаю, — в разрез с его надеждами покачала головой Инеж. — Надо будет у остальных Отбросов спросить. Или подслушать, что они о тебе говорят.       Каз по привычке стиснул набалдашник клюки, будто тот был его якорем, был тем последним, что позволяло сохранять всякую рациональность и не давало выйти на ледяное лунное мерцание, чтобы в неистовстве спросить, что они здесь забыли, что делали и, наконец, что вообще происходило. Будучи юнцом, Каз зачастую бросался в очередную авантюру вниз головой, не просчитывая последствия, — хотя его успехи в борьбе с этим недостатком получше, чем у других Отбросов — но в этот миг он не смел высовываться из укрытия.       Получается, они следили за ним. За Инеж с этого времени. За всей бандой.       Однако то, что он видел, никоим образом не походило ни на один из его рискованных гамбитов, как и не напоминало обыкновенную бандитскую сходку.       Что-то не то во всём этом скрывалось. Что-то, чему Каз бы с лёгкостью дал именование… не будь перед ним он сам и Инеж из не пойми какого будущего. Это кардинально меняло всё, переворачивало верх-дном, и сколько ни ройся в своём лексиконе, а подходящей терминологии не отыскать.       Инеж слегка подалась к нему, — другому нему — и младший Каз только сейчас, не веря собственным глазам, заметил, что на нём из будущего не было перчаток.       — Это так… странно, — тихомолком заключила она.       — Ты про меня или про себя? — задумчиво смотря на большую брешь в стене, открывающую вид на звёздную плеяду, спросил Каз.       Пятнадцатилетний изогнул бровь, услышав такую невинную шутку от самого себя, а уже секундой позже в незыблемом недоумении глядел на то, как локоть Инеж, пусть и не так сильно, как мог бы, ткнул его в бок.       — Про нас, — поправила она с напускной обидой. — Нас обоих. Это, — Инеж подняла глаза и ненадолго задержала взор на маячившем над ними остропиком полумесяце, — необычно. Видеть себя из прошлого со стороны, понимать, как сильно ты изменился с тех пор. Понимать, как изменились те, кто был с тобой рядом столько времени, с кем ты когда-то был в одной банде. Это многого стоит.       Рот Каза сжался в тонкую нитку.       Получается, Инеж уже не была Отбросом. Тогда почему она не вернулась домой, как мечтала об этом? Почему находилась рядом с ним? Почему он был расслаблен, сидя с ней, да ещё и без перчаток?       Каз ждал её. Первые три года после их встречи он жил с верой, что скоро снова увидит её. Услышав от Джорди, что они переберутся в Кеттердам, он замер, вспоминая, что она направилась именно туда, несмотря на все его заверения, что для сулийцев там опасно. Он даже, ещё не уличив в липовой семейке Герцунов той лжи, не сблизился с Саскией — зачем ему, казалось бы, она, как и любая другая девушка, если где-то там, среди узких улочек Кеттердама, была та, которую он искал?       Но она появилась перед ним, когда Каз разочаровался в этом мире. Когда он больше не нуждался в ней.       — Когда я увидела себя, — продолжила Инеж, уткнувшись щекой в воротник его пальто, — то даже не узнала сначала эту девушку. Совсем другая. Всё ещё чувствующая себя невольницей, всё ещё не уверенная в том, что справится со всем. А ты, Каз? Ты хоть узнал самого себя?       — Узнал, — просто ответил тот. — Как такого не узнать? Прекрасный молодой мужчина с амбициями. Правда, глуповат ещё немного. Иногда от стыда так и тянуло выйти и научить его, как и что делать.       — А ещё смотрит на меня своим «убью-всех-к-чёрту» взглядом, — нашла и Инеж что вспомнить, и следивший за ними Каз едва не закатил глаза: было ведь, за что так смотреть! — Мне даже пришлось прервать свой двухминутный рапорт о том, почему я утеряла след того Обломщика: казалось, у тебя из глаз вот-вот огненный луч вырвется от недовольства.       «Да что происходит?» — мысленно проворчал Каз, чьё терпение принималось иссякать.       Вернее, он и сам понимал, что происходило, но это понимание не объясняло той непринуждённости и беззаботности, с которой те вели диалог.       Он никогда так с Инеж не говорил. Он никогда так ей не улыбался. Он никогда бы не отдал ей своё пальто. Он никогда бы не снял перчатки, будучи так близко к ней — таких нерушимых «никогда» существовало сотни и тысячи, но старший он их подло рушил, шёл им наперекор, как делал раньше со всем, будто бросая вызов самому естеству мироздания.       — Не верится, — неоднозначно хмыкнула Инеж. — С тобой стало намного легче общаться с той поры. Не нужно всякий раз думать, что ты на любое моё слово посмотришь так, будто это прекрасный шанс похвастаться своей способностью угрожать глазками.       — Мне казалось, — проскрежетал старший Каз, почесав кончик носа абсолютно голыми пальцами, — ты поняла это намного раньше, когда начала прятать в моей комнате хлеб для воронов.       — Да, и я до сих пор удивлена, что ты его не выбросил и не устроил мне разнос.       — Не нашёл причины. Помимо этого, ты хорошо себя вела, не выносила мне мозги, как это умел делать наш любезный Джеспер, поэтому не стал расстраивать понапрасну, — выдал Каз тоном истинного благодетеля. — Но, признаюсь, я тогда знатно опешил. Я даже пару минут просто стоял и смотрел на этот хлеб, ожидая, что он сам мне объяснит, что происходит, а когда ты ещё и сказала, что будешь кормить воронов из моей комнаты, мне пришлось приложить все усилия, чтобы не выкинуть тебя из окна.       — Но вместо этого ты просто проворчал, что я испачкаю твой подоконник, но не запретил, — победоносно напомнила Инеж.       — Что поделать? — пожал плечами Каз. — Я уже привязался к своему пауку.       «Ничего подобного! — чуть не выпалил другой Каз, густо покрасневший от злости на излишнюю искренность себя из будущего, и выпалил бы, не напомни он себе, что его присутствие должно до самого конца остаться тайной. — Я отдал за её выкуп целое состояние и перед этим выслушал от Хаскеля все существующие оскорбления! Какой, к Гезену, привязался?!»       — Мы изменились, — не то мечтательно, не то с долей тоски, не то и вовсе сухо, как бы между делом, сказал будущий он.       «Да я заметил», — раздражённо скорчился младший Каз. И это его ещё глуповатым назвали?       — Всё в этом мире меняется, — назидательно промолвила Инеж, — но самые важные вещи остаются такими же, какими и были. Вопрос в том, что же теперь.       Старший он наконец повернулся профилем. Младший же пристально прищурился, сбитый с толку тем, как он посмотрел на Инеж. Тем, каков был его взгляд.       Каз вспомнил себя семилетним, ревниво удерживающим взрослую Инеж за руку, — непреклонно и горделиво вопящим тем жестом: «она моя!» — пока он из будущего льнул к её ярко-бронзовым пальцам, целуя костяшки, глядя на неё точно так же, как глядел в это мгновение. Но ведь тогда мотивом того Каза было лишь раздразнить его, отравить рассудок ревностью, тогда это была обыкновенная и очень умелая актёрская игра, верно же?       Верно же?       — Теперь мы смотрим, — на удовлетворённом вздохе произнёс он улыбчиво, к неожиданности для себя, следившего за ним в этот момент, и протянул к ней руку, — и иногда даже смеёмся над собой.       Пятнадцатилетний Каз думал, что, может, он только заберёт своё пальто, хоть со стороны на то и не очень похоже. Что, может, это вовсе не то, о чём он думал, совсем нет, и то, что Инеж в ответ неторопливо-мягко прильнула к нему — это, конечно, ничего не значило. Она просто забылась, предалась витиеватым мечтам о прекрасном принце и нечаянно запамятовала, с кем в это время находилась. Тот Каз сейчас же отскочит, ужаленный напоминанием о Барже Жнеца, зашипит, ощутив прижатое к нему тело, и в меткой брани прикажет знать своё место.       Но он не отскочил, не вздрогнул, не обжёгся о её близость, а прижал к себе, приобняв второй рукой.       И только челюсть младшего Каза непроизвольно дёрнулась в недоумении, как в следующий миг он остолбенел, а глаза свелись в крохотные точки, потому что старший он вдруг склонился, да так, что между их с Инеж лицами практически никакого расстояния не оставалось, и нерасторопно приник к её губам своими.       Поцеловал. Как мужчина свою женщину.       «Прекрасно, — всё ещё находясь за гранью понимания выдал ошарашенный пятнадцатилетний Каз, подумав, что ему остро необходимо сесть. А лучше лечь. А ещё лучше — впасть в кому. — Теперь я знаю, как выглядит казнь моей психики».       С одной стороны, это хорошо, что те двое оказались так увлечены друг другом, — и всё равно, что один из них это он много лет спустя — что не услышали его отдаляющихся шагов. Вряд ли старшему Казу Бреккеру захотелось бы не только узнать, что он из прошлого подглядел эту… во всех смыслах впечатляющую сцену, а ещё и увидеть, как тот удалялся из здания с таким выражением лица, будто только что понял, что жизнь — это целая сатирическая шутка на миллиард страниц, а он сам — главный герой этой вакханалии.       Впрочем, разве это не правда? Каз успел забыть, каково это, когда казалось, что собственный мозг либо ушёл на обеденный перерыв, либо и вовсе уволился с работы.       Выйдя на жемчужный лунный свет, он нервной поступью, отбивая тростью сбивчивую чекань по брусчатке, направился к Клёпке, словно и позабыв, что вообще делал в том здании. К Гезену Рикарда Теркелса и его статуэтку, как бы он о ней ни бредил первые часы: Каз сойдёт с ума, если не выпьет как минимум два стакана бренди и не заснёт в обнимку с полупустой бутылкой, грезя о долгом забвении! Наутро он непременно очнётся раздражённым не то от похмелья, не то от того, как неприятно липла испачканная разлитым алкоголем простынь к телу, но и то лучше, чем этот внутренний переполох после всего увиденного.       — Каз!       Укоризна в голосе не напускная, и он бы сделал замечание, если бы был в состоянии.       Подняв глаза, Каз тут же увидел её. Увидел на закрытом цветочном фургоне Инеж, освещенную мягким светом уличного фонаря, увидел, как хмуро опустились её брови, как меж ними образовалась небольшая, но запомнившаяся ему складка, всякое появление которой он, как едкий дерзкий мальчишка, считал своей личной победой в их распрях.       Вот только никакого спора между ними не было, а Каз, будь у него возможность, пожелал бы не видеть своего паука хотя бы ближайшие полдня. Только не после сцены, свидетелем которой ему пришлось стать.       — Ты так и не появился, — с не иссякшим осуждением бросила Инеж ему.       Каз заскрежетал зубами, норовя выйти из транса, из пут лихого наваждения, и лихорадочно мотнул чёрной головой. Ступор покинул его разум, как странник, до этого немилостиво приставший к нему с расспросами, и он смог без колебаний посмотреть на Инеж, не выдавая, как всё в нём клокотало.       Какая чертовщина должна произойти между ними, чтобы всё вылилось в то, что ему только что довелось узреть?       — Я передумал, — отстранёно отрезал Каз, пытаясь придать прежнее бесстрастие хриплому голосу.       — Передумал? — недоуменно переспросила Инеж, давшись диву, зная как понаслышке, так и на опыте, что Каз Бреккер, возжелав чего-то, от того не отступит. — Как это?       — Это значит, что я пересмотрел ситуацию, — раздражённо кинул он. — Устраивает такой ответ?       Инеж он не устраивал, Каз это видел. Доказательства иного, кроме уничижительно сверкнувших чёрных глаз да негодования на по-взрослому порицающем лице, не было, но ему и этого достаточно.       Как же безумна жизнь, когда она, утомившись быть зрителем, брала ситуацию в свои руки: ещё восемь лет назад он, увидев её впервые, схватился что за неё, что за тот упёрто высовывающийся из земли зачаток слепой наивной влюблённости. Он видел в ней взрослой то, что так и не смог найти в остальных женщинах, видел что первую любовь, что мать, которой у него никогда не было, а теперь, примерив на себя другую личину и отыскав спустя годы, — пусть и не совсем ту, но именно её — увидев то, что видеть ему не стоило, Каз был растерян.       На глубоком тягостном вздохе он прошел мимо фургона, чувствуя, как Инеж сверлила мрачным взглядом его сухопарую фигуру.       — Пошли домой, Призрак. Порой лучше сделать шаг назад, чтобы потом забрать всё, — не оборачиваясь обратился к ней Каз, ощутимо смягчившись и не найдя в себе сил удивиться, что вместо «Клёпки» с него сорвалось столь чуждое «дом». Инеж ничего не ответила, он даже не слышал, чтобы она следовала за ним, но ощущал каждой клеткой своего побитого тела её присутствие. — Завтра будет новый день. Всё по-новому. По новым правилам. По нашим, если повезёт. Нас ждут, — Каз сделал шаг в ночь и крепче стиснул трость, когда взор его поднялся, уперевшись в хаотично перемигивающиеся звёзды, — интересные времена, Инеж.