Потерянные хроники

      Этот скачок разительно отличался от всех предыдущих. Раньше это походило на прыжок в само жерло калейдоскопа, фантасмагорический гротеск из оттенков и тонов. Теперь же округу заполнял девственно-белый свет. Фривольно растекаясь по опустошенному пространству, он заменял собой землю и небо, воздух и ветер. Ослепительно-яркий, но абсолютно бесцветный, и бесконечная игра всевозможных форм и цветов прекратилась.       На ощупь свет всегда менялся. В первый раз он был едва тёплым, на грани комфорта, таким, что тогда он и вовсе чудился чем-то эфемерным. Второй рывок напоминал падение в воду льдистых фьордов, когда рой холодных брызг восставал над беспокойно вздыбленной рекой, а то и в разверстую снежную воронку, ведущую к заледенелому дну, и слава святым, что он был самым мимолётно-коротким из всех. Третий же, напротив, и вовсе как раскалённая оплеуха, ожог, невидимо отпечатавшийся на уставшем теле, и длись этот переход секундами дольше, как он немедля бы окончился асфиксией.       Но теперь свет был просто существующим, как бы вне времени и материи.       В нём не таилось ни теней, ни форм, ни мелких абрисов. Органы чувств его не воспринимали, точно он был лишён всех признаков, присущих реальности, и каждая секунда тянулась бесконечно, как если бы мироздание замерло в этой молчаливой кутерьме, оставив только белую пустоту, служившую в одночасье как концом, так и началом.       «Началом чего?» — резонировал непрошеный вопрос, явившийся сам, но так и не отыскавший в онемевшем переполохе своего ответа.       И вдруг в белизне этой мелькнули очертания, незаметно вплетённые чьей-то заботливой рукой в этот свет. Зыбкие, прозрачные, как отпечатки, оставленные кем-то ушедшим в саму неизвестность их мира.       А после всё прекратилось.       — У-у-у-уф, — страдальчески протянула Инеж, жёстко приложившись всем тельцем о холодный пол.       В ушах знакомая дробь, напоминавшая дождевые капли, исступлённо бьющиеся обо всё, до чего только могли дотянуться. Тонкая вибрация в воздухе ощущалась даже сквозь рвущиеся пульсации в висках, исчезнувшие через миг так же скоропостижно, как они и появились. Инеж зажмурилась, но когда веки снова разомкнулись, всё предстало каким-то искажённым, растёкшимся, едва ли не тягуче-жидким.       Лишь зрение прояснилось, она уловила, как чья-то лихорадочно дёргающаяся рука подхватила её под локоть, помогая встать на ноги, хотя и этому бедолаге явственно нужна была помощь.       — Вы вернулись! — всколыхнул чей-то радушный возглас неумолчный гул дождя.       Сгоняя остатки сюра, Инеж посмотрела перед собой, через поставленный между ней и юношей напротив стол, и разглядела там Джеспера, довольно скрестившего руки на груди и так и говорившего взглядом Уайлену, не разделяющему его энтузиазм: «я же говорил, волноваться не стоило!»       Однако не успела она ничего сказать, не успела ответить ему, пожурить за всё, что им пришлось пережить, как Джеспер вздрогнул и поспешил, согнувшись, прикрыть голову: Каз, чуть было не рыкнув от злости, швырнул в него вазой. Та с феноменальной скоростью пролетела над макушкой стрелка, едва коснувшись его мелких кудрей, и с трезвоном разбилась об пол, разметав по нему лужу воды да разбросав некрасиво оголившиеся от утраченных лепестков тюльпаны.       — Ваза! — в ужасе вскрикнул Уайлен, тут же снова посмотрев на виновника произошедшего. — Каз, это подарок от бабушки Ван Эк!       — Твоя бабушка тоже кидалась бы в людей вазами, окажись она на моём месте, купчик, — в жгучем чёрном неистовстве процедил Каз, игнорируя возмущённые «у меня имя есть!», чтобы после возвысить трость и ткнуть клювом ворона в горло ничего не понимающего Джеспера. — Назови мне хоть одну причину не превратить тебя в кровавое месиво.       — Э-э-э, — протянул стрелок, мрачно отодвинув набалдашник клюки указательным пальцем. — Начнём с того, что я не знаю ни одной причины, по которой ты стал бы это делать.       — Ах, ты не знаешь, — презрительно выдохнул Каз, словно бы само непонимание было величайшей глупостью. — Ну, когда узнаешь, тебе будет не до смеха.       — Да что с вами вообще случилось?! — выпалил наконец не выдержавший Джеспер, с демонстративным раздражением взмахнув руками. — Вас не было всего… столько там на часах… восемь минут! Где вас вообще носило? Хрономант не так должен был работать!       Каз в замешательстве поднял брови, а секундой позже, будто не поверив в услышанное, переглянулся с ней. Ему не послышалось — Инеж, сама ничего не понимающая, это знала.       — Восемь минут? — повторила она отстранёно, точно находясь в трансе, точно слова Джеспера разум воспринимал за чистейшей воды издёвку. Как вдруг, давая маске прежней безмятежности упасть на землю и разбиться стеклом, Инеж выпалила в той же ярости, которая только что обуревала Каза: — Восемь минут? Какие восемь минут, Джеспер? Нас не было здесь больше недели!       — Что?! — нахмурился стрелок. — Вы только что сидели за этим столом. Мы ещё шутили про низкий градус портвейна, помните? А потом я рассказал про хрономант, ты вызвалась его протестировать, но Каз…       — …взял его на себя, — мрачным тоном отсёк Каз.       Когда все замолчали, погруженные в свои мысли, Инеж по велению некоего наития посмотрела на Уайлена. Тот, качнув кучерявой головой, тягостно вздохнул и протянул Казу руку, попросив передать ему нашумевший хрономант.       — Джеспер, — как можно спокойнее обратился он к нашкодившему зове, — какое чудо техники ты уже изобрёл?       Помявшись, не нашедший что ответить Джеспер просто пожал плечом.       — Я и сам не знаю, — малость стыдливо признался он, стушевавшись.       — Ты перекинул нас в прошлое! — разъярённо буркнул Каз, и Джеспер с Уайленом стремглав обескураженно повернулись к нему, ожидавшие чего угодно, но не этого. — Мы с Инеж три раза пользовались хрономантом, пока он не удосужился вернуть нас в наше время! Три чёртовых раза!       — В прошлое?! — неверяще ахнул Уайлен, снова переведя взгляд с Каза на Джеспера. — Джес, ты что, создал машину времени?!       Какое-то время Джеспер глядел куда-то в пустоту в полнейшем ступоре, осмысливая, осознавая, что произошло, что он сделал. Инеж даже на том небольшом расстояние могла с лёгкостью увидеть, как крутились шестерёнки в его голове, как в серых глазах различался блеск понимания ситуации, того, что всё всамделишное.       — Я создал машину времени… — как самому себе отметил стрелок, качнув тяжёлой головой.       И тогда же, внезапно расплывшись в счастливой улыбке, провозгласил:       — Я создал машину времени! — прокатился по залу его самодовольный крик. — Я гений!       — Ты идиот! — раздражённо поправил его Каз.       Джеспер в ответ послал ему обаятельную ухмылку.       — Гениальный идиот, Каз.       Но ухмылка стремглав улетучилась, когда Каз, снова взъярившись, взмахнул тростью и чуть было не снёс бедному Джесперу голову, если бы тот не успел пригнуться.       В попытках спастись стрелок, не теряя времени, поспешил ретироваться из главного зала. Разгневанный Каз, завидев то, с завидной для калеки ловкостью перескочил через стол — и при том ничего не опрокинув, будто решив не повторять случай с вазой — и ринулся за ним, и всего в метре от Джеспера попытался снова замахнуться на него клюкой. Вторая попытка окончилась такой же неудачей, что и первая, разве что теперь набалдашник ещё и смачно врезался в стену, оставив на ней громоздких размеров вмятину, змеившуюся сонмом глубоких трещин.       — К-А-А-АЗ! — закричал Уайлен так, что слышал, наверное, весь особняк, и побежал следом за этой безумной процессией. — Хватит крушить мой дом! Он в случившемся не виноват!       Последние слова Уайлена, скрывшегося за стенами, прозвучали эхом.       Инеж так и осталась в зале, не захотев, просто посчитав себя слишком изнурённой, чтобы вмешиваться в происходящее. Устало сев на стул, она скользнула взглядом по столу, приметив на нём хрономант, наспех отброшенный Уайленом, когда он понёсся за Казом. Маленький часообразный прибор, да ещё и намеренно такой невзрачный на вид, что бандиты из Бочки, скорчившись, своровали бы его скорее из воровского принципа, а в какую историю он её вовлёк!       Наверное, Каз захочет раздробить его кончиком трости.       «Перехочет», — твёрдо отчеканила Инеж в уме.       Длань, потянувшаяся к хрономанту, быстро накрыла собой прибор.

* * *

      Каз не приходил уже третий день. Инеж хотела верить, что виной всему непогода.       Дождь так и не прекратился, наоборот, со временем превратившись в настоящий ливень. Кварцевое небо, изводясь, пестрило прожилками молний, окрашивающих мир в известково-белый, но тут же услужливо возвращая ему все отобранные краски — те всё равно, на деле, были тусклыми и унылыми. Цветовая палитра в последние дни в Кеттердаме небогата, и лишь наполовину оголённые деревья, старавшиеся сберечь только появляющиеся почки и уже созревшую после зимы листву, вяло разбавляли промозглую серость.       Наверное, Каз сейчас страдал от спазмов в больной ноге. Инеж слегка сморщилась, пожалев, что не могла быть рядом с ним в такой тяжёлый момент.       «А подпустил бы он меня?» — прозвучал резонный вопрос.       Возможно, Каз не приходил вовсе не из-за ливня. Непогода никогда не являлась для него веской причиной поменять планы. Возможно, всё то, что было там, в другом времени, начиная с их ставших иными касаний и заканчивая искренностью, Каз решил там и оставить. Возможно, он вновь воссоздавал между ними дистанцию, а она замечала это лишь сейчас, потому что до этого дня слепо верила во что-то призрачное.       Инеж прикрыла глаза.       Может, она надумывала лишнего, а Каз и правда оставался в Клёпке из-за плохой погоды и больной ноги, но мысли, липкие и хлёсткие, всесильные, цеплялись за неё, не отпускали, впивались крошечными зубами и рвали ими всё понятие рациональности. Инеж не могла отрицать вероятность такого исхода. Когда-то он мог, окрылённый верой в то, что исцелится, подарить ей себя, ненадолго выйти из образа чопорного дебошира, а погодя немного, наотмашь ударившись лицом в грязь, закрыться, уйти в себя, отобрать у неё, что он сам отдал. Что ему мешало поступить с ней так ещё раз, пусть ничего и не напомнило о его недуге?       Сжавшись в позу эмбриона на подоконной скамье, Инеж прикрыла глаза.       Как бы там ни было, а ей приходилось признать три вещи: погода мерзкая, как бы ни учили её родители, что таковой она никогда не могла быть, а в комнате особняка становилось прохладно.       А ещё она скучала по Казу.       В попытках избавиться от раздумий она легла спиной к окну и попыталась впасть в дрёму, дать той протянуть к ней свои ручища и забрать её подальше от яви, от всего того, что не давало покоя, но настойчивый стук в дверь случиться тому не дал.       — Войдите, — нехотя бросила Инеж, поздно словив себя на том, что лучше бы она промолчала и дала незваному гостю оставить её в покое.       Дверь открылась. Инеж застыла, увидев, кто к ней пожаловал, но в тотчас же подорвалась, вскочив на полусогнутых локтях, потому что у порога её комнаты стоял Каз: намокший, скукожившийся от зябкой влаги, окропляющий пол каплями дождя, щедро оросившего его волосы. Некогда зализанные назад, они разметались, небрежно падая вперёд, на угольные глаза, нечитаемо смотревшие на неё.       — Ну, — вместо приветствий сказал Каз, войдя в комнату, и неопределённо пожал плечами. — Т-теперь Мэри и мен-ня ненавидит.       Тихомолком чертыхнувшись, Инеж торопливо сползла со скамьи и быстрыми шагами двинулась к шкафу.       — Почему без зонта? — чуть не сердясь спросила она, доставая тёплые полотенца с пледом и жестом веля ему сесть.       — Я б-был с зонтом, — хмуро возразил клацающий зубами Каз, усевшийся на подоконную скамью и поерзавший в попытках согреться. — Но его ветер з-забрал и куда-то уволок, и поэт-тому я… пф-ф!       Лицо Каза, как и голова, скрылись в ткани льняного полотенца. Не дав ему договорить, Инеж принялась усердно вытирать его растрепанные волосы, беспощадно растирая льном влажные пряди. Скажи ей кто два года назад, что она очутится в такой ситуации, заткнёт Каза Бреккера таким чудным способом, Инеж бы далась диву столь безграничной фантазии человека, но, вот она, в особняке Ван Эков, а вот Каз, промокший до нитки под ливнем.       Завтра он очнётся с температурой и сухим кашлем.       — Господин Блэйкерхоф, — обратилась Инеж к вовремя шедшему мимо её комнаты слуге, повернувшемуся сразу, как услышал своё имя, — будьте добры, принесите чай.       — Да, госпожа, — отозвался легко поклонившийся Блэйкерхоф.       — А ты, — то было адресовано уже Казу, когда слуга скрылся из виду. Инеж замялась, и, видимо, та нерешительность отобразилась на её лице, но она, пресекая то, выдала: — Раздевайся, — Каз недоуменно изогнул бровь. — Ты не будешь сидеть здесь в мокрой одежде. Во-первых, это моё любимое место, а ты оставил на нём огромную лужу воды, спасибо большое. А, во-вторых, ты и так здорово рискуешь заболеть, так что давай не будем доводить до худшего и ты снимешь намокшую ткань.       Под своё недовольное фырчание Каз всё же принялся снимать одежду. Когда дело дошло до брюк, Инеж учтиво отвернулась, лишь, не поворачиваясь, передала ему второе полотенце.       К её огорчению, он, укутавшись, чихнул.       «Ну вот», — недовольно вздохнула Инеж, несколькими размашистыми шагами дойдя до камина.       Уже через минуту к дождевой чекане присоединился треск рдеющего пламени. Комнату окутало щадящим теплом, рыжие искры заливали пол жухлым оранжевым светилом, а кеттердамские холода вдруг показались чем-то далёким, недостижимым. Как враг, безрезультатно ломившийся в двери, ревущий от досады, знающий, что ему всё равно не выйти из боя победителем.       — Инеж, — раздражённо позвал её согревшийся Каз, когда она благодарно приняла чай от вернувшегося слуги. — Я пришёл не для того, чтобы ты меня опекала как ребёнка.       — Правда? — с сарказмом спросила Инеж, закрывшая за господином Блэйкерхофом дверь. — А я помню, как кое-кто сказал, что готов во второй раз попасть под смертельный удар ножом, чтобы я от него не отходила днями и ночами. Так что не ворчи. Давай, — не терпящим возражений тоном произнесла она, поднеся чашку ко рту Каза. — Пей.       — Я в состоянии выпить сам, — безразлично отрезал он.       Но только Каз потянулся к чашке, только костистая рука высунулась, как полотенце предательски соскользнуло, оголив белёсое плечо и тонкие крылья ключиц. Пробормотав все запомнившиеся ругательства, он парой дёрганых движений поправил льняную ткань, вот только вторая попытка окончилась не лучше первой: полотенце снова пало, обнажив перед ней теперь ещё и изрешеченный шрамами жилистый торс.       — А когда надо было помыться, моё присутствие тебя что-то не особо смущало, — преспокойно отметила Инеж, на вздохе настойчиво придвинув к нему чай. — Перестань дуться, Каз. С тобой ничего не случится и ты не станешь беспомощным, если я немного позабочусь о тебе.       От бессилия Каз, укутавшись в полотенце плотнее, поморщился. Взъерошенный после того, как она усиленно протерла ему волосы, высохший наполовину, он сдался и обреченно потянулся к дымившейся чаше. Обветренные от непогоды губы улеглись на голубую кайму, и сам он, поборов недавнюю дрожь, аккуратно сделал первый глоток. Может, Каз и правда встретит новый день со слезящимися алыми глазами, заложенным носом и громогласным кашлем, если только дело не дойдёт до крайности в облике воспаления лёгких. Инеж останется в Керчии. Конечно, останется: кто ещё позаботится о Казе, заварит ему чай и заставит лечь в постель вместо того, чтобы прозябать весь день за работой? Кто ещё уложит контрастно-холодные пальцы на его раскалённый лоб, — кому он позволит это сделать? — если она уплывёт?       — Тебя не было три дня.       Не обвинение. Просто констатация факта.       Каз должен был знать, что она не поверит, если он примется старательно оправдываться ливнем.       — Верно, — не стал он отрицать того, не устрашившись посмотреть ей в глаза. — Случилось… много чего, Инеж. Ты была права: мы поменялись за те дни, что провели в странствии по времени. Но теперь мы вернулись…       — Сними полотенце, — сухо перебила его Инеж, догадываясь, что он собирался сказать. Отведя взгляд, она подала ему плед, другой рукой забрав протянутое Казом полотенце, и попыталась произнести следующее непринуждённо, не выдавая, как внутри её терзало: — Всё, что было там, там и осталось, так?       — Нет, — без утайки опроверг то Каз, малость удивившись её предположению. Зарывшись в плед, не скрыв, как пленило его тепло, он прикрыл глаза и зарылся носом в ткань. — У меня появилась возможность побыть наедине, подумать о случившемся. Просто небольшая рефлексия, затянувшаяся на три дня. Я размышлял обо всём: о своём прошлом, о настоящем, о своей трансформации за время скитаний. О нас. Итак, — в тотчас же сменил он настрой, открыв один глаз, — ты думала, что я снова погряз в саморазрушении и отчаянии? Что снова вернулся к своему прежнему состоянию?       Тень сумрака легла на лицо Инеж.       Ухватившись за края пёстрого пледа, она сильнее укутала в него разговорившегося Каза, да так, что высовывалась только неопрятно растрепанная чёрная голова. Он снова напоминал воробушка, ожесточенно побившегося за хлебный мякиш, но Инеж знала, что этот воробей вышел бы из поля боя победителем.       — Да, — не изменяя своей привычке выдала она правду. — И не удивляйся, Каз. Я до последнего так думала. Я думала, ты снова уйдёшь в свою тьму и… хмпф!       Её праведный беспомощный глас Каз нахраписто утопил, двинувшись к ней и, не предупреждая, поцеловав. Заглушив речи, которым не дано шанса вырваться из тишины, заглушив мысли, которые она, не уличив его мотивов и дав вероломно затмить себя, забудет.       Его тело трясло. Не от холода скрытых за стеклом дождей — Инеж догадывалась, знала это, как и то, что это отголосок Баржи Жнеца, очередное жестокое напоминание о том, что ему крупно повезло выжить много лет назад. О том, что он в разы сильнее, чем думал когда-то, раз так успешно срывал свою броню, рубил препятствия, зная, что там его терпеливо, готовая поднять после падения, — любого падения — ждала она.       Каз отстранился первым.       Время, выданное его тлеющими страхами, истекло.       Вот только вместо того, чтобы удручиться, Каз чванливо, как то горазд был делать Грязные Руки, усмехнулся.       — Знаешь, иногда ты слишком много думаешь, — вырвалось из губ, исказившихся в азартной ухмылке.       Поначалу обескураженная, попытавшаяся угомонить гомон отбившего пару быстрых ударов сердца, Инеж с притворным укором нахмурила брови.       — Кто бы говорил, — фыркнула она.       — Вот именно, Инеж, — всё с той же усмешкой изрёк Каз. — Это моя особенность. Теперь будь добра перестать думать и подойти ещё ближе. Я всё-таки пришёл к тебе под дождём и так сильно промок не для того, чтобы посидеть полуголым в твоей комнате.       — Да? — смято спросила Инеж, неторопко двинувшись к нему, прижавшись к скрытому за пледом телу и уповая на то, что его разум выдержит подобную близость. — Тогда… — протянула она, когда Каз провёл носом по кончикам её собранных в косу волос, — что привело тебя сюда в такую погоду?       Глухой выдох Каза коснулся её уха, обжёг бронзовую кожу.       — Мне не нужно больше, чем то, что есть, — голос его стал тише, с оттенком некоей неудовлетворённости. — Просто… сегодня я понял, что не хочу… оставаться…       «Один», — он не договорил, но слово то витало по горячему воздуху недосказанностью.       Инеж протяжно обвила его руками, притянув к себе, прильнув, ощутив, как под ухом рвалось к ней навстречу сердцебиение Каза. Сколько, помнилось ей, он закрывался от неё, сколько искал встречи с ней, а потом собственноручно старался всё то испортить — теперь Каз сам, пусть и не полностью, пусть и с утайкой, находил в себе силы признать, что не хотел оставаться в одиночестве.       — Ты не один, — промолвила Инеж, выражая всё то, что он чувствовал, но не мог сказать. Её слова казались внезапными, но в одночасье со всем они не выходили за пределы того, что она уже знала.       Он не один.       Пока она существовала, пока ходила по земле, пока дышала, жила, Каз не будет один.       Руки Каза высунулись из-под пледа, обхватив её и осторожно обняв. Инеж пыталась не думать о зародившейся в ней крохотной неловкости: на нём, если не считать немного влажных панталон, больше ничего. Сплошная кожа, долгими годами отвергавшая людские прикосновения.       Пальцы Каза, зацепившись за край её одежды, нащупали контур чего-то выпирающего из кармана.       — Что это? — хрипло поинтересовался он.       Инеж приподняла голову, невинно взглянув на него, после чего, нырнув рукой в карман, выудила и продемонстрировала ему запомнившийся на всю жизнь хрономант.       Каз дёрнулся, враждебно сверкнув глазами.       — Выкинь его, — только и процедил он.       Инеж плутовато хихикнула.       Джеспер и Уайлен о хрономанте не спрашивали, и она воспользовалась их безразличием, чтобы спрятать прибор. На себя, однако, Инеж его никогда не рисковала нацепить: мало ли, подует из ниоткуда ветром да дёрнет рычаг, заставив снова пройти старый путь, только теперь уже в одиночку.       — Я вот подумала, — начала она, изучая хрономант так, будто видела его впервые, — что всё-таки путешествие по времени намного интереснее, чем кажется. Сколько невероятных достоинств. К примеру, можно посмотреть на самого себя со стороны.       — Мне уже не нравится то, к чему ты клонишь, — мрачно отрезал Каз.       Инеж же в ответ, расплывшись в заговорщической улыбке, снова прильнула к нему.       — Предлагаю найти профессионального фабрикатора и заплатить, чтобы он подкорректировал хрономант и сделал из него полноценную машину времени без сбоев в системе.