Face Down in the Flowers

В день выхода съёмки Оскар притворяется, что работает. Он ставит ноутбук на кухонный островок и пытается разобрать бесконечные электронные письма, которые его не волнуют, но экран служит лишь зеркалом для его собственного лица и того болезненного, глупого выражения, которое он ловит каждый раз, когда его телефон снова загорается. Лента — это бунт. Заголовки, эдиты, гифки. Комментарии, которые ощущаются как удары под дых, люди, жаждущие того, что принадлежит ему. И эти фотографии — чистые чёрно-белые, свет ощущается на коже, словно прикосновение. Он видел их все дважды к полудню, трижды к часу, десять раз к двум. Снимок с обрезанным свитером — вот что пригвождает его на месте. Он возвращается, как прилив, как дыхание. Вязка сидит высоко, край обрезает рёбра Ландо и открывает мягкий, противный маленький треугольник, который указывает вниз. Это даже не откровенно. Это хуже, чем откровенно. Это приглашение, одетое в сладость, дверь, оставленная приоткрытой, чтобы извращенцы пускали слюни на то, что принадлежит ему. Он мог бы закрыть приложения. Он этого не делает. Он изучает детали, потому что не может остановиться. Свитер плотный, почти неуклюжий, такая вязка должна делать тело мягче. На Ландо она лишь обрамляет острые части: V-образный вырез, выточенный тренировками, длинную канавку мышц, идущую от ребра до бедра, место, которое Оскар знает, как тропу в темноте. Кудри аккуратные, но непокорные по краям, немного короче, чем в прошлом месяце, чище по бокам, блестящие там, где падает свет. Челюсть нелепа. Рот — хуже. На одном снимке он сдерживает ухмылку и терпит неудачу; на другом он улыбается без стеснения, и это словно стирает грань мира. Пока он смотрит, он думает глупые вещи. Он думает об этом рте на стакане воды утром и на тыльной стороне его запястья ночью. Он думает об этом животе, когда Ландо смеётся и сгибается пополам, о том, как мышцы выступают и дрожат. Он думает о незнакомцах, держащих свои телефоны близко к носу, как он, дышащих тяжелее, чем следовало бы для журнального разворота, желая, желая. Он представляет, как эти незнакомцы говорят тихую часть вслух. Он слышит слова, не нуждаясь в их прочтении. Он не знает, когда ревность превращается в нечто другое. Это происходит тихо, что забавно, учитывая, во что это превращается. Сгусток жара сидит низко и неподвижно, как тяжесть на его позвоночнике. Это не сомнение. Нет ничего сомнительного в том, как Ландо выбирает его каждое утро и каждый вечер; нет ничего неясного в том, как рука Ландо находит его руку, даже когда они спят. Это чувство — не страх, что его оставят. Это территориальная боль, настолько простая, что почти мирная. Она хочет сказать «мой» голосом, от которого задрожит дом. Входная дверь пишет ему сообщение до того, как открывается: маленький пинг с камеры, которая регистрирует лицо, система чирикает дружеское приветствие. Секунду спустя ручка поворачивается, и Ландо входит, смеясь над чем-то, что всё ещё происходит в его телефоне. Он не сразу поднимает глаза. Он закрывает дверь пяткой, ковыряет мыски лоферов, словно слишком долго стоял, и говорит: — Детка, ты не поверишь, что сказал Джордж за обедом... Затем он поднимает глаза, и остаток фразы выпадает у него изо рта. Дело не только в свитере, хотя свитер — это первое, что видит Оскар, тот самый, чёрный и обрезанный, мягкая рамка вокруг тела, которое не знает, как быть мягким. Дело в остальном. Волосы зачёсаны назад с небольшим завитком на лбу. На его губах блеск — прозрачный, почти незаметный, ровно столько, чтобы они выглядели влажными, полными и неприличными. Его скулы всё ещё розовые от смеха. Два пальца зацепились за петлю для ремня, стягивая брюки низко по бездумной привычке, и этот проклятый треугольник снова здесь, словно фотография стоит перед ним и дышит. — Ты носил его на обед, — говорит Оскар ровно, не скрывая, как его глаза тянутся к краю. Ухмылка заостряется. — И мир выжил. Еле-еле. Ты видел, как это сломало интернет? — Ты носил блеск на обед. — Остатки со съёмок, — быстрый стук костяшкой по губам, бесстыдный. — Тебе нравится? Я подумал, что он привлёк к ним больше внимания, я чувствую себя красивым. Он подходит ближе и не останавливается на нормальном расстоянии. Ландо прислоняет бедро к острову рядом с ноутбуком и улыбается ему сверху вниз точно так же, как на фотографиях: нежно и широко, готовый к снимку. Кухонный свет собирается в блеске и превращает этот рот в проблему. — Тебе понравились фотографии, да? Будь честен. Ничего, если они тебе слишком понравились. Мне понравились. — Он наклоняет голову. — Готов поспорить, они оставят меня в этом свитере для следующей съёмки. Он хорошо зарекомендовал себя. Оскар не смотрит на свитер. Он смотрит в глаза Ландо и на то, как тот наблюдает за реакцией, как искра, ждущая топлива. Он смотрит на блеск, на уверенность и на то, как сладость может быть оружием, когда ты знаешь, что делаешь. Тяжесть на его позвоночнике усиливается. — Ты носил его на людях, — говорит он во второй раз, теперь тише, не потому что ему нужно, чтобы смысл дошёл, а потому что голос, который хочет сказать «мой», почти вырвался. — Намеренно. Ландо стучит по острову дважды кончиками пальцев, как барабанщик, отсчитывающий ритм, легко, дразняще. — Ага, — говорит он, растягивая слово. — Носил на людях. Намеренно. Воздух в доме меняется. Это не драматично. Температура не падает. Свет не мигает. Оскар просто выпрямляет спину, становится на обе ноги и позволяет себе обратить полное внимание. Он смотрит на свитер, словно это рука, которая продолжает трогать то, что принадлежит ему. Он смотрит на ложбинку у основания горла Ландо и представляет, как кладёт туда пальцы, не нежно. Он смотрит на пальцы в петле для ремня и думает о том, как их убрать. Определённая часть его мозга, которая обычно осторожна, вставляет ключ в замок и поворачивает. — Иди сюда, — говорит он. Ландо не спрашивает почему. Он обходит остров и входит в пространство Оскара так быстро, что становится ясно, что он ждал. Оскар встаёт, когда он подходит, стул скребёт по плитке, и они останавливаются так близко, что их одежда шепчет. — Ты пообедал? — спрашивает Оскар. — Ага, — Ландо снова улыбается, не пытаясь это скрыть, рад играть в дурачка, хотя совсем не дурачок. — Мы говорили о... — Он не заканчивает. На него слишком пристально смотрят. — Повернись, — говорит Оскар. Ландо поворачивается. Оскар прослеживает глазами чистую линию его спины, свитер, облегающий его плечи, нелепый изгиб талии. Он видит место, где пояс брюк сидит на бедренной кости. Он кладёт туда руку с осторожностью, которую не чувствует, и нажимает. Ландо резко вдыхает, такой вдох, который начинается как удивление, а заканчивается как приглашение. — Где цветок, — говорит Оскар. Ландо смеётся, тихо. — Что? — Цветок со съёмок, — большой палец Оскара нажимает выше, в ложбинку, которую он создал ладонью. — Ты принёс его домой вчера. Где он. — На столе, — говорит Ландо, а затем, тише, наконец услышав: — Детка. — он издал тихий распутный стон, просто чтобы Оскар дёрнулся в штанах. Оскар отпускает. Он подходит к столу, находит тонкий стебель в стакане, фиолетовый цветёт рвано по верху. Он понятия не имеет, как он называется. Это не имеет значения. Он приносит его обратно и ставит на стойку рядом с ними, как реквизит, возвращённый на съёмочную площадку. — Держи его, — говорит он. Есть игры, в которые они играли, и игры, о которых они только говорили тихим голосом ночью, карты, нарисованные, сложенные и хранимые рядом. Ландо быстро понимает, на какой странице они находятся. Он берёт стебель, катает его между пальцами, как делал на том поле, нежно, театрально и точно зная, что делает. Он подносит его к носу, и блеск снова ловит свет. — Ты пялишься, — говорит он, довольный, гордый, немного запыхавшийся. — Будь честен. Ты скучал по мне. — Я видел тебя весь день, — говорит Оскар. — На фотографиях, — говорит Ландо. — Не то же самое. Оскар смотрит на цветок, зажатый между пальцами Ландо, затем на рот. — Улыбнись. Глаза Ландо мерцают жаром, настолько очевидным, что им можно согреть руку. Он мог бы быть предупреждён этим. Он не предупреждён. Он улыбается той самой большой улыбкой, которая ломает людей. Она не жестока. Она открыта. Вот что делает её злобной. Она предлагает всю эту тёплую вещь без извинений и спрашивает мир, понимает ли он, как ему повезло. Он стоит на их кухне в этом свитере, в этих брюках, слегка пахнущий свежим воздухом и шампанским с обеда, губы влажные, и он выглядит как всё, что обещали фотографии, и больше. Что-то внутри Оскара ломается с чистым, удовлетворяющим звуком. — Боже, тебе действительно понравились эти фотографии, — говорит Ландо, повторяя фразу, смеясь, потому что он капризный мальчишка. — Готов поспорить, они оставят меня в этом свитере для следующей съёмки, сделают его ещё короче, чтобы мои соски просвечивали сквозь ткань. Рука Оскара движется прежде, чем он принимает решение. Он хватает Ландо за челюсть растопыренными пальцами, не жестоко, но и не осторожно. Блеск заставляет его хватку немного скользить; он сжимает сильнее. Глаза Ландо тяжелеют за полсекунды, зрачки расширяются. Цветок дрожит в его другой руке. — Скажи это ещё раз, — говорит ему Оскар, голос низкий. — О том, как они оставят тебя в нём, о том, как ты хотел бы, чтобы они увидели твои соски. Ландо глотает, горло упирается в ладонь Оскара, щёки пылают. Он смотрит на него с тем опьяняющим взглядом, который обычно заканчивается тем, что Оскар становится мягким, терпеливым, достаточно добрым, чтобы ждать слов. Взгляд говорит: пожалуйста, заставь меня. Взгляд говорит: «Я знал, что делаю, и я хочу увидеть, чего это будет стоить». — Я сказал, что они оставят меня в нём, — отвечает Ландо, послушный, но не извиняющийся, а затем добавляет, дерзко, как дыхание: — Людям понравилось, им понравится видеть больше моего тела, включая едва заметный след моих сосков. — Люди, — повторяет Оскар, словно вкус, который он не знает, хочет ли проглотить. Он сохраняет хватку и наклоняется так близко, что его рот чиркает по блеску. — Тебе понравилось? То, как они смотрят на тебя? Смех Ландо маленький и опасный. — Да, — говорит он. — Мне понравилось. Оскар кивает один раз. — Хорошо. Он опускает руку с челюсти Ландо и хватает его за запястье, то, что держит стебель. Он крутит его нежно, затем сильнее, пока рука Ландо не изогнётся поперёк его собственного живота, и цветок не наклонится к V, которое обрамляет его свитер, словно фотография задумала это с самого начала. Движение немного обнажает бёдра. Дыхание Ландо снова сбивается. Он замирает. Он всегда так хорош, когда это важно. — Ты выглядел мягким, — говорит ему Оскар, глядя туда, куда указывает стебель. — Ты выглядел неприкасаемым. — Он поднимает глаза. — Ты не такой. Ответ Ландо — улыбка, которую он пытается подавить и почти удаётся, глаза шарят в стороне, затем возвращаются. — Нет? — Нет, — говорит Оскар. — Ты мой, ты, кажется, забываешь это. Слова попадают в цель. Они всегда попадают. Тело Ландо говорит правду крошечными способами: дрожь в затылке, покачивание рта, то, как его колени, кажется, собираются согнуться. Оскар слышит эхо своего собственного сердцебиения в ушах и чувствует медленный толчок этой тяжести вдоль своего позвоночника. Он не сказал цвет. Он скажет. Они всегда скажут. Но пока нет. Не сейчас, пока комната перешивает себя вокруг них. Оскар всегда знал, когда Ландо хотел играть. — Положи цветок, — говорит Оскар. Ландо делает это. Он кладёт его на стойку с осторожностью, которую не проявляет ни к чему другому прямо сейчас, и когда он поворачивается, его руки висят пустыми и готовыми по бокам. Он не тянется к Оскару. Он ждёт. Это подношение, замаскированное под терпение. Оскар подходит ближе. Он берёт край свитера между пальцами и трёт вязку, словно проверяя, насколько она простит. Вблизи он пахнет улицей и кожей Ландо. Он смотрит на кожу, которую свитер не смог скрыть, плотную линию талии, маленькую выемку, где позвоночник становится тазом. Он вдыхает и чувствует себя злым, и эта злость — не гнев. Это ясность. — Зелёный? Ты хочешь поиграть, детка? — спрашивает он наконец, потому что правила имеют значение, даже когда ничто другое не имеет. Ответ Ландо мгновенный, устойчивый. — Зелёный, да, чёрт возьми, да, я хочу играть. Оскар снова кивает. Он держит руку на краю, а другой рукой хватает петлю для ремня Ландо, ту, с которой тот игрался, и тащит его вперёд, пока они не оказываются грудь к груди. Свитер трётся о рубашку Оскара. Рот Ландо открывается, чтобы встретить поцелуй, которого не было. Блеск тёплый. Он целует его грязно и почти неприлично, Ландо стонет ему в рот, и Оскар играет его языком, забирая его рот с такой яростью, что их зубы стучат друг о друга; когда Оскар отстраняется, нить слюны соединяет их губы, и его член дёргается от этого. Чёрт, губы Оскара были пухлыми и красными и блестели от его блеска и слюны. Вот дерьмо, Ландо хочет эти губы на себе, хочет, чтобы эти губы его разрушили. — Ты знаешь, что делаешь, когда приходишь домой таким, — говорит Оскар спокойно. — Да, — говорит Ландо, и это сладко и непокорно, а под этим дрожь говорит: почини меня. — И когда ты улыбаешься мне, словно фотографии были только для меня? Ресницы Ландо опускаются. — Были, — говорит он, честный до предела, а затем, потому что он тот, кто он есть, потому что он смел в абсолютно неправильных вещах, он добавляет, тише: — Но было весело позволить всем посмотреть. Последняя дверь в сдержанности Оскара щёлкает, закрываясь. Он берёт Ландо за затылок, свитер между костяшками пальцев. Хватка не жестока. Она просто тотальна. Тело Ландо мгновенно сдаётся так, как Оскар любит больше всего, словно капитуляция — не поражение, а облегчение. Оскар отводит его на два шага назад и поворачивает, пока его бёдра не встречаются с краем острова. Цветок лежит в руке справа, фиолетовые кончики уже помяты там, где пальцы держали их слишком крепко. Ландо смотрит с цветка на лицо Оскара и обратно. Его дыхание учащается. — Руки, — говорит Оскар. Ландо кладёт их на камень, ладонями вниз, пальцы длинные, плечи отведены назад. Поза почти красива. Она также нисколько не похожа на фотографии; в ней нет дистанции, нет безопасности. Она жива. Она здесь. Она их. — Хорошо, — говорит Оскар, и слово это — похвала и обещание одновременно. Он просовывает ладонь под свитер и обхватывает тёплую, беззащитную линию талии Ландо. Он смотрит на рот, с которого собирается стереть улыбку, на блеск, который заставит потечь, на глаза, которые станут тёмными, а затем расфокусированными, когда он закончит. Он не тянет; пока нет. Он хочет, чтобы следующие тридцать секунд впечатались в кости Ландо. Он хочет, чтобы тот точно знал, как на него смотрят. Оскар обводит его сосок медленно и чувствует, как тот мгновенно твердеет, Ландо издаёт стон, такой громкий, что член Оскара дёргается в ответ, он выгибает свою милую спину от стойки, трясясь в хватке Оскара. Соски Ландо всегда были такими чертовски чувствительными, достаточно даже призрачного прикосновения, чтобы они одеревенели. — Ты был красив, — говорит Оскар. Это плоско, честно, не комплимент, а факт. — Но мир не получит этой части. — Какой части? — шепчет Ландо, уже наполовину пропавший, глаза тяжёлые, руки устойчивы на камне, тон уже сладкий, как сироп. Оскар затягивает хватку на вязке на затылке, пока плетение не скрипнет. — Той части, — говорит он, — где я забираю эту улыбку. Ответный звук Ландо — почти смех и почти мольба. Он смотрит вверх сквозь ресницы и предлагает это ещё раз, то, что начало всё это: огромную, ослепительную ухмылку, которая заставляет незнакомцев чувствовать себя любимыми. Он даёт это Оскару, как вызов. — Тогда иди и забери её, — говорит он. Оскар не улыбается в ответ. Он тянется к галстуку, перекинутому через спинку стула, тому, который Ландо носил с костюмом ранее, забытому после обеда, и наматывает его один раз вокруг своей руки, чтобы шёлк впился в его ладонь. Он кладёт его на стойку рядом с цветком, аккуратный близнец милому реквизиту. Он смотрит на оба, как на выбор, а затем на Ландо, как на последствие. — Позже, — говорит он, почти про себя. Он снова берёт Ландо за подбородок, большой палец давит на блеск, наклоняя его лицо вверх и открывая. Его голос низкий и ровный, тон, который он использует, когда закончил быть мягким. — На улицу, — говорит он. — Сейчас. Ландо моргает, встревоженный, затем загорается изнутри. — На улицу? — Ты хотел носить свитер на людях, — говорит Оскар, не жестоко и не шутя. — Пусть он увидит, для чего он предназначен. Что-то дикое и благодарное пробегает по глазам Ландо. Он кивает один раз, быстро, и пытается поднять руки с камня, потому что его тело уже движется, чтобы подчиниться. Оскар останавливает его взглядом и тихой резкостью своего имени. — Ландо. Он замирает. Он дышит. — Держи руки там, — говорит Оскар. Он подходит достаточно близко, чтобы их колени соприкоснулись. Его пальцы скользят по внутренней стороне запястья Ландо, пока он не почувствует, как пульс ударяет в его кожу, сильно и уверенно. — Когда я скажу тебе двигаться, ты двигаешься. Когда я скажу тебе замереть, ты замираешь. Когда я говорю стоп, ты останавливаешься. — Пауза, достаточно близко, чтобы дыхание стало звуком. — Всё ещё зелёный, детка? Ответ Ландо дрожит посередине. — Зелёный. Оскар целует его один раз, ничего сладкого в этом нет, просто тупое прижатие рта ко рту, печать и предупреждение. Он поднимает голову, и блеск тянется на секунду между ними, прежде чем оборваться. Он смотрит, как Ландо смотрит на него. Это похоже на зажигание спички. — Двигайся, — говорит Оскар. Он берёт Ландо за запястье и затылок и направляет его от острова, мимо стула с галстуком, мимо цветка в стакане, через тихий дом и открытую дверь в сад, где позднодневный свет чист и тёпл и полон той самой высокой травы, о которой вздыхал весь интернет. Ветер приподнимает край свитера, словно хвастаясь. Ландо дрожит. Он оглядывается один раз, не чтобы проверить, не чтобы спросить, только чтобы увидеть, как Оскар смотрит на него, чтобы почувствовать это до самого низа. Он видит. И Оскар, наконец закончив притворяться, что работает, закрывает дверь за ними и запирает её свободной рукой, не потому что кто-то может войти, а потому что в этом звуке есть особое удовольствие. Заставить Ландо гадать и нервничать по поводу того, что должно произойти.

***

На улице свет теплее, чем был в студии; он окрашивает всё в золото: дикую траву, случайные цветы, качающиеся на уровне лодыжек, ветерок, который заставляет край обрезанного свитера трепетать, как флаг. — Здесь? — спрашивает Ландо, в его голосе слышен полусмех, он уже роняет свой телефон куда-то на патио, словно это больше не имеет значения. — Здесь, — подтверждает Оскар, голос спокойный, не злой, просто уверенный. Он выводит его на участок, где цветы всё ещё густы, и расстилает одеяло, которое взял со спинки дивана по пути сюда. Он надавливает рукой между его лопатками и говорит, мягче: — Лежать, мальчик. — Что я тебе, щенок? — И Ландо видит, как Оскар ухмыляется ему и шевелит бровями. — Вообще-то, не отвечай на это. Он опускается на одеяло в траву без особого протеста, свитер задирается высоко, локоны запутываются в лепестках, цветы сгибаются под тяжестью его тела. Он должен выглядеть нелепо, растянувшись там в дизайнерской вязке и отглаженных брюках, но всё, что видит Оскар, это как легко испортить такую красоту, насколько она хрупка. Оскар опускается на колени рядом с ним, и на мгновение в этом нет ничего жестокого. Он наклоняется и целует Ландо в горло, медленно и неторопливо. Затем челюсть. Ключицу. Полосу голого живота, которую не покрывает свитер. Дыхание Ландо слышно сбивается, его руки дёргаются в траве, словно он не знает, схватить его или замереть. — Ты... — начинает Ландо и обрывается на собственном дыхании, когда Оскар тянет свой рот ниже, губы чиркают чуть выше линии V. Он мычит в кожу, звук, от которого его мальчик дрожит. — Теперь тихо? — шепчет он, прижимаясь к его животу, зубы скользят, не кусая. — Разве ты не хотел, чтобы я заметил свитер? — Хотел, — Ландо запрокидывает голову в траву, глаза закрыты, рот открыт. — Я хотел, чтобы ты посмотрел, я знал, что ты приревнуешь, я хотел, чтобы ты приревновал. Оскар тянет губы обратно вверх и шепчет: — Наглец, — прежде чем целовать вдоль его рёбер, медленно, уверенно, почти благоговейно шепча: — Мой. Мой. Мой. Каждое место, к которому он прикасается, вызывает тихий звук, каждый немного громче предыдущего, пока Ландо не начинает слегка ёрзать, брюки смещаются, бугорок против ткани невозможно пропустить. Он накрывает его ладонью один раз: твёрдо, намеренно, и Ландо ахает, бёдра дёргаются в его руку, прежде чем он успевает остановить себя. — Ты уже твёрд, — замечает он, улыбка в голосе, но не в глазах. Он сжимает ещё раз, достаточно сильно, чтобы Ландо захлебнулся звуком, затем отпускает. — А я даже не начинал. Он перемещается выше, одна рука ложится на грудь Ландо, прямо над сердцем. Свитер сминается под его запястьем. Большим пальцем он обводит один сосок, легко, почти насмешливо. Реакция мгновенна, он знал это, знал, насколько они чувствительны. Ландо выгибается, мягкий, непроизвольный стон вырывается, прежде чем он сжимает зубы на губе. В этот момент выражение его лица заостряется. Он ущипывает, внезапно и жестоко, пока Ландо не всхлипывает и не корчится в цветах. — Не смей, — говорит Оскар, презрение капает с его слов. — Не смей затыкаться. Я хочу слышать всё, что выходит из этого рта. Каждый звук. Каждый вздох. Каждую мольбу. Ландо ахает, затем смеётся, дрожаще и ярко, сорванец в нём отказывается исчезать. — Ты говоришь как... как злодей из фильма. Оскар только щиплет сильнее, оба соска сразу, пока тот не выгибается, метаясь в грязи, цветы раздавлены под его позвоночником. Стон, который вырывается из него, грязный и настоящий, достаточно сырой, чтобы заставить его покраснеть, даже когда он покидает его горло. — Вот, — говорит Оскар ровно. — Вот что я хочу. Мой хороший мальчик, громкий и честный. Он наклоняется низко, обхватывает дрожащие вершины ртом, дразня языком, затем кусает ровно настолько, чтобы тот снова вскрикнул, он всегда знал, как вызвать эти прекрасные звуки. Его рука находит линию V, тянется медленно, губы чиркают по коже, останавливаясь, прежде чем дать ему что-либо. Он уже дрожит, разрываясь между смехом, стыдом и беспомощными звуками, которые Оскар продолжает из него вытягивать. — Пожалуйста, — шепчет Ландо, пытаясь замаскировать это под смех. — Ты злой сегодня. — Злой? — Оскар поднимает голову, голос спокойный, почти нежный, что делает его хуже. Он наклоняется, пока его губы не коснутся блеска на рту Лана, не целуя его. — Нет, детка. Я терпелив. Я хочу сломать тебя, увидеть тебя всего глупого и пускающего слюни. Я ещё не закончил. Ландо стонет, наполовину отчаяние, наполовину веселье, крутясь в грязи, цветы испорчены под его спиной. Оскар просто улыбается, снова тянет руку вниз по его бугорку, сжимает ровно настолько, чтобы тот вскрикнул, и отдёргивает руку, прежде чем может наступить облегчение. Оскар не опускается ниже. Он остаётся там, где Ландо самый слабый, свитер скомкан под его подбородком, грудь обнажена небу. Его рука скользит по одному соску, большой палец обводит, давит, пока тот не становится твёрдым под его прикосновением. Затем он переключается на другой, медленно и лениво, словно у него целый день и некуда спешить. Звуки начинаются тихо, но он умеет слушать. Сбитое дыхание, то, как рот Ландо открывается на траве, самое слабое мычание, когда большой палец встречает кожу в нужной точке. Он вытягивает их, как ноты, обводя снова и снова, пока мычание не превращается в стон. — Вот так, — шепчет Оскар, его рот чиркает по груди, тёплый воздух заставляет кожу покалывать. — Мой красивый мальчик. Вот этот голос я хотел. Ландо запрокидывает голову, локоны тащатся по грязи. Его руки бесполезно дёргаются по бокам, пока он, наконец, не вплетает их в свои волосы, запутывая там, словно боится потерять якорь. Когда Оскар чиркает языком по твёрдой вершине, Ландо тянет бездумно, резкое маленькое дёрганье, которое заставляет его стонать на его коже. Этот звук заставляет Ландо всхлипнуть. — Сделай это снова, — умоляет он, голос срывается. Оскар выполняет, не любезно. Его зубы смыкаются вокруг чувствительной плоти, кусая достаточно остро, чтобы Ландо ахнул и выгнулся дугой, всё тело изогнулось. Он не успокаивает сразу; он тянет, удерживая сосок между зубами, пока его стон не становится сломленным и высоким. Только потом он отпускает, рот влажный над красной, укушенной кожей. Хватка Ландо в его волосах усиливается. Он тянет его ближе снова, отчаянно, и звук, который издаёт Оскар на этот раз, более грубый, наполовину рычание, наполовину стон, вибрирующий на его груди. Это сводит его с ума; он бьётся в траве, прижимая свою грудь, чтобы получить больше, чтобы удержать рот Оскара там. — Грязно, — бормочет Оскар, перетаскивая зубы на другую сторону. Он щиплет один сосок, пока обхватывает ртом другой, обрабатывая оба, пока они не становятся красными, твёрдыми и дрожащими под его прикосновением. Он тянет, растягивает, кусает снова, пока его голос не становится хором, запыхавшимся и мягким, стоны вырываются один за другим без формы, кроме нужды. — Пожалуйста, — ноет Ландо, долго и тихо, каждый мускул напряжён. — Пожалуйста, Оск... Оскар поднимает голову ровно настолько, чтобы посмотреть на него, глаза тёмные, губы скользкие от мучений, которые он оставил позади. Он осматривает картину: грудь Ландо — беспорядок из красных следов, соски пикообразные, свитер засунут под горло. — Это то, чего ты хотел, не так ли? — спрашивает он, голос острый от презрения и похвалы одновременно. — Выставить свою грудь напоказ, позволить миру увидеть? Этот глупый обрезанный свитер... — Он снова наклоняется, сосёт один сосок, пока тот не опухнет, затем отпускает с влажным чмоком. — Я должен написать это поперёк тебя. Собственность Оскара Пиастри. Прямо здесь. Слова бьют сильнее, чем укусы. Он издаёт всхлип такой долгий и громкий, что ломается на две ноты, звук, который пристыдил бы его, если бы он уже не был потерян в нём. Его бёдра дёргаются беспомощно, брюки напрягаются, тело умоляет о большем. Оскар тихо смеётся на его груди, злой и довольный. Он щиплет оба соска снова, жестоко, вызывая ещё один беспомощный крик. — Да, — говорит он. — Пой для меня. Пусть все слышат, кому ты принадлежишь. Руки Ландо сжимаются в его волосах сильнее, тянут, вытягивая стоны из собственного горла Оскара, резкие звуки, которые смешиваются с отчаянными криками, которые он вытягивает из него. Каждый укус оставляет вершины более твёрдыми, более красными, более острыми, пока его грудь не выглядит как холст рта и рук Оскара. — Ты хотел, чтобы на тебя смотрели, — бормочет он, лениво проводя языком по истерзанной коже, — но только я могу видеть тебя таким. Только я. Запомни это, когда я заставлю тебя умолять, ты мой, Ландо Норрис, они могут смотреть на тебя, но не могут иметь. Они могут жаждать, постить и делать видео о том, как хорошо ты выглядишь, но они никогда не увидят тебя таким. Мой. Ландо захлёбывается стоном, дрожа в траве, цветы сплющены под ним, свитер испорчен, грудь помечена и заявлена. Оскар опускается ниже между его бёдер, как молитва, которую он держал весь день, и прикладывает рот к треугольнику, который его сломил, мягкий, противный маленький срез кожи, который свитер оставляет обнажённым. Трава тёплая вокруг них, одеяло — мягкая подушка для спины Ландо на твёрдой земле, и свет заставляет всё светиться: вязка задрана высоко, чистый край мышцы, ложбинка, которая просто просит поклонения. — Ты такой самодовольный, — говорит он, не поднимая глаз, голос тихий, забавляющийся тем, как голодно это звучит. — Посмотри на себя. — Посмотри на себя, — отвечает Ландо, с ухмылкой, все зубы и проблема. — Ты действительно одержим свитером... Его единственный ответ — жар его дыхания и то, как он наклоняется, чтобы поцеловать выемку кости, где талия становится тазом, медленное прижатие, которое относится к этому месту, как к важному. Звук, который это вытягивает, — не смех. Это вздох, который он пытается проглотить и терпит неудачу. Он улыбается в кожу. Затем, низко, приложив рот к нему: — Нет, — говорит он, едва слышно. — Мне нравится, что он мне показывает. Я одержим тем, что мне принадлежит. Мне нравится, что я собираюсь с тобой сделать, как я собираюсь тебя сломать. Он не торопится. Он тянет язык вдоль линии, которая постоянно возвращалась на каждом экране, обводя от неглубокой части под рёбрами вниз, картируя ложбинку, словно проверяет старую тропу на изменения. Это благоговейно. Это собственнически. Это терпеливо, как терпелив прилив, неумолимо и уверенно. Он трётся носом о выемку над тазом и вдыхает, глаза закрыты, словно ему нужен запах так же, как и вкус. Мышцы мерцают под его ртом; тело под ним дёргается, размотанное ничем, кроме дыхания и внимания. Он одержим своим мальчиком. — Видишь? — бормочет он, губы двигаются во время разговора, слова чиркают по коже. — Это та часть, которая не принадлежала никому другому сегодня. Это та часть, о которой они только догадывались: как ты пахнешь здесь, среди всех этих цветов, мускус неизбежно пересиливает их. Солёность твоей кожи, как она ощущается после часов стояния на улице. Они никогда не узнают, у них никогда не будет шанса. — Поэтично, — приходит ответ, ломкий по краям сейчас, пытается быть храбрым и оказывается запыхавшимся. — Я должен льститься или... Резкий маленький звук обрывает его, когда зубы смыкаются, осторожно, над гребнем лобковой кости — не метка, пока нет, просто предупреждение. Он держит укус на сердцебиение дольше, чем нежно, затем отпускает и слизывает жжение, словно извиняясь и заявляя права в одном движении. — Закончи это предложение, — говорит он, всё ещё мягко, всё ещё вежливо, — и я сделаю твой следующий вздох мольбой. Тишина, кроме ветра, поднимающего край, и тихого, разбитого способа, которым он выдыхает через нос. Ухмылка пытается вернуться. Не совсем удаётся. Он трётся носом под краем свитера и мычит, довольный скачком, который он получает, затем кусает снова в остром месте встречи V и бедра, точный маленький щипок, который заставляет цветы шуршать под изгибом его спины. — Мой, — говорит он в кожу, словно телу нужно напоминание. — Мой ангел. На это слышен смех, мягче, чем раньше. — Ангел? Правда? Он отвечает, скользя одной ладонью вверх, под свитер, находя пикообразный сосок и катая его, нежно сначала, затем нет. Реакция мгновенная, беспомощная; звук, который вырывается, достаточно красив, чтобы его сохранить. Он щиплет, ровно настолько, чтобы предупредить. — Это то, кем ты являешься, когда позволяешь мне делать это, — говорит он, голос спокойный, большой палец обводит. — Идеально для ломки. Идеально для сбора обратно. Дрожь пробегает по нему, как признание. Он всё ещё пытается говорить сквозь неё. — Ты, ломающий меня языком и поэзией... Щипок усиливается; дыхание превращается в стон, который он не может скрыть. Он успокаивает ладонью над грудиной, укрепляя его, затем наклоняется, чтобы поцеловать V снова, с открытым ртом теперь, оставляя влажный жар там, где воздух будет его жалить. Он рисует треугольник своим языком, словно благословляет его, словно готовит его к чему-то, что знает только он. — Не испытывай меня, — говорит он, не злобно, и то, как слова чиркают по коже, делает их меньше похожими на угрозу и больше на обещание. — Я пытаюсь быть нежным. — Ещё один поцелуй в выемку. — Я пытаюсь быть медленным. — Ещё один укус, мягкий, прикосновение зубов. — Ты продолжаешь открывать рот, и я забуду, как быть нежным. — Ужасно, — говорит он, разрушенный и восхищённый одновременно. — Представь, как хороший, мягкий Оскар забывает, как быть нежным... — О, ангел, ты просто копаешь свою яму глубже. — И? Что ты собираешься делать, большой парень? Наказать меня? Может, в следующий раз мне стоит сделать съёмку с другим гонщиком, может, я попрошу Карлоса, посмотрим, как ты отреагируешь тогда. Ландо посмотрел на него исподлобья, он всегда любил бросать вызов Оскару, любил взгляд решимости в его глазах, плюс не вредило то, что Оскар злился каждый раз, когда он упоминал своего бывшего товарища по команде. Это был самодовольный наклон его рта, который сделал это. То, как он лежал на одеяле, как садовый нимф в обрезанном, блядь, свитере, бёдра разведены ровно настолько, чтобы искушать, не приглашая, цветы запутались в хаосе его локонов, словно он нарочно там валялся. Его блестящие губы были приоткрыты в смехе, наполовину вызов, наполовину дразнение, всё это пропитано той густой, сиропной самоуверенностью, которую он умел обращать в оружие. Он провоцировал Оскара раньше. Много раз. Он выторговал себе порки и оргазмы и ночи, когда его голос срывался на имени Оскара. Но сегодня он пересёк черту, которую не понимал. Сегодня он собирался узнать, что происходит, когда терпение ломается. Оскар замер. Полностью. Как будто время заперлось вокруг него. Его улыбка опала, словно сорванная маска. Челюсть сжалась. Его голос, когда он зазвучал, был настолько спокойным, что становился ужасающим. — Я собираюсь заставить тебя пожалеть, что ты не заткнулся десять минут назад, я собираюсь заставить тебя пожалеть, что ты только что пробормотал имя другого мужчины, пока мой рот на твоей коже. И он двинулся. Не быстро, не с яростью. В этом не было ничего беспорядочного. Это была худшая часть. Это было осторожно. Как прецизионная работа. Как отрывание лепестков от цветка, просто чтобы доказать, что ты можешь заставить его плакать.        Он потянулся вниз и схватил край свитера, дёрнул его вверх и через грудь Ландо одним жестоким движением, заставляя его руки подняться, зажимая их в ткани, скомканной вокруг его локтей. Рукава зацепились. Ландо ахнул от удивления, глаза расширились теперь, эта самодовольная ухмылка мгновенно растворилась. Хорошо. Оскар не говорил. Он не давал Ландо достоинства объяснения. Он просто двинулся ниже и схватил пояс брюк, потянул их вниз по ногам Ландо медленными, клиническими руками, обнажая белые трусы под ними. Бугорок уже был там. Оскар видел его в тот момент, когда Ландо вошёл в их кухню, как кот, добравшийся до сливок, бёдра качались, точно зная, что может сделать его тело. Оскар уставился на него теперь. Затем, без слова, не моргая, он наклонился и плюнул прямо на бугорок. Ландо вздрогнул. Рука Оскара последовала. Он накрыл его ладонью поверх трусов, медленно и наказывающе. Развёл пальцы широко и надавил сильно, не для того, чтобы принести удовольствие, а чтобы обозначить точку. Ландо выгнулся, не от восторга, а от отчаяния. Его бёдра дёрнулись инстинктивно, его бёдра напряглись. И этот звук, этот сладкий, задушенный вздох, который вырвался из его рта, когда Оскар не остановился, а просто надавил сильнее и потянул основание ладони вниз по промокшей ткани, — это был звук, который Оскар ждал. — Ты будешь лежать здесь, — сказал Оскар, тихо и плавно, — и ты узнаешь, что значит принадлежать кому-то, мне. Ты узнаешь, что происходит, когда ты произносишь его имя. Он не поднял руку. Он просто покатал ладонь, позволил ей обвести дёргающийся член, пойманный под тонким хлопком, и почувствовал, как Ландо дрожит под ним. — Ты думаешь, я не сделаю этого, — продолжил Оскар, его голос близко к горлу Ландо теперь, его дыхание горячее на его коже. — Ты думаешь, это игра, где ты капризничаешь, а я трахаю тебя как хорошего мальчика, и мы посмеёмся об этом позже. Но я тебя предупредил. Ландо попытался заговорить. Оскар шлёпнул его по члену сквозь трусы. — Заткнись. Рот Ландо закрылся. Его пальцы скрючились в одеяло под ним, ногти цеплялись за лепестки, траву и грязь. Раздавленные цветы пахли сладко и остро, как вино, забытое на солнце. Они запутались в его локонах теперь, в задней части его бёдер, в испорченном беспорядке белья под ним. Он не прикасался. Пока нет. Вместо этого он присел ниже, прижался губами к бедру Ландо и потянул их вверх с невыносимой медлительностью. Поцелуи, которые были слишком мягкими, чтобы быть добрыми. Он лизнул один раз по краю бедра Ландо, затем подул холодным воздухом, просто чтобы почувствовать, как тот вздрогнет. — Ты надел это, чтобы соблазнить меня, — пробормотал он. — Ты намазал губы блеском и вышел, словно хотел, чтобы тебя разглядывали, словно хотел, чтобы мужчины увидели, что моё, представили, что скрывается под этим, и имел дерзость прийти сюда, чтобы играть идеальную маленькую шлюшку, бормоча имя этого идиота. Теперь ты получишь то, что просил. Его голос не поднялся. Он опустился. Он упал в пространство между ними, как камень. — Я испорчу тебя сначала своими руками. Затем своим ртом. Затем я трахну тебя, пока ты не заплачешь. И всё это время я буду в одежде. Потому что ты не заслуживаешь видеть меня голым. Ты заслуживаешь лежать там, вытраханный и текущий, и знать, что мне даже не пришлось раздеваться, чтобы сделать тебя своим. Глаза Ландо затрепетали. Его дыхание споткнулось. Оскар улыбнулся, медленно и остро. — Посмотри на себя. Уже глупый. Я даже не вставил в тебя свой член. Он приложил один поцелуй к головке члена Ландо, затем слегка прикусил. Не чтобы пометить. Просто чтобы угрожать. Ландо ахнул. Его руки задрожали. Оскар встал, наконец, и перешагнул через него. Его нога надавила между бёдрами Ландо, ровно настолько, чтобы тот заёрзал. — Оставайся, если ты двинешься хотя бы на дюйм, ты сделаешь себе хуже. — Оскар оставил его там, запыхавшегося и невероятно твёрдого. Его сердце колотилось в груди, кровь приливала к члену. — Чёрт, — прошептал Ландо про себя, — на этот раз он это сделал. Он заставил Оскара потерять контроль, обычно он мог действовать на нервы и залезать под кожу, чтобы получить то, что хочет, но никогда так, он никогда не видел, чтобы Оскар сорвался вот так. Когда Оскар вернулся с бутылкой смазки, которую они удобно хранили в гостиной, Ландо затаил дыхание, пока тот снова опускался на колени, наклонился и заговорил прямо в ухо Ландо. — Ты будешь умолять. Ты будешь скулить, как сука в течке. И ты не кончишь, пока я не решу, что ты заслужил это. Его рука снова нашла член Ландо. Он погладил его один раз, медленно и полно. Затем снова, ещё медленнее. — Посмотрим, как долго ты протянешь. Посмотрим, почувствуешь ли ты снова потребность капризничать. Его глаза, которые когда-то искрились озорством, начали затуманиваться. Его бёдра дёрнулись шире, чем он хотел. Его губы дрожали между попытками улыбки и сломленным звуком всхлипа, который он не давал разрешения вырваться. — Оск, — попытался он. Мягко. Запыхавшись. Всё ещё наполовину играя. — Оски... Оскар не поднял головы. Он снова обхватывал ртом длину бедра Ландо, намеренно медленно, язык тянулся по грязи, поту и раздавленным лепесткам, словно это был шёлк. Единственная реакция, которую он дал, было мычание — низкое, насмешливое, вибрирующее ровно настолько, чтобы Ландо ахнул и выгнулся в него. — Оски, пожалуйста... Он сказал это тем капризным голосом, который у него появляется, когда ему в чём-то отказывают, а Ландо редко в чём-то отказывают, тем более его мужчина. Оскар поднял голову, не улыбнулся. Не моргнул. — Пожалуйста, что? — спросил он, голос плоский, обманчиво мягкий. Ландо прикусил губу. Его член тёк теперь, липкая влажность пропитывала уже влажный хлопок его трусов. Сад стал тёплым, слишком тёплым, солнце склонялось низко за решётками и бросало длинные тени на одеяло. Раздавленные цветы под ним пахли одновременно гибелью и цветением. — Пожалуйста, — выдохнул он, высоко и деликатно, глаза трепетали. — Дотронься до меня по-настоящему. Я... мне нужно это. Оскар рассмеялся один раз, резко и коротко. — Тебе понадобится гораздо больше, прежде чем я тебе что-либо дам. Он потянулся к запутанному краю свитера, всё ещё скомканному вокруг локтей Ландо с того момента, как он задрал его ранее. На этот раз он схватил оба рукава, дёрнул сильно и скрутил. Руки Ландо дёрнулись вверх и вместе. Свитер, обрезанный и растянутый, натянулся по его спине, связывая его запястья над головой грубым, но эффективным сдерживающим средством. Движение было резким. Не жестоким. Но и не нежным. И оно оставило Ландо задыхающимся, грудь обнажена, руки обездвижены, член напрягается против ткани внизу. — Ты хотел выглядеть как шлюха, — тихо сказал Оскар, откидываясь назад, чтобы посмотреть на него, — теперь ты будешь лежать как она. Беспомощный. Твёрдый. Болтливый. И задыхающийся от желания. Губы Ландо приоткрылись. Его грудь вздымалась и опускалась неравными волнами. — Я не хотел... Оскар двинулся так быстро, что это испугало его. Он опустился обратно на локти и прижал свой рот прямо к члену Ландо, всё ещё покрытому промокшей, липкой тканью. Он не сосал. Не целовал. Просто прижал, губы широко, позволяя жару своего дыхания пропитать хлопок, пока его язык чиркал, чиркал, чиркал прямо под поясом. Ландо ахнул, бёдра дёрнулись беспомощно. — Не смей, — прошептал Оскар, отстраняясь на волосок. — Ты потёрёшься об меня, и я заставлю тебя начать всё сначала. — Но... Оскар широко открыл рот и провёл языком по всей длине бугорка. Мокрая ткань прилипла к каждой вене, каждой пульсирующей точке. Стон Ландо треснул посередине, его запястья крутились против импровизированного сдерживания, бёдра дрожали. — «Пожалуйста, Оск», — повторил Оскар, насмехаясь над тоном. — «Дотронься до меня, Оски, я буду хорошим». Это то, что ты сказал в прошлый раз. Прямо перед тем, как проскулил во время оргазма и сказал, что этого недостаточно. Ландо моргнул, глядя в небо, слёзы начали жечь уголки его глаз просто от нужды. — Мне жаль, — сказал он, пытаясь снова. — Я не хотел этого. — О, а я хотел, — ответил Оскар. — Я имел в виду каждое слово. Каждый раз, когда я говорил, что сломаю тебя. Ты просто не верил мне. Он поцеловал головку снова, сквозь трусы, затем укусил — сильнее на этот раз, достаточно, чтобы Ландо вскрикнул. — Ты хочешь вести себя как похотливый сорванец, ты должен быть готов принять то, что с этим идёт. — Оскар... — ахнул Ландо. — Это не то имя, которое ты используешь, когда отчаянно нуждаешься, — сказал Оскар. — Скажи его. Ландо задрожал. — Оски... Оскар улыбнулся. Но это было не любезно. Он снова обхватил рукой бугорок, сжал медленно и туго, позволил большому пальцу кружить над головкой сквозь хлопок. — Ты уже звучишь лучше, — пробормотал он. — Как будто твой мозг начинает отключаться. Хорошо. Позволь ему. Позволь мне говорить за тебя. Он наклонился и снова обхватил ствол ртом, оставляя открытые поцелуи на каждом дюйме, пропитывая трусы, пока они не стали полупрозрачными от слюны и предэякулята. — Знаешь, о чём я думаю, когда слышу, как ты произносишь моё имя вот так? — спросил он. Его голос был словно шёлк, натянутый на лезвие. — Я думаю о том, как легко я мог бы разобрать тебя на части. Как я мог бы вдавить тебя в это одеяло, трахать тебя медленно, испортить твой голос, и ты бы всё равно просил ещё. Ландо заскулил. Громко на этот раз. Сломанно. Оскар лизнул полосу вверх по центру. Всё тело Ландо дёрнулось. Оскар шлёпнул его по бедру. — Не двигайся. Не раньше, чем я скажу. — Я не могу... Оск, пожалуйста, мне нужно. — Я знаю, — сказал Оскар, теперь гладя его ладонью, вверх и вниз, лёгким, как дыхание, касанием. — Я знаю, что нужно. Ты капаешь. Ты дрожишь. А я даже ещё не снял с тебя бельё. Он поднялся по телу Ландо и поцеловал его в губы. Медленно. Глубоко. Он не останавливался, пока Ландо не всхлипнул ему в рот, пока не почувствовал на вкус тот сладкий запах, в котором мог бы утонуть. Затем он прошептал в поцелуй: — Ты будешь мягким и покорным к концу. Ты забудешь своё собственное имя, прежде чем я позволю тебе кончить. Но ты запомнишь моё. Ландо застонал ему в рот. Оскар снова потянул ладонь вниз, достаточно медленно, чтобы почувствовать каждую дрожь. — Ты развалишься для меня. Прямо здесь, на этом одеяле, в окружении цветов, которые ты испортил своей сорванцовой игрой. И когда я закончу, ты поблагодаришь меня за это. Ландо кивнул, слишком далеко зайдя теперь, чтобы притворяться. Его запястья были связаны его собственным свитером. Его член дёргался, красный и опухший под испорченной тканью. Его голос был мягким и сладким, как сахар, сплошные всхлипы и влажные вздохи. А Оскар был далёк от завершения; что-то изменилось в нём, что-то в том, как он держался, в неподвижности, которая исходила от его позвоночника и плеч. Он не был зол. Он был контролирующим. Холодным, разрушительным, точным. Его глаза скользили по покрасневшему телу Ландо с чем-то, что было ближе к расчёту, чем к похоти, и от этого у Ландо перехватило дыхание. Он видел Оскара возбуждённым раньше. Видел его разрушенным, вспотевшим и отчаявшимся. Но эта версия — всё ещё одетая, всё ещё холодная — была другой. Это был не тот мальчик, который целовал его сквозь хихиканье или трахал его мягко и медленно в гостиничных кроватях. Это был мужчина, который решил, что Ландо его, и Ландо никогда не был твёрже в своей жизни. Чувство свернулось в его животе, как жар, поднимающийся слишком быстро. Оно распространилось по его конечностям, по груди, до самого затылка. Его запястья всё ещё были прижаты над головой в растянутых, запутанных рукавах испорченного свитера, и его бёдра были разведены так широко теперь, что его бёдра болели от этого. Трусы облепили его, прозрачные от слюны и возбуждения, хлопок присосался к его коже, как второй слой, от которого он умирал желанием избавиться. Оскар потянулся вниз и положил одну руку на внутреннюю сторону бедра Ландо. Просто руку. Даже не двигаясь. И всё тело Ландо содрогнулось от этого. — Ты знаешь, как долго я хотел сделать это? — сказал Оскар, голос достаточно низкий, чтобы отдаваться эхом по коже Ландо. — Не просто трахнуть тебя. Я имею в виду это. Раздеть тебя догола. Заставить тебя умолять. Показать тебе, кто ты на самом деле, когда перестаёшь говорить и начинаешь подчиняться. Ландо всхлипнул, голос был слишком тонким, чтобы сформировать слова. Оскар наклонился ближе, рот снова у его уха, дыхание, словно жар, поднимающийся от земли. — Ты ведёшь себя так, будто контролируешь ситуацию. Словно твоё тело твоё, чтобы им щеголять. Но посмотри на себя. Ты мокрый. Беспомощный. Связан своим собственным свитером, как шлюха, которую поймали за слишком грубой игрой. Член Ландо дёрнулся. Он не мог этого контролировать. Оскар заметил. — О, — сказал он тихо, теперь ухмыляясь. — Вот что тебя заводит? Когда с тобой говорят, как с вещью? Как с чем-то, что существует для моих рук, моего рта, моего члена? Ты насмехался надо мной, когда я назвал тебя ангелом, но я получаю такую реакцию, когда называю тебя шлюхой? Он потянул один палец вверх по передней части трусов. Жестокий, медленный мазок от основания до головки. Ландо застонал, его спина выгнулась с одеяла. — Пожалуйста, — прошептал Ландо, голос сломался на этом слове. — Оски, пожалуйста... Оскар цокнул языком. — Ты не можешь ничего просить, пока не будешь голым. И затем он сделал это. Ткань разорвалась с резким, уродливым звуком. Напряжение лопнуло, рукава распустились, и руки Ландо упали на одеяло, как у куклы, которой перерезали нитки. Холодный воздух ударил в его грудь и заставил его вздрогнуть. — Ты, болван! Мне нравился этот свитер! — Ландо сумел бросить на него раздражённый взгляд сквозь кипящий жар, который горел в его глазах. Оскар схватил его за запястья и положил их обратно над головой, твёрдо и окончательно. — Держи их там. Или я свяжу тебя по-настоящему. Я куплю тебе тысячу свитеров, не волнуйся, ангел. Ландо кивнул, глаза широко раскрыты, губы приоткрыты. Его голос исчез теперь, заменённый тем задыхающимся повиновением, которое жило между адреналином и возбуждением. Оскар осмотрел его. Волосы испорчены, губы опухли, грудь покраснела, трусы испорчены. Затем он потянулся вниз и разорвал и их тоже. Хлопок порвался с треском, который, казалось, отдался эхом по саду. Он разошёлся в его руках, словно всегда был временным. Ландо ахнул, когда ткань лопнула, оставив его голым, член тёк против его живота, бёдра дрожали. Оскар оставался там, где был. Полностью одетый. Тёмная рубашка облегала его предплечья. Пуговицы всё ещё застёгнуты, виден лишь серебристый кусочек его горла. Его ремень не тронут. Единственное, что он сделал, это потянулся вниз, расстегнул молнию на брюках и вытащил свой член. Дыхание Ландо перехватило так сильно, что он подавился им. Он уставился. Оскар не гладил себя. Не торопился. Он просто позволил ему тяжело лежать в ладони, толстому и покрасневшему, и ухмыльнулся, когда Ландо заскулил при виде. — Видишь, что происходит, когда ты держишь рот на замке? — сказал Оскар, голос, как мёд и угроза. — Ты видишь это. Но ты не получаешь этого. Пока нет. Он наклонился, позволил головке своего члена протащиться по животу Ландо. Просто мазок. Ровно столько, чтобы оставить жар на этом месте. Затем он отстранился и снова опустился ниже, на этот раз ртом. Не целуя. Пожирая. Он взял член Ландо в рот и соснул один раз, сильно, и Ландо вскрикнул достаточно громко, чтобы испугать птиц в живой изгороди. Затем Оскар отстранился и лизнул головку, язык дразнил кругами, ровно столько, чтобы довести его до грани, чтобы Ландо выгнул спину в удовольствии. Затем остановился. — Нет, — сказал Оскар просто. — Ты не кончишь пока. — Пожалуйста... пожалуйста... Оскар снова шлёпнул его по бедру. Бёдра Ландо дёрнулись. — Я сказал нет. Оскар снова погладил его, туго и быстро, затем отпустил в последнюю секунду. Смотрел, как всё тело Ландо выгнулось за этим. Смотрел, как его губы сформировали его имя без звука. — Ты мой, — прошептал Оскар. — Ты будешь лежать здесь и брать то, что я тебе даю, и ничего больше. Я буду держать тебя так часами, если захочу. И ты поблагодаришь меня за каждую секунду. Посмотрим, усвоишь ли ты свой чёртов урок, шлюха, ты никогда не будешь говорить о другом мужчине, пока лежишь голый подо мной. Ландо кивнул. Слёзы в уголках глаз. Член дёргается против живота. Оскар снова наклонился и лизнул полосу от основания до головки, затем поцеловал его бедренную кость, затем укусил. Голос Ландо сломался. — Ты такой горячий вот так, — прошептал он. — Чёрт, Оски, я так сильно хочу тебя, я хочу... я хочу... Оскар прервал его, накрыв его рот рукой. — Ты ничего не хочешь. Ты чувствуешь. Вот и всё. Ты лежишь там, и ты чувствуешь абсолютно всё, что я с тобой делаю. Он убрал руку. Ландо снова застонал. Высоко и сладко и разрушенно, музыка для ушей Оскара. Оскар лизнул его ещё раз. Затем снова. Затем соснул, медленно и глубоко, пока Ландо не затрясся под ним. Это была доминация. Это был мужчина, которому Ландо доверял всё, даже своё тело, даже свой разум. Потому что только Оскар знал, как разобрать его на части и сохранить его в безопасности одновременно. Только Оскар заставлял его чувствовать такое, только Оскару это дозволено. — Ты всё ещё хочешь быть сорванцом? — спросил Оскар, его голос — низкий скрежет жара по коже. — Ты всё ещё хочешь испытывать меня? Ландо покачал головой, губы приоткрыты, дыхание вырывалось неровными толчками. У него не было слов. Только мягкий звук, который застрял в его горле, где-то между стоном и мольбой. Оскар опустился на колени между его бёдрами. — Хорошо. Его руки устроились на коленях Ландо, раздвигая их шире с медленным, намеренным давлением. Он не спрашивал. Он не искал разрешения. Ландо давал его каждой дрожью своих мышц, каждым дёрганьем бёдер, каждым дрожащим вздохом. Оскар потянулся вниз, одна рука скользнула под Ландо, чтобы обхватить изгиб его задницы, пальцы раскрылись с тихим приказом. Другая рука двинулась медленно между его ног, протаскиваясь по скользкой коже, дразня ободок без давления, без глубины. Просто прикосновение. Просто угроза. Ландо всхлипнул. Его бёдра задрожали. Оскар улыбнулся, маленько и остро. — Посмотри на себя. Всё это только от моего голоса. Ты промок, дёргаешься, нуждаешься, а я даже не прикоснулся к тебе как следует. Он прижал один палец к входу. Ландо напрягся, затем мгновенно расслабился. Всё его тело открылось навстречу, дыхание перехватило в горле, словно он стыдился того, как сильно ему это было нужно. Оскар не стал проталкиваться. Вместо этого он тёр кругами. Дразнил. Позволял кончику давить, затем оттягиваться, снова и снова, пока Ландо не застонал вслух, вдавливаясь беспомощно в призрак давления. — Скажи это, — пробормотал Оскар. — Скажи, чего ты хочешь. — Пожалуйста, — ахнул Ландо. — Пожалуйста, Оск, пожалуйста... — Пожалуйста, что? — сказал Оскар, большой палец чиркнул по чувствительной коже и снова отстранился. — Используй слова, красавчик. Или я оставлю тебя так. Ландо всхлипнул, бёдра бесполезно выгнулись. — Хочу... хочу твои пальцы. Пожалуйста, Оски, пожалуйста... Улыбка Оскара расширилась. — Вот так-то лучше, ангел. Он протолкнул его медленно. Только один палец. Но этого было достаточно. Скольжение было гладким от того, насколько мокрым уже был Ландо, его тело сжалось туго вокруг него, поглощая его, словно он был создан для этого. Ландо застонал. Громко. Несдержанно. Такой звук, который не должен быть красивым, просто настоящим. Просто разрушенным. Оскар покачивал медленно, внутрь и наружу. Поверхностно. Дразняще. Нигде не достаточно глубоко. А затем он вытащил его. Ландо издал крик протеста, бёдра поднялись с одеяла. Оскар схватил оба бедра, развёл их шире, затем использовал свои большие пальцы, чтобы раскрыть его, грубо и широко и намеренно. — Посмотри на себя, — пробормотал Оскар, его голос горячий и жестокий и интимный. — Открытый для меня вот так. Готов к этому. Отчаянно желаешь этого. Ландо попытался говорить. Его голос сломался. Оскар наклонился. И плюнул прямо на него. Звук этого был непристойным. Мокрым. Резким. Оно капало вниз, грязно и скользко, и Ландо дёрнулся, глаза расширились, потрясённый стон вырвался из его рта, когда он корчился под тяжестью этого. Дело было не в слюне. Дело было в том, что это означало. В том, что это заставляло его чувствовать. Принадлежащий. Грязный. Желанный. Любимый. Оскар не дал ему времени прийти в себя. Он засунул два пальца на этот раз. Без предупреждения. Всё тело Ландо выгнулось дугой. Его рот открылся в безмолвном крике и протяжном «О-о-о». Оскар работал им, открывая медленно. Затем вовсе не медленно. Он резал пальцами, растягивал его шире, тащил их внутрь и наружу с влажными, скользкими звуками, которые наполняли воздух вокруг них. Каждое движение было целенаправленным. Жестоким. Вымеренным. И он промахивался мимо точки, каждый раз. Он чиркал мимо неё, как вызов, как охотник, кружащий вокруг добычи, никогда не давая ему достаточно, чтобы сорваться с края. Ландо рыдал теперь. Тихо, сначала. Только звук сбитого дыхания в его горле, только сломленное дрожание губ. Но это нарастало быстро. Он начал трясти головой, задыхаться, умолять. — Оскар. Оскар, пожалуйста. Пожалуйста, Оски... больно, мне нужно... мне нужно, чтобы ты... Оскар нашёл её. И врезал пальцами в неё, сильно. Ландо закричал. Его ноги забились, бёдра спазмировали, спина выгнулась так яростно, что его плечи оторвались от одеяла. Он захлебнулся собственным дыханием, его глаза трепетали, слюна скользила из уголка его рта, и он даже не замечал этого. Оскар продолжал. Он трахал его пальцами, три теперь, наказывающе и точно, колотя эту сладкую, опухшую точку внутри него снова и снова, пока Ландо не стал беспорядком под ним. Скулящим. Мечущимся. Беспомощным. Его живот сжимался туго, мышцы сводило, член не тронут, но тёк на его собственную кожу, каждый нервный конец вспыхивал одновременно. Слёзы текли по его щекам. Оскар не останавливался. Не замедлялся. — Ты так хорошо это принимаешь, — прорычал он, голос низкий и горячий и гордый. — Моя идеальная маленькая трахальная игрушка. Просто посмотри на тебя. Ты капризничал полчаса назад, а теперь ты пускаешь слюни, плачешь, дёргаешься, как грязная вещь. Ландо застонал громче. Оскар толкнул глубже. Его большой палец обводил ободок, пока его пальцы вбивались внутрь, снова и снова, жестоко и неумолимо, и Ландо рыдал от растяжения, жара и давления. — Сейчас кончу... сейчас... Оскар вытащил его. Прямо так. Всё тело Ландо содрогнулось. Он завыл. Отчаянно. Разрушенно. Его руки царапали одеяло под ним, пытаясь найти что-то, за что можно ухватиться, но ничего не было. Только трава. Только грязь. Только испорченные лепестки и тяжесть всего, что Оскар забрал у него. — Ты не кончишь, пока я не скажу, — сказал Оскар, голос резкий, как пощёчина. Ландо зарыдал сильнее. Его тело горело от пота. Его бёдра дрожали. Он не мог думать, не мог дышать, не мог чувствовать ничего, кроме боли внутри него и того, как его член пульсировал, не тронутый и яростный. — Пожалуйста, пожалуйста, я усвоил свой урок, пожалуйста, я никогда больше не скажу имя другого мужчины, пожалуйста, позволь мне кончить, Оскар, — сказал Ландо, метаясь, задыхаясь, как сука в течке. Оскар наклонился над ним. Поцеловал его в челюсть. Затем прошептал: — Ничему ты не научился, ты просто говоришь это, чтобы кончить, но ты кончишь, когда я позволю. И не раньше. Ландо кивнул, потому что был уже потерян, слёзы стояли в его глазах от фрустрации. Оскар развернул его без церемоний, не потому, что был жесток, а потому, что он ждал достаточно долго. Он перевернул Ландо грубым рывком за бёдра, потянув его вниз, пока его грудь не ударилась о ковру, а его зад не поднялся высоко в воздух, голый и разведённый, трепещущий и скользкий. Ландо беспомощно застонал от смены позиции, руки скрещены под грудью, лицо прижато боком к лепесткам и грязи. Его колени скреблись, пытаясь сохранить сцепление с тканью, пока его бёдра были широко разведены. Вес ковра, скомканного под его бёдрами, только усугублял ситуацию. Интимнее. Грязнее. Словно место уже было подготовлено для того, чтобы его разрушили. Оскар устроился позади него на коленях, спокойный и собранный, его поза доминировала над ним. Рука на спине Ландо была твёрдой, разводя его шире. Другая снова потянулась к бутылке со смазкой. Он вылил больше, чем необходимо. Целая дорожка его, горячего от солнца, полилась на вход Ландо, разливаясь и пропитывая пространство между его ягодицами. Звук, который издали его пальцы, когда вернулись, был мокрым. Постыдно мокрым. Чмоканье, которое отдалось эхом в воздухе сада. Ландо всхлипнул, ноги тряслись под тяжестью этого. — Слышишь это? — спросил Оскар. Его голос был тихим, но резким, как лезвие, прижатое к коже секрета. — Вот как звучит хорошая маленькая шлюшка, когда она открыта, течёт и готова к использованию. Он плюнул снова. Звук был резким. Грязным. Прямо на дыру Ландо. Затем снова. Пока всё не стало скользким, блестящим беспорядком. — Давай, — сказал Оскар затем, большим пальцем разводя Ландо шире, позволяя жару его слюны размазаться по смазке. — Скажи имя Карлоса сейчас. Давай послушаем. Ландо застонал в ковру, локоны сильно затряслись, когда он отвернул голову и прохныкал что-то сломленное и задыхающееся. Его пальцы впились в ткань. Оскар медленно улыбнулся. — Я так и думал. Два пальца вошли снова, глубоко на этот раз, направленные вперёд с жестокой точностью. Ландо вздрогнул со стоном, настолько сладким, что он треснул посередине. Оскар крутил, резал, вытаскивал только для того, чтобы снова вбить их обратно. Три пальца. Потом четыре. Ландо рыдал. Во весь голос. Трясся. Сломан. Оскар наклонился и лизнул его вдоль позвоночника, затем сел назад, потянувшись под него, чтобы схватить его член. Красный, налитый и подтекал на ковёр. Он погладил его один раз, медленно, как награда. Ландо ахнул, рот открылся, бёдра врезались вперёд в движение, затем Оскар остановился. — Ах, ах, — предупредил он, и резко шлёпнул член кончиками пальцев, Ландо вздрогнул, всхлипнув. — Ты не получишь этого, — сказал Оскар. — Если ты снова будешь ёрзать по ковру, я буду мучать тебя на грани ещё час. Он потянулся вниз и шлёпнул Ландо по дырке. Не сильно. Просто достаточно, чтобы услышать звук. Сладкое, мокрое сжатие, которое он выдал в ответ, Ландо застонал так громко, что это прозвучало как рыдание. — Ты хочешь кончить? — спросил Оскар. — Да, — застонал Ландо, голос высокий и сломленный. — Ты хочешь быть моей ёмкостью для спермы? — Да. Оскар скрутил пальцы и ударил по простате Ландо, всё его тело выгнулось. Он попытался закричать, но вырвалось только бульканье. Естественно, Оскар сделал это снова. — Скажи это. — Я... — ахнул Ландо, голова дёрнулась вверх, голос едва слышен. — Я твоя грязная маленькая шлюшка. — Снова. — Я... твоя... грязная... маленькая... шлюшка... — Громче. Ландо вырыдал это, лицо прижато к лепесткам, слюна текла из его открытого рта. Оскар провёл ногтями по спине Ландо, остро и медленно, оставляя красные следы от позвоночника до талии и бедра. Ландо вскрикнул, бёдра тряслись, член дёргался яростно между его ног. — Откройся для меня, — пробормотал Оскар. — Оставайся вот так. Моя собственная идеальная дырочка для члена. Он обвёл вход Ландо пальцами в последний раз, большой палец дразнил растянутый ободок, прежде чем схватить горсть волос Ландо, откинуть его голову назад и плюнуть ему в рот. — Проглоти это. Ландо сделал это. С мягким, сломленным стоном. Его глаза закатились. Его руки дрожали. Оскар положил ладонь между лопатками Ландо снова, вдавил его в ковёр. — Я не буду трахать тебя пока, — прошептал он. — Не пока ты не забудешь всё. Не пока ты не станешь ничем, кроме стонущей, разрушенной маленькой дыры, умоляющей о моём члене. Ландо кивнул, лицо в цветах, слюна снова текла с его губ. И Оскар, улыбаясь самому себе, начал снова. Пальцы глубоко, простата избита, оргазм отвергнут. Колени Ландо скользили по ковру. Его член налился кровью темнее, чем когда-либо. Его тело было трепещущим беспорядком из пота, лепестков, грязи и желания. И он всё ещё не кончил. Не раньше, чем Оскар разрешит.

***

Оскару потребовалось больше времени, чем он ожидал, чтобы осознать, что Ландо перестал говорить осмысленно. Он всё ещё стонал, всё ещё тёрся ни о что, всё ещё дрожал от каждого изгиба пальцев внутри него, но слова истончились, слоги смазывались в тихие, булькающие звуки. Его руки перестали цепляться за ковру и вместо этого сжались в кулаки, не сопротивляясь, не протягиваясь. Просто держались. Оскар остановился. Его пальцы замерли внутри его жара, вдавленные глубоко, а затем осторожно, медленно, он вытащил их. Звук, который они оставили после себя, был скользким, мокрым и открытым. Ландо тихонько заскулил. Не протест. Просто реакция. Звук, который его тело издало без спроса. Оскар позволил своим рукам упасть на заднюю часть его бёдер и наклонился вперёд, прижимая свою грудь к спине Ландо, позволяя ему почувствовать свой жар сквозь одежду, которую он всё ещё не снял. Он обвил руку вокруг живота Ландо и подтянул его, не сильно, ровно настолько, чтобы поднять его с колен на секунду, ровно настолько, чтобы удержать его. — Цвет, — пробормотал Оскар в затылок ему. Его голос был низким и уверенным, как якорь. — Поговори со мной. Ландо вздрогнул в его объятиях. Оскар чувствовал пот, впитавшийся в кожу, дрожь, всё ещё проходящую через его бёдра, сердцебиение, учащённо бьющееся под рёбрами. Он отстранился ровно настолько, чтобы отбросить локоны Ландо с его лица. — Цвет, — повторил он, теперь твёрже. — Давай же, ангел. Я держу тебя. Голос Ландо вернулся, сломленный и медленный. — Зелёный. Зелёный, Оски, обещаю. Оскар поцеловал его в висок. Мягко, осторожно, благоговейно. Контраст со всем, что он делал раньше, заставил Ландо всхлипнуть снова, тише на этот раз, ближе к рыданию. Оскар вытер слезу с его щеки подушечкой большого пальца, затем ещё одну, затем наклонил его голову, чтобы увидеть его как следует. Полосы грязи на лице Ландо заставляли его выглядеть как нечто, извлечённое из самого сада — дикое, разрушенное и настоящее. Лепестки всё ещё прилипли к его шее, спине, задней стороне бёдер. Его колени были стерты до красноты, кожа поцарапана о ковёр. и землю под ней. Красные следы, которые Оскар оставил ногтями, расцвели гневным румянцем по его спине и бёдрам. А его член, снова зажатый под собственным животом, был оттенка красного, которого Оскар никогда не видел раньше, налитый кровью и дёргающийся, мокрый от слёз, липкости и отказа. Но его глаза остановили Оскара. Зрачки были так расширены, что почти не осталось зелени. Только кольцо по краю, как мох, поглощённый тенью. Ландо моргал на него, ошеломлённый, рот приоткрыт и мокрый, язык покоился на нёбе, словно он забыл, как говорить. Оскар обхватил его лицо. Держал его нежно. — Всё ещё со мной? — спросил он. Ландо кивнул, медленно.       — Уверен? Ещё один кивок. Чуть быстрее. Затем он прошептал, голос высокий, тонкий и отчаянный: — Пожалуйста. Пожалуйста, продолжай. Я выдержу. Я хочу этого. Пожалуйста, Оск, пожалуйста... Оскар поцеловал его. Это началось мягко. Прижатие губ, которое должно было быть целомудренным, но не было. Не с его вкусом. Не с разрухой момента. Ландо всхлипнул в него, рот уже открыт, язык скользкий, жаждущий и беспомощный против языка Оскара. Он целовал, словно голодал по этому, словно не мог дышать без этого, словно не знал, где заканчивается он, и начинается Оскар. Оскар лизнул его медленно и грязно, отсосал его нижнюю губу, пока она не стала мокрой и опухшей, затем отстранился ровно настолько, чтобы говорить против его рта. — Ты идеален вот так, — прошептал он. — Вспотевший, ноющий и пропитанный моей слюной. Ландо вздрогнул. — Ты знаешь, как ты выглядишь? — продолжил Оскар, голос теперь нежный, благоговейный в своей грязи. — Лицо раскраснелось, губы мокрые, глаза совершенно убиты. Всё твоё тело умоляет об этом, даже без слов. Ты создан для того, чтобы принимать меня вот так. Ландо ахнул, попытался кивнуть, и Оскар поцеловал его, прежде чем он смог ответить. На этот раз было грязнее. Язык и зубы. Ничего деликатного. Просто рты, сталкивающиеся друг с другом в скользком, задыхающемся поцелуе, который пах нуждой, потом и всем тем, что они не сказали вслух. Оскар держал его за затылок, целовал его, пока Ландо не начал задыхаться, стонать, снова падая вперёд. Когда он наконец отстранился, Оскар обхватил его лицо и осмотрел его ещё раз: ресницы, слипшиеся от слёз, полосы грязи, ошеломлённая дымка в глазах. — Мой хороший мальчик, — прошептал Оскар, целуя уголок его рта. — Мой сладкий, грязный, идеальный мальчик. Ландо всхлипнул. — Пожалуйста... Оскар улыбнулся ему в щёку. Затем он позволил ему упасть обратно на ковёр, руки направляли его, бёдра подняты, ноги открыты. Он погладил рукой его позвоночник, не чтобы дразнить, а просто чтобы почувствовать его ещё один раз, прежде чем всё изменится. А затем он потянулся к своему ремню. Потому что теперь? Теперь Ландо был готов, и Оскар будет трахать его так, словно он принадлежит ему. Потому что так и было. Весь он. Каждое рыдание, каждый стон, каждый трепет того побитого, красного члена, всё ещё умоляющего о прикосновении.

***

Оскар вошёл медленно. Один долгий, растягивающий толчок, от которого руки Ландо заблокировались под ним, локти подкосились, челюсть раскрылась в беззвучном крике. Давление этого украло воздух из его лёгких, выдавило его назад задыхающимся стоном, который разбился о полотно под ним. Он был скользкий и открытый от всей подготовки, всё ещё дёргался от наказания, но то, как Оскар погружал в него свой член — медленно, глубоко, безжалостно — сузило его зрение, чёрные точки танцевали по краям. Он не мог говорить. Не мог двигаться. Только чувствовать это. Медленное, жестокое скольжение наполненности, владения, захвата. Оскар не остановился, пока не погрузился до основания. — Оставайся вот так, — пробормотал Оскар, голос низкий, благоговейный. Одна рука сжимала бедро Ландо, другая раздвигала его зад шире, наблюдая за растяжением вокруг него с тихим удовлетворением. — Лицом вниз. В грязи. На открытом воздухе, в саду, позволяя другим слышать, как хорошо я тебе делаю, ангел. Ландо беспомощно застонал, пальцы цеплялись за ковёр, траву, хоть что-нибудь. Оскар оттянулся на полдюйма и врезался внутрь. Ландо закричал. Его бёдра дёрнулись. Его пальцы скрючились в землю. — Ты одеваешься так, чтобы они пялились, — сказал Оскар. Ещё один толчок. Глубже. Жесточе. — Ты говоришь о других мужчинах, будто я не поставлю тебя на колени за это. Он схватил Ландо за бёдра и потащил его назад, насаживая его на свой член так сильно, что это выбило рыдание из его горла. Локти Ландо подкосились. Его грудь ударилась о ковёр с глухим стуком, рот открыт к лепесткам, поту и грязи. — Ты хотел этого, — выдохнул Оскар, его голос сломлен, но твёрд, всё ещё одет, всё ещё в контроле. — Ты хотел, чтобы тебя трахали, как вещь. Как мою личную маленькую дырочку. Его бёдра дёрнулись снова. И снова. Каждый толчок бил прямо по простате Ландо, неустанный, точный, словно Оскар пытался вырезать место для себя внутри тела Ландо. Словно он не собирался останавливаться, пока форма его члена не будет навсегда выгравирована в нём. Ландо не мог больше держаться. Его руки лежали бесполезно по бокам, дёргаясь, голова прижата к раздавленным цветам, слюна мочила ткань. Его стоны превратились в невнятные, полузадушенные рыдания. Каждый раз, когда Оскар врезался в него, всё его тело вздрагивало вперёд, только для того, чтобы быть оттащенным назад сильными, безжалостными руками. Оскар плюнул на его дырку в середине толчка, затем шлёпнул по ней. Звук был резким, непристойным. То, как Ландо сжался вокруг него после этого, заставило Оскара застонать вслух, голова упала вперёд на секунду. Вид этого — его член, похороненный в этой скользкой, дёргающейся дырке, красная кожа сжималась, словно хотела, чтобы её били — высушил ему рот. — Что бы они подумали, детка? — сказал Оскар, задыхаясь теперь, вбивая сильнее. — Если бы увидели тебя таким? Ландо застонал, высоко и сломленно. — Одурманенный членом в цветах, — прорычал Оскар, голос ломался во что-то более грязное. — Хнычешь, чтобы я сильнее вбил. Что бы сказал твой драгоценный Карлос? Хммм? Ландо тряс головой, локоны спутаны и мокры, тело податливое и трахнутое насквозь. — Всё ещё думаешь, что тот свитер был хорошей идеей? Ландо рыдал в грязь. Оскар потерял себя на секунду. Только одну. Он посмотрел вниз, где они соединились, на то, как дырка Ландо цеплялась за него, всасывала его, словно никогда не хотела отпустить, и что-то в нём сорвалось. Его бёдра покатились сильнее, быстрее, жестоко теперь, и он пускал слюни, почти задыхаясь от этого образа. От звука этого. Скользкий, мокрый хлопок их тел, сталкивающихся снова и снова, сломленные всхлипы из горла Ландо, грязные звуки, которые отдавались эхом по саду, как молитва, отвеченная на незнакомых языках. Ландо был разрушен. Разрушен и открыт, розовый по краям, в синяках местами, помечен в других. Его член был снова пойман под ним, подтекал, нетронутый, тёмный от отказа. Его колени скользили в грязи. Его голос едва был там. Оскар не остановился. Не дал ему передышки. Просто схватил его бёдра крепче, подтянул его снова и трахал его так, словно собирался испортить его для любого другого. И Ландо позволил ему, потому что не было никого другого, кто мог бы заставить его чувствовать так. Только Оскар. Он почувствовал, как тот осторожно вытянул свой член, почувствовал трение о свои стенки, почувствовал каждую вену от того, насколько сверхчувствительной была его дырка, и заскулил. Ландо вскрикнул, когда Оскар вышел полностью. Это было даже не слово, просто сырой, разрушенный звук из глубины его горла, полный неверия. Его дырка сжалась, открытая и пустая, дёргаясь, словно умоляла наполниться снова, потеря была достаточно острой, чтобы всё его тело дёрнулось. Он даже не попытался двинуться. Просто лежал там, задыхаясь в грязи, член дёргался о его живот, ноги тряслись, отпечаток члена Оскара всё ещё стучал сквозь него, как призрак. Оскар не ждал. Он зацепил руку за талию Ландо и перевернул его одним быстрым, уверенным движением. Это не было грубо. Это не было и нежно. Это было просто необходимо. Захват. Мужчина переворачивает своё собственное, чтобы посмотреть ему в глаза. Спина Ландо ударилась о раздавленные лепестки, испорченное полотно, песок и пот, и грязь, которые они создали вместе. Грязь протянулась полосами по задней части его бёдер, размазана по бёдрам и рёбрам. Его волосы прилипли ко лбу влажными, усеянными лепестками локонами. Он моргнул на Оскара стеклянными, опухшими глазами, губы приоткрыты и в синяках от поцелуев и рыданий, его грудь поднималась короткими, ошеломлёнными вдохами. Оскар наклонился, рот близко к его уху. — Я хочу видеть тебя, ангел, — прошептал он, голос сломленный и горячий, и полный чего-то более глубокого, чем похоть. — Хочу видеть твоё лицо, пока я вбиваюсь в тебя, пока я заставляю тебя кончить так сильно, что твой мозг вытекает из ушей. Хочу видеть прекрасного мальчика с той обложки. Ландо заскулил. Оскар потянулся к его бёдрам и поднял их, оттолкнул назад, сложив его открытым с практичной силой и благоговением. Он зацепил колени Ландо за свои плечи, прижал их тела близко, пока не было куда идти, нечего делать, кроме как принимать. Он даже не замедлился. Плюнул на свой член, густо и мокро, позволил ему стекать. Плюнул снова на дырку Ландо. Беспорядок этого смазал всё. Оскар не вытирал его. Он размазал его головкой своего члена, кружа, подталкивая, затем въехал и протолкнулся глубоко одним жестоким, идеальным толчком. Рот Ландо открылся в беззвучном крике. Растяжение казалось невозможным снова, даже после всего. Оскар был глубже теперь. Угол заставил это. Прижат прямо к той опухшей точке внутри него, которая заставляла его пальцы на ногах скрючиваться, а пальцы цепенеть о ковёр. Они застонали вместе. Один звук. Одно дыхание. Оскар остался близко. Нагнулся низко. Их лбы почти касались. Его член оттянулся на полдюйма, затем опустился снова медленно, глубоко и втирающе, словно вписывался в нечто священное. Ландо потянулся к нему вслепую. Царапнул его волосы. Схватил горсть и дёрнул его вниз, поцелуй не был сладким. Он был мокрым, грязным, отчаянным. Язык тянулся, рты открыты и трясутся, Ландо рыдал в него, словно не мог выжить без прижатия губ, слюны и дыхания. Оскар целовал его, как мужчина, который хотел бы жить в его рту. Ландо целовал в ответ, как мужчина, которому было плевать, если он утонет. Это было грязно. И это была любовь. Их зубы щёлкнули. Их носы стукнулись. Их дыхание перехватило между ними. И Оскар всё ещё трахал его. Глубоко, медленно, точно. Каждый толчок — заявление. Каждое движение его бёдер предназначено для того, чтобы сильнее надавить на то пульсирующее, болящее место внутри. — Ты мой, — прошептал Ландо ему в рот, дрожа теперь, слёзы в его голосе. — Мой... Оскар, я твой, я твой... чёрт... пожалуйста... Оскар поцеловал его снова, полно и сильно, затем оттянулся ровно настолько, чтобы сказать. — Ты всегда будешь моим, — сказал он, голос густой от чувства, густой от нужды. — Это тело, эта дырка, этот голос. Всё моё. Я никогда тебя не отпущу, Ландо. Я не могу. Мы навсегда, так, детка? Он сказал это, как обещание. Как молитву. Словно ему нужно было верить в это больше, чем во всё, что он когда-либо знал. Ландо плакал от этого. Настоящие слёзы теперь. Тихие и медленные, скользящие по бокам его лица в линию роста волос. — Навсегда, — задохнулся он, руки обвиты вокруг шеи Оскара, тянут его вниз. — Мы навсегда, Оск. Оскар поцеловал его в уголок рта, поцеловал след от слезы. Его бёдра двигались долгими, втирающими мазками теперь. Медленно, ровно и глубоко. Он держал Ландо открытым, член скользил по его опухшей простате с каждым оттягиванием и толчком. Каждый раз, когда Ландо сжимался вокруг него, это вытягивало стон из груди Оскара. Каждый раз, когда Ландо рыдал, он целовал его снова. Ландо был почти там. Почти потерян. Его голос был нитью стонов и сломленных маленьких криков, слова растворялись в бессмыслице. Его руки слабо царапали плечи Оскара, его грудь, его рубашку, пытаясь удержаться за что-то, пытаясь удержаться за него. Оскар поймал одно из запястий Ландо, прижал его над головой в лепестки и наклонился, пока его рот не оказался у уха Ландо. — Ещё нет, — прошептал он. — Не раньше, чем ты будешь умолять меня об этом. Хочешь кончить, скажи мне, как сильно ты этого хочешь. Ландо заскулил, голос ломался. — Пожалуйста, Оски, пожалуйста, пожалуйста... Оскар покатил свои бёдра глубже, головка его члена медленно тянулась по простате Ландо, втираясь, пока его глаза не закатились назад. — Используй слова. — Пожалуйста, пожалуйста, разреши мне кончить, пожалуйста, я не могу... я сделаю всё, что угодно, пожалуйста... Оскар улыбнулся ему в шею и потянулся вниз между их телами. Его пальцы нашли член Ландо, красный и скользкий от отказа. Он обхватил его рукой, держал неподвижно, лишь лёгкое сжатие у основания, чтобы Ландо ахнул и выгнулся. — Ты чувствуешь это? — сказал Оскар, его голос низкий и хриплый. — Вот насколько ты хорош для меня. Это тело. Этот член. Этот голос. Всё моё. Скажи это. — Я твой, — задохнулся Ландо. — Я твой, я твой, навсегда... Оскар поцеловал его. Сильно. С открытым ртом и мокро. Язык скользил в него, пробуя его на вкус, кусая его нижнюю губу, пока тот не застонал. Он не переставал двигаться. Его бёдра всё ещё вбивались медленно и глубоко, член тянулся сквозь Ландо, как обещание. Он прокатил сосок Ландо между пальцами, дёрнул его ровно настолько, чтобы тот ахнул, затем ущипнул, сильно. Ландо вскрикнул, тело выгнулось с ковра. Оскар втянул его нижнюю губу в рот снова, укусил её нежно, отпустил с мокрым звуком. — Ты кончишь мне в руку, — пробормотал Оскар, большой палец тёр по подтекающей головке члена Ландо. — И пока ты трясёшься и плачешь моё имя, я буду трахать тебя сквозь это. Ты понимаешь? — Да, — зарыдал Ландо. — Пожалуйста, пожалуйста... Рука Оскара двинулась теперь. Медленно. Жестоко. Дроча его долгими, намеренными потягиваниями. Его член никогда не переставал двигаться внутри, устойчиво и глубоко, втираясь в опухшую простату Ландо с каждым толчком. Комбинация была невыносимой. Ноги Ландо тряслись вокруг его бёдер, пальцы на ногах скрючивались в ковёр, его руки обвились туго вокруг шеи Оскара, как будто он мог там закрепиться. — Давай, детка, — прошептал Оскар, голос трясся теперь тоже. — Покажи мне. Покажи мне, как ты кончаешь для меня. Это было всё, что потребовалось. Крик Ландо сломался в его горле, всё его тело застыло. Его член пульсировал в руке Оскара раз, два, и затем он кончал, горячий поток по костяшкам Оскара, на свой собственный живот, на раздавленные лепестки под ними. Он рыдал сквозь это, громко, голос ломался на имени Оскара, глаза закатывались назад, тело билось и выгибалось под ним. Слова выпали из него бормотанием: «Оски, да, мой, твой, пожалуйста, боже» — без формы, просто звук. Оскар не остановился. Он продолжал трахать его, глубже теперь, бёдра двигались животным ритмом, член всё ещё вжимался в то сладкое, разрушенное место внутри. Тело Ландо содрогалось от постсудорог, его член всё ещё дёргался, его голос был мокрым всхлипом о шею Оскара. Оскар прикусил его плечо, заглушил стон в его кожу, и вбился в него последний раз, глубоко застыв там. Его сбившееся дыхание обжигало лицо Ландо, когда он кончил внутрь него, бёдра дёрнулись, член пульсировал, наполняя его глубоко и горячо. Он остался там, похороненный до основания, прижимая их тела друг к другу, пока не осталось пространства. Они оставались так долгий момент. Просто дыша. Пот и грязь, и лепестки, и сперма между ними. Ландо цеплялся за него, трясясь, обессиленный, губы прижаты к его горлу. Оскар поцеловал его ещё раз, медленно и грязно, языки всё ещё пробовали друг друга на вкус, слёзы и слюна смешивались. — В следующий раз, когда ты наденешь тот свитер, — задыхаясь, сказал Оскар, голос сломлен о рот Ландо, — ты будешь чувствовать, как я вытекаю из тебя весь, чёрт возьми, день. Ландо издал маленький, сломленный звук, слишком далеко ушедший, чтобы говорить, и просто прижался крепче. Его пальцы слабо впивались в рубашку Оскара, его ноги тряслись вокруг его плеча, Оскар позволил им упасть вокруг себя, мгновенно придвинувшись ближе и сжимая его талию туго. Оскар погладил его рукой по волосам, большой палец сметал влажные локоны со лба. Поцеловал его в висок. Поцеловал его в щёку. Продолжал целовать его, пока дыхание Ландо не замедлилось, пока дрожь не утихла, пока то, что осталось между ними, не стало лишь звуком сада в сумерках, запахом цветов и пота, и тишиной того, что его держат. Оскар остался внутри него, всё ещё твёрд, но смягчаясь, всё ещё глубоко, всё ещё там. Его ладонь нашла челюсть Ландо, наклонила его голову и поцеловала его снова. Медленно на этот раз. Нежно. — Ты мой, — прошептал он против его губ. — Мой ангел. Мой грязный, идеальный мальчик. И Ландо, дрожащий, обессиленный, глаза полуприкрыты и стеклянные, прошептал в ответ: — Навсегда, Оск. Оскар улыбнулся и поцеловал его в последний раз. — Навсегда, — сказал он.

***

Оскар не двигался сразу. Он оставался внутри, погребенный до рукоятки, держа Ландо так, словно слишком раннее извлечение могло разрушить всё. Его лоб прижимался к влажной коже шеи Ландо, его рот открыт к пульсу там, вдыхая его. Их груди поднимались и опускались вместе, всё ещё быстро, всё ещё дрожа, но уже замедляясь до чего-то более устойчивого, безопасного. Сад умолк вокруг них, только слабый гул почти ночных звуков в изгородях. Когда Оскар наконец вышел, это было нежно. Осторожно. Он извлёк себя медленно, не чтобы причинить боль, не чтобы шокировать, а просто чтобы Ландо почувствовал каждый дюйм ухода. Он уловил, как тело Ландо сжалось один раз, затем снова расслабилось, а затем последовал мокрый поток, горячий и густой, скользящий по задней части его бёдер. Оскар посмотрел на это. Действительно посмотрел. Его пальцы скользнули вниз, чтобы коснуться, размазать его по этой разрушенной коже, как доказательство, как подпись, которую он поставил единственными чернилами, которые имели значение. Ландо моргнул на него, глаза стеклянные и тяжёлые, губы в синяках от покусываний и поцелуев, всё его лицо раскраснелось от послешоков. Он не говорил. Ему не нужно было. Он выглядел абсолютно потерянным, абсолютно защищённым, абсолютно его. Оскар целовал его везде, куда мог дотянуться. Его челюсть, его горло, скользкую линию ключицы, метки на его груди. Он восхищался им открыто, благоговейно, тем беспорядком, который он из него сделал. Полосы грязи покрывали его бёдра, разводы грязи по его животу, поверх его бёдер, на толстом изгибе его ляжек, где ковёр соскользнул, и земля заявила о своих правах. Лепестки прилипли к его линии челюсти, волосам, покрасневшей шее. Его член и живот были испачканы его собственной спермой, размазанные и высыхающие, грязные и непристойные. Он выглядел так, словно катался по самой земле. Словно сад поглотил его целиком и выплюнул назад испорченным и сияющим. Он выглядел как нечто, что Оскар никогда не перестанет хотеть. — Мой грязный, запачканный мальчик, — прошептал Оскар на его кожу. — Боже, я люблю тебя. Он осторожно собрал его в свои объятия, баюкая его, как самое драгоценное, что он когда-либо держал. Ландо мгновенно обмяк в нём, тихие стоны выскользнули из его губ, его руки дёрнулись, чтобы удержаться, но бесполезно упали на грудь Оскара. Оскар сжал его крепче. Он прижал губы к макушке его головы и понёс его внутрь. Свет в ванной был мягким, золотистым, и Оскар посадил его на столешницу на мгновение, одна рука устойчиво на его талии. Он потянулся за бутылкой воды и открыл её, прижимая к губам Ландо. — Пей, детка. Ландо пил послушно, медленно, маленькими глотками, глаза полуприкрыты, его голова клонилась к плечу Оскара. Затем Оскар взял протеиновый батончик, развернул его, разломил пополам и поднёс ко рту Ландо. — Укуси. Мягкий надкус, медленное жевание. Ещё один глоток воды. Ландо смотрел на него с робкой улыбкой, затем спрятал лицо в шее Оскара, как ребёнок. Прижимаясь, втираясь влажными локонами под подбородок Оскара, вдыхая его. Оскар поцеловал его в висок снова. — Хороший мальчик. Ванна уже набиралась, тёплая вода наполняла её тихим гулом, капли ароматического масла закручивались на поверхности, высвобождая мягкий аромат, предназначенный для успокоения и расслабления ноющих мышц. Пока она набиралась, Оскар смочил тряпку тёплой водой и начал его чистить. Не спеша. Не деловито. Терпеливо. Нежно. Он стёр грязь с лица Ландо, вниз по полосам его шеи, по его груди, где красные следы всё ещё слабо светились от ногтей Оскара. Он осторожно вытер его живот, между бёдер, вниз по икрам, по коленям. Каждое проведение тряпки было медленным, любящим. Каждый взгляд его руки шептал: ты в безопасности, ты мой, ты идеален. — Ты был идеален, — пробормотал Оскар, пока работал, прижимая поцелуй к внутренней стороне его колена, прежде чем переместить тряпку вверх по его бедру. — Ты мой. Теперь ты в безопасности. Ландо не сказал ни слова. Только моргал медленными, мечтательными морганиями, его рот приоткрывался для дыхания, его тело обмякло и податливо. Иногда он улыбался робкими маленькими улыбками, словно смущаясь быть увиденным таким. В другие разы он снова прятал лицо в шее Оскара, прижимаясь к нему крошечными втираниями, которые казались благодарностью. Оскар целовал каждый раз. Его висок. Его щеку. Его влажные локоны. Наконец, когда ванна была полной, Оскар нежно погладил его по щеке. — Детка, можешь посмотреть на меня? Потребовалась секунда, но Ландо сделал это. Его глаза были широко открыты, зрачки расширены так сильно, что почти не осталось зелени. Он выглядел перемешанным, словно его мозг разобрали и собрали обратно только с одним словом внутри. Оскар провел большим пальцем по его скуле. — Это было хорошо? Я сделал тебе больно? Зашёл слишком далеко? Ландо медленно покачал головой. Ни слова. Просто мягкое нет, глаза мутноваты, но уверены. Оскар обхватил его щеку более полно, погладил линию его челюсти. — Ты чувствуешь, что хочешь поговорить сейчас, детка? Или ты глубоко в сабспейсе? Ещё одно покачивание головой. Ландо прислонился к прикосновению, поцеловал ладонь Оскара, поцеловал его запястье, затем посмотрел на него из-под ресниц с чем-то, близким к обожанию. — Хорошо, ангел, — прошептал Оскар, целуя его лоб. — Всё в порядке. Мы сможем поговорить позже. Давай, давай засунем тебя в ванну. Он поднял его снова, легко нёс его, его мальчик обмяк в его объятиях, но слабо цеплялся за его рубашку. Оскар шагнул в пар, осторожно опустил его в воду. Тело Ландо обмякло в тот момент, когда тепло окутало его, долгий стон вырвался из его горла, голова откинулась назад о край, глаза закрылись. Его руки, однако, слабо цеплялись за плечи Оскара, отказываясь его отпускать, свернувшись, как плющ вокруг камня. Оскар наклонился и поцеловал его в висок. — Я никуда не ухожу. Он подождал, пока руки Ландо смягчатся, затем отделился ровно настолько, чтобы сесть на край ванны. Он не стал снимать свою одежду. Ещё нет. Он хотел наблюдать. Ухаживать. Быть якорем. Вода плескалась о грудь Ландо, капли стекали по покрасневшей коже, которую Оскар заявил своей грязью, потом и спермой. Его ресницы тяжело лежали на щеках, его губы опухли, слегка приоткрыты. Его лицо обмякло таким образом, как Оскар знал — глубокий сабспейс, блаженно потерянный. Он тихонько напевал, когда Оскар смахивал влажные локоны с его лба, инстинктивно прижимаясь к ладони. Оскар снова окунул тряпку, отжал её и начал медленно вытирать его. Каждый взмах был намеренным. Благоговейным. Он начал с горла, сметая полосы пота и грязи. Через грудь, вниз к соскам — он задержался там на мгновение, нежный, где раньше был груб, большой палец чертил круги по вершинам, всё ещё чувствительным от его щипков. Ландо слабо стонал, скорее вздох, чем звук. — Ты идеален, — пробормотал Оскар, целуя уголок его рта, пока работал. — Мой идеальный мальчик. Он спустился ниже, через гребни его живота, вытирая полосы грязи, которые высохли резкими линиями, следуя за ними поцелуями: один на каждом ребре, один у изгиба его бедренной кости, один там, где его рука давила раньше. Ландо слабо ёрзал, робкая улыбка тянула уголки его рта, хотя его глаза оставались закрытыми. Пальцы Оскара опустились ниже, очищая между бёдер, двигаясь с бесконечной осторожностью там, где он был беспощаден. Он раздвинул его двумя руками, нежно обмыл его, даже прошептал извинения в тёплый пар, когда тряпка проходила по болящей коже. — Ты так хорошо постарался для меня, — прошептал он, прижимая поцелуй к внутренней стороне колена Ландо. — Теперь ты в безопасности. Когда он закончил, он снова ополоснул тряпку и протёр ею икры Ландо, его лодыжки, каждый палец ноги. Он поцеловал свод его стопы, прежде чем опустить её обратно в воду. Он сделал то же самое с другой, и к тому времени, как он поднял глаза, глаза Ландо были открыты, ошеломлённые, но достаточно ясные, чтобы найти его. Оскар улыбнулся. — Привет. Ландо моргнул медленно. Затем улыбнулся самой маленькой, самой робкой улыбкой в ответ, прежде чем уткнуться лицом в изгиб руки Оскара, словно не мог вынести, чтобы на него смотрели. Грудь Оскара раздулась. Он наклонился, прижал долгий поцелуй к его локонам, вдыхая слабый запах цветов и пота, всё ещё цепляющийся за них. — Боже, я люблю тебя так сильно, что ты даже не знаешь, — прошептал он. Ванна снова наполнилась тишиной, только капание крана и слабый звук движения воды, когда Ландо подвигался. Оскар потянулся за расчёской на столешнице и, медленными, осторожными движениями, начал распутывать его волосы. Он работал от кончиков вверх, терпеливо, никогда не дёргая слишком сильно. Веки Ландо снова закрылись, всё его тело стало тяжёлым в воде. Он выглядел почти спящим, но Оскар знал, что это не так. Он был в том тихом пространстве, где мысль уступила место ощущению, где слова не имели значения. Когда его локоны снова стали гладкими, Оскар отложил расчёску и провёл пальцами по ним, массируя его кожу головы. Ландо издал мягкий звук, нечто среднее между стоном и гулом, прижимая голову к прикосновению, как котёнок. Оскар улыбнулся. — Приятно? Крошечный кивок. Он наклонился и поцеловал влажные локоны. — Хорошо. Ты заслужил это. Они оставались так, пока вода не остыла слегка, пока губы Ландо не приоткрылись в удовлетворённом вздохе, его руки снова поднялись, чтобы слабо обхватить шею Оскара. Оскар прижал ещё один поцелуй к его щеке, затем встал, легко подняв его из ванны. Вода капала по его телу, текла по бёдрам, сбегала с изгиба его зада. Оскар отнёс его к кровати, уже застеленной свежими простынями, и осторожно опустил. Сначала он завернул его в полотенце, растирая его насухо, затем в мягкий хлопковый халат, свободно завязав пояс вокруг его талии. Он покормил его снова — ещё глоток воды, ещё кусочек протеинового батончика. Ландо жевал медленно, моргая на него, словно видел весь мир, сконденсированный в одного человека. Затем Оскар лёг рядом с ним, притянул его к своей груди, прижимая поцелуй за поцелуем к его лбу, его щеке, его рту. Ландо прижался ближе, спрятав лицо в шее Оскара, оставив робкие маленькие притирания к его коже. Его губы прижимались там, слабо и неловко, словно он целовал его в ответ, сам того не зная. Рука Оскара скользила вверх и вниз по его спине, успокаивая, прочерчивая линии, которые когда-то были грязью и потом, но теперь были просто мягкой кожей. Он шептал ему в тишине. — Ты был идеален для меня. Самый идеальный мальчик. Теперь ты в безопасности. Всегда в безопасности со мной. Ландо не отвечал. Он просто моргал медленно, робкие улыбки играли на его рту, затем снова поцеловал запястье Оскара, когда оно прошло мимо его губ. Оскар прижал его крепче. Ландо не говорил с тех пор, как вышел из ванны, не больше вздоха, не больше тех маленьких гудений, которые он издавал, когда Оскар целовал его или поглаживал рукой по спине. Его глаза были тяжелыми, стеклянными, дрейфуя в то тихое место и обратно, где от него не требовалось ничего, кроме дыхания. Теперь, однако, он моргнул, медленно, но целенаправленно, ресницы слиплись в комочки. Его губы приоткрылись, сухие, но розовые от поцелуев, и вырвался низкий звук, тише шёпота. — Оск. Оскар наклонил голову вниз, его рука смела влажные локоны Ландо со лба. — Я здесь, детка. Ландо тяжело сглотнул, голос хриплый, словно каждому слову приходилось пробиваться из разрухи, оставшейся внутри него. — Я думал, что хочу быть непослушным вечно, — пробормотал он, слова сломаны неглубоким смешком, который не достиг его глаз. — Я думал, это игра, понимаешь? Стонать имя другого мужчины, одеваться как шлюха... что, может быть, я буду продолжать тебя подталкивать, пока... пока, может быть, ты не сломаешься. И когда ты действительно сломался... — Он оборвался, прижав лицо к груди Оскара на мгновение, прячась, словно не был уверен, что сможет закончить. Оскар терпеливо гладил его волосы, ждал. Когда Ландо заговорил снова, его голос дрогнул. — Я не думаю, что кто-либо когда-либо заставлял меня чувствовать так раньше. Грудь Оскара сжалась. — Каким образом, ангел? Ландо отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. Его собственные глаза всё ещё были стеклянными, окаймлёнными красным, но достаточно ясными теперь, чтобы сиять чем-то хрупким. — Словно я потерялся, но был в безопасности. Словно я был в ужасе, но это было так чертовски горячо, потому что это был ты, Оск. Потому что я знал, что ты не дашь мне сломаться. — Он сильно прикусил нижнюю губу, глаза отскочили. — Я люблю тебя за это. Я доверяю тебе больше, чем кому-либо в этом мире. Он немедленно заставил Оскара замолчать своим признанием, его горло сжалось. Его тело всё ещё было тёплым после ванны, всё ещё податливым после того, как его трахнули насквозь и отмыли дочиста, но его голос, когда он вернулся, был устойчивее, чем раньше. — Знаешь, — пробормотал он, слова приглушены о кожу Оскара, — меня пугает, насколько сильно мне нравится отдавать себя тебе. Оскар погладил рукой его позвоночник, ладонь охватывала острые гребни кости и мягкую мышцу под ними, останавливаясь у прогиба его талии. — Почему это пугает тебя? — прошептал он, наблюдая за своим мальчиком с полным вниманием. — Потому что это ты, — прошептал Ландо. Его голос дрогнул, затем снова смягчился. — Потому что если бы это был не ты, я бы никогда этого не сделал. Я бы не позволил никому другому касаться меня так, как ты. Я бы не доверил никому другому сломать меня и собрать обратно. Это ты. Только ты. Оскар поцеловал влажные локоны у его виска, задержался там. — Вот как я знаю, что это не просто секс, — сказал он тихо. — Вот как я знаю, что это мы. Ландо наклонил голову назад ровно настолько, чтобы посмотреть на него. Его глаза были окаймлены красным, всё ещё стеклянные, но страх там был обнажённым, честным. — А что, если однажды я не смогу дать тебе это больше? А что, если однажды я буду недостаточно хорош для того, что тебе нужно? Оскар поймал его лицо в свои руки, прежде чем слова смогли укорениться. Он поднял подбородок Ландо и прижал их лбы друг к другу. — Ты уже больше, чем я когда-либо мог нуждаться, — яростно прошептал он. — Не потому, что ты даёшь мне в постели, не потому, что ты позволяешь мне разбирать тебя. Но потому, что ты — это ты. Потому что ты — Ландо. И я клянусь тебе, ничто сегодня, или завтра, или через десять лет никогда не заставит меня видеть тебя как недостаточного. Слеза скользнула по щеке Ландо, и Оскар поцеловал её, прежде чем она достигла его челюсти. — Посмотри на меня, — сказал Оскар мягко. Ландо посмотрел. Его ресницы были мокрыми, зрачки широкие, рот дрожал. — Ты не просто достаточно хорош. Ты — всё. Ты — мой ангел, мой проказник, мой лучший друг, мой дом. Ты мой. Слова раскололи что-то в Ландо. Его рот задрожал в смехе, хотя его глаза сияли свежими слезами. — Даже когда я, чёрт возьми, кошмар и говорю о других мужчинах, чтобы разозлить тебя? — Особенно тогда, — сказал Оскар, слабо усмехаясь. Он наклонился и поцеловал его снова, медленно и намеренно, его язык дразнил шов губ Ландо, пока тот не открылся, позволяя поцелую омыть их, как тёплая вода. Ландо таял в нём, вздыхая в рот Оскара, его руки обвились крепче вокруг его шеи. Когда они отстранились, Ландо спрятал лицо в груди Оскара снова, говоря в ткань. — Знаешь, что безумно? Даже когда ты плюнул мне в рот, даже когда ты шлёпнул меня и разрушил меня там, я чувствовал себя любимым. Каждую секунду этого. Это было грязно и унизительно, и это всё ещё ощущалось как любовь. Он наклонил голову, ровно настолько, чтобы поцеловать нижнюю часть челюсти Оскара. — Вот насколько сильно я люблю тебя. Горло Оскара сжалось. Он погладил волосы Ландо, прижимая его ближе. — Это не безумно. Это — мы. Вот кто мы. Он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ним глазами снова, его рука обхватывала линию его челюсти, большой палец мягко касался синяка, который его собственный рот оставил ранее. — Я никогда тебя не отпущу. Не после сегодняшней ночи. Не после никогда. Мы навсегда, детка. Губы Ландо приоткрылись, мягкий звук вырвался из него, почти рыдание, почти смех. Он поцеловал Оскара, неловко и мокро, затем прошептал против его рта: — Навсегда. Мы навсегда, Оск. Оскар поцеловал его снова, твёрже на этот раз, запечатывая слово между их ртами. Затем, с тихим стоном нежности, он прижал линию поцелуев по его щеке, его виску, его брови, словно клеймя каждый дюйм его обещанием. — Ты мой в саду, — пробормотал Оскар, целуя его линию волос. — Ты мой в грязи. — Поцелуй в висок. — На коленях. — Поцелуй в веко. — В чистых простынях. — Поцелуй в кончик носа. — В тихих комнатах. — Наконец, его рот на рту Ландо снова, глубоко и медленно. — Каждым способом, которым ты отдаёшь себя, ты мой. Ландо дрожал от этого, слёзы снова высвободились, но его улыбка прорвалась сквозь них, мягкая и сияющая в тусклом свете. Его руки поднялись, чтобы обрамить лицо Оскара, держа его близко, целуя его в ответ, пока слова перестали иметь значение. Когда они успокоились снова, Ландо прошептал единственное слово, которое имело значение. — Навсегда. Оскар прижал свой лоб к его лбу, их дыхание смешалось, их сердца замедлились вместе. — Навсегда, — повторил он. Они свернулись вместе теснее, тела прижаты от груди до колена, ничего между ними теперь, кроме кожи и дыхания. Ночь окутала их тихо и цельно, внешний мир далёк, неуместен. Здесь, в этой комнате, на этих простынях, было только это: два мальчика, которые сожгли друг друга дотла, которые построили друг друга обратно, которые нашли в разрухе самый мягкий вид дома. Последнее, что Ландо сделал, прежде чем сон завладел им, было вздохнуть в шею Оскара, шепча его имя, как молитву. И последнее, что Оскар сделал, прежде чем закрыть глаза, было поцеловать его локоны и прошептать в ответ. — Навсегда, ангел. Навсегда.